Глава 8. Караоке и слизни

Лучше всех умеют считать деньги бедняки. Ульн когда-то с досадой проронил это, и Тиналь с тех пор начал замечать страшную в своей безошибочности чужую способность определять сумму на слух, на ощупь, на запах. Мелочь в лодочке ладони Лиор дробно дребезжала, не потому, что ее было много, а потому, что Лиор перебирала монетки так и эдак, перекладывала из ладони в ладонь, ссыпала лишние в карман, хмурилась и вздыхала. Началось это упражнение в арифметике после того, как на темном горизонте показались огоньки города, и она спросила, сколько стоит въезд. Ульн раздраженно ответил: четыре медяка — три с человека и один за лошадь, и Лиор взорвалась: — Никогда не понимала смысл таможни! За что они берут деньги? Ведь это не их вещи, и не их транспорт… — Как и не твой, — Ульн не преминул напомнить, как она получила кобылу. — И везут не они… — не обращая внимания на его слова, продолжала возмущаться музыкантка. — Так за что? Не они будут пользоваться тем, что я везу с собой, они не покупают это и ничего мне не продают — так за что я должна платить?! Огневушка, поддерживая всадницу, заволновалась, и Лиор для острастки шлепнула ее по шее: — Нашла время! Еще пара таких пошлин, и продам тебя к Йиру! Тиналь предложил заплатить за них с Корой, но музыкантка тут же мотнула головой. — Когда за тебя платят, появляется раздражающее подозрение, что ты поклажа. И снова погрузилась в расчеты. Тин поморщился, стараясь не смотреть в ее сторону. Ему неприятно было видеть, как женщина считает последние деньги, в этом был какой-то укор и ему, и миру в целом. Само чувство нужды в деньгах было ему незнакомо до того дня, как он прибыл ко двору. В семье Ито никогда не чувствовали себя бедными, не оттого, что земли давали так много риса и ячменя, но из устройства их домашнего быта. Родители не считали, что на что-то не хватает денег, или по крайней мере не говорили об этом детям, жили просто и скромно, не отказывали в милостыне прохожим и в просьбах Тину с Минори. Но и они с сестрой никогда не просили многого, приученные к бережливости. То, что можно тратить больше, чем получаешь, оказалось для Тина одним из самых больших открытий в Нопаре. Ульн с его разумным подходом к тратам был скорее исключением. Но бережливость, доходящая до скаредности, у друга проистекала не от жажды богатства, а от страха бедности. — Зачем ее вообще устанавливают, эту пошлину? — снова пробурчала Лиор, уже убрав лишние деньги и оставив в кулаке на проезд. — Чтобы на нее можно было воевать. Или за нее, — сорвалось с языка Тина, и он сразу ощутил на себе внимательные взгляды Лиор и Ульна. Он только подхлестнул коня, уже жалея о сказанном. Если они спросят, как объяснять, что, когда армия возвращалась из Святого похода через взятые города, там уже была королевская пошлина на въезд. Они, конечно, поехали мимо городов в объезд, только припасы и фураж тонким ручейком стекались к их обозам из-за ремонтируемых после недавних осад стен, но сколько теперь путников там так же, как Лиор, отсчитывают монеты в казну королевства? Они не спросили, ни один из них. Переглянулись удивительно единодушно для людей, которые большую часть дороги ругались и спорили, и Ульн тут же начал вслух рассуждать о том, где лучше остановиться, какой постоялый двор в городе ему нравится больше всех и что там подают из еды. Не собирается ли Лиор выступить, раз ей так нужны деньги? Да, конечно — без энтузиазма отвечала она — если удастся договориться с трактирщиком, она с радостью подзаработает. А вообще ему всегда было интересно — Тин впервые узнал о таком предмете любопытства Ульна — что делают менестрели, уходя на покой? В смысле, кроме как проживают свои невиданные богатства? Говоришь, невиданных? Странно, потому что голоса старых попрошаек порой кажутся ему очень мелодичными… Когда они успели так спеться? Прошлой ночью, когда он чуть не задушил Ульна, или этой, когда Лиор снова не пожелала ночевать в каморке с Корой и пришла к ним? Сидела у стены, тихонько наигрывая на гитаре, без надрыва, как играла снаружи, а очень мягко, почти убаюкивающе. Несколько раз слышались странные звуки, будто не то прочищала горло, не то пыталась что-то выговорить и не могла, затихала на миг и снова продолжала. Дождь уже прекратился, но гитарные переборы, замысловатые и спокойные, снова оградили их от шума ветра и запахов дороги, от чужой жадности и глупости, от ненужных слов и нарушенных клятв. Как же сложно она играет, невесомо, неизъяснимо плавно, не крики струн — всего лишь шепот фонтана тенистым вечером в Эзаниме, возле которой собиралась армия перед походом. Тин провел там несколько дней, согретых еще не жалящим пустынным, а ободряющим солнцем, и улыбками местных, белозубых и немного нахальных — нахальнее улыбки Ульна, изрядно потравленной жизнью в королевстве. Там на площадях белели фонтаны, и ребятня обтрясала персиковые деревья, носилась по щиколотку в горячей пыли. «Прекращай, мы уснуть не можем», — вредным голосом Ульна заговорил один из мальчишек, подходя к фонтану. «Тиналь уже спит, посмотри», — прошептал в ответ менестрель, сидящий на бортике этого фонтана рядом с Ристаном Рербергом, привычно живым и скучным, но отчего-то болтающим бледными босыми ногами в воде. Должно быть, он улыбался, но даже во сне представить его улыбку не хватало воображения. «Тогда хорошо», — откликнулся мальчишка и уселся в пыль у фонтана рядом с менестрелем и Ристаном. Должно быть, ему тоже хотелось послушать. А еще спросить что-то важное у них обоих, и те переглянулись, засмеялись и принялись наперебой рассказывать, снова держась за руки, как тогда, на башне замка. Утром проснувшийся Тиналь обнаружил, что его спутники уже встали и быстро собираются. Подгоняемая Ульном Лиор огрызалась и попутно будила заспавшуюся Кору. Глаза у Лиор были запавшие, в темных кругах, а голос резкий и злой. Кора, выспавшаяся, свежая, терла лицо и кривила губки, норовя расплакаться от каждого окрика. До полудня облака попеременно уходили и возвращались, днем начало припекать. Лиор спряталась под капюшон, а Кора вжала голову в плечи. Им бы не помешал приличный привал, но Ульн ничего не хотел слышать, будто чувствовал, что они опаздывают. От Красного леса ехали без остановок, Кора к беспокойству Тина начала бормотать себе под нос. В седле она уже держалась увереннее, краснота лица перешла в простой румянец, но взгляд оставался таким же затравленным. Тиналю было жаль ее, как многих бессловесных созданий, не помнящих звука собственного голоса. В виду Герии голосов становилось все больше, у ворот их окружили многоголосые вопли: стражники досматривали какой-то большой обоз. На них, скромно передавших въездную пошлину, никто не посмотрел, но там Тиналь впервые ощутил, что за ними наблюдают. Это чувство всегда зарождалось где-то между шейных позвонков, поднималось холодной волной до затылка и расплескивалось оттуда по всему телу, напружинивая ноги и обостряя зрение. На главной улице, освещенной фонарями у домов и светящимися окнами, было людно, на них обращали внимание не больше, чем на любых других прохожих, и все же чувство не проходило. Ульн заспорил с Лиор о том, в какой трактир зайти, и Тиналь оборвал их коротким «Ближайший». Лиор только пожала плечами, а Ульн встревоженно взглянул ему в лицо: он тоже доверял чутью Тиналя, не раз спасавшему их. Такое доверие редко случалось в жизни Ито. Первый командир в Святом походе свысока посмотрел на Тиналя, когда он доложил, что лучше их разведотряду не размещаться на ночлег так близко к крепости, и с презрением отослал «ссыкло узкоглазое» обратно в штаб. Утром Тин узнал, что у него новый командир: прежнего вместе с отрядом окружили и вырезали прошлой ночью. В ближайшем трактире не было мест, во втором тоже, да еще и на фоне голосил какой-то менестрель, вызвавший у Лиор гримасу отвращения. В третьем и четвертом тоже было оживленно, в пятом, грязном и тусклом, трактирщик на предложение Лиор выступить только выплюнул: — Да ты баба! — Ничего от вас не скроешь, — покорно ответила музыкантка. — Проваливайте отсюда, — это уже им с Ульном, — своих потаскух хватает. Кора вспыхнула до корней волос и так закаменела спиной, что у Тина заломило плечи. Лиор, за день еще сильнее спавшая с лица, только пробормотала «Приму за комплимент». Где-то уже выступали, где-то нет, но постоялые дворы были забиты под завязку, даже когда путники сошли с главных улиц. Разъезжавшийся с королевского праздника люд, кто был мало-мальски при деньгах, предпочитал заночевать в городе. Таверна, в которую их привела Лиор, была далеко от людных улиц, Тиналь бы даже не заметил ее, пока не уперся в вывеску. В зале пахло если не вкусно, то по крайней мере съедобно, хозяин, прищурившись, внимательно разглядывал их, а, остановившись взглядом на Лиор, щербато заулыбался: — Как же, помню тебя, девонька! Ты с неделю назад у нас была, за еду пела! Веселая такая была, щебетала, как пташка, — добродушно усмехнулся он, доверительно повернувшись к Тину. Лиор еще сильнее посмурнела, но выдавила вежливую улыбку. — А сегодня у вас можно?.. — Отчего же нельзя, спой, как ты умеешь. А вы, господа хорошие, рассаживайтесь, вон, в зале несколько мест есть. Лошадок у коновязи оставили? Ну и славно… — Мы бы переночевать у вас хотели, — намного обаятельнее Лиор улыбнулся Ульн, выходя вперед. — Мы хорошо заплатим… Хозяин мигом огорчился: — Да все ж, буквально все занято, даже в сенях уже места забили. Но вы пока поплямкайте, а там покумекаем. «Плямкать» они устроились в углу, за кривовато сбитым столом с липкой столешницей. Кора на этот раз дрожащим голосом сама заказала еду, не доверяя спутникам, а Лиор, не дожидаясь еды, расчехлила гитару. Лицо ее по-прежнему не нравилось Тиналю: он чувствовал вину за то, что она не выспалась, и ясно видел, что на выступление сейчас ее подталкивает исключительно нужда, но никак не жажда внимания или славы. Заплетая в плотную косу свои темные с вкраплениями мелких косичек волосы, она дышала сосредоточенно и глубоко, как готовилась к прыжку в воду или долгому забегу. Когда она пошла к стойке, немного скованно, с замкнутым лицом, Тин услышал, как рядом зашевелился Ульн. Друг с любопытством, неожиданно жадным, следил, как Лиор расчищает себе место, выдвигает стул и усаживается на него боком с гитарой, нога закинута на ногу, из-под подола выглядывают штаны. В зале послышались смешки, кто-то примолк в ожидании выступления, кто-то, наоборот, заговорил громче. Тин нечасто видел выступления менестрелей, но полагал, что они должны быть веселее и приветливее с публикой. Лиор же просто начала играть, без тех мастерски сложных переливов, которые выдавала им, намного быстрее. Эту мелодию он когда-то слышал и узнал вступление песенки, но Лиор никак не запевала, и весь зал вместе с ним недоумевал, почему. Вступление оборвалось, началось снова, потом снова, и тут уже слушатели не выдержали. — Эй, девка, ты петь будешь? — крикнул ей какой-то крупный мужик, сидящий вместе с компанией неподалеку от них. Лиор, не прерывая игру, вскинула голову и с наигранным удивлением посмотрела на слушателей. — С чего это? Вы что, сами не знаете слов? В зале раздраженно зашумели, хозяин встревоженно вышел из-за стойки, грязное полотенце перекинуто через руку, руки скрещены. — Разве вы не знаете столичную моду? Я играю, а вы поете, — звонко и нагло крикнула Лиор. — Ну ладно, так и быть, подскажу вам первые слова. — Однажды летнею порой… — легко поднявшись со стула вместе с гитарой, она заговорила речитативом, приближаясь к самому возмущенному из посетителей. В лице — ни капли страха перед публикой, ни усталости, только веселая усмешка. — Пришел я к девушке одной, — недовольно, почти против воли пробасил мужчина. Лиор довольно кивнула и задиристо обернулась к остальным: — Что, больше никто слов не знает? В таверне повисла тишина. Тиналь приподнялся, готовый прийти ей на выручку, когда разозленная толпа набросится на нее, легкомысленную глупую девчонку, и тут же ощутил руку Ульна на своем плече. — Не надо, лучше посмотри, — потянув его обратно на место, зачарованно прошептал Ульн. И точно, вместо того, чтобы вышвырнуть наглую девку из зала, в ответ на ее призыв раздались робкие голоса. Конечно, все собравшиеся знали слова, они были несложные, песенка в этих краях была известной, а музыку им задорно наигрывала Лиор. — Сказал, что я здесь ни при чем, Что быть не можем мы вдвоем, Виновна в том моя семья, Она поплакала сперва, Ну а потом… Зал неровно, но вполне узнаваемо прогудел следующий куплет расхожей песенки, становясь все увереннее и громче, так что Лиор заиграла уже в полную силу: — Поймите, милые друзья, Не помогают мне слова, Разбила сердце мне она… — Не только сердце, — кто-то шутливо пропищал фальцетом, и зал грохнул смехом, набирая скорость: — Разбила печень и нутро, И нос, и ухо, и бедро, Плечо пришлось потом вправлять, Болит, как ни старайся. Лиор, тоже смеясь, будто заряжалась от них, трагично, с придыханием протянула: — А главное, а главное, разбила она мне… — Яйца! — в один голос бахнули слушатели, а Кора рядом подавилась морсом и закашлялась. Ей народное искусство явно было в новинку. — Душу, джентльмены, душу! — с шутливым укором сказала Лиор. — Давайте еще раз? Они выдали еще раз последний куплет, потом спели вторую песню, третью, а после им на стол принесли заказанную еду, и Тиналь сбился со счета, сколько еще времени скакала веселым беззаботным мотыльком по залу Лиор, так ни разу и не спевшая сама ни одной песни. Зал успел подохрипнуть, когда она дала им передышку, доиграв на гитаре окончание песни — сложно, быстро, искусно, как не играла ночью, левая рука бегала по грифу, едва не смазываясь в движении. Последний аккорд раскатился под крышей, и таверна взорвалась одобрительным гулом, посетители охотно расставались с монетками, а кто-то расщедрился и на предложения заработать больше, вежливо отвергнутые. На лавку Лиор опустилась совсем без сил, подтянула к себе миску с остывшим жарким и стащила стакан с морсом у пискнувшей Коры, не тратя сил на то, чтобы налить из кувшина свой собственный. — Столичная мода, м-м-м? — с издевкой поинтересовался Ульн. — Или кто-то не умеет петь? — Заткнись, — с полным ртом прочавкала Лиор в ответ. На изможденном лице не показалось ни малейшего удовольствия от еды, она просто кормила тело, мыслями пребывая где-то далеко. — Я вижу, продажа лошади отменяется? — Ульн не оставлял ее в покое, его глаза насмешливо щурились, как у сытого кота. — Откладывается, — на этот раз девушка не стала язвить, а только вздохнула с облегчением. Ульн задумчиво водил пальцем по столу, собирая вместе крошки. — Знаешь, что ты сейчас делала? Такое раньше было, до Катастрофы. Называлось караоке. Если бы он оторвал взгляд от стола, заметил бы, что Лиор впервые за день внимательно посмотрела на него. — Правда? — со странным выражением спросила она. Глаза ее смеялись. Ульн кивнул и, как всегда, когда речь заходила о прошлом, заговорил быстро и увлеченно: — Играла музыка и показывали слова, а люди пели, глядя на них, как на подсказки. Наверняка были менестрели, кто так и выступал. Лиор, улыбаясь, приподняла брови. — Вживую не играли. Это делала специальная техника… машина. — Компьютер? — выпалил Ульн, глядя на нее. Тиналь бы спросил на его месте, откуда она это знает, но он не любил истории о старом мире и не собирался вмешиваться в разговор. — Угу, — Лиор прикусила губу, будто сдерживала смех. — Но и вживую бывало так, что музыканты на концерте замолкали и предлагали залу спеть отрывок за них или вместе. Сияющий Ульн хотел было спросить что-то еще, но девушка уже вернулась к еде, неряшливо набивая рот ложка за ложкой. Несмотря на неплохой ужин, вопрос с ночлегом оставался нерешенным. Хозяин таверны снабдил их парой адресов, где сдавались комнаты, и теперь они, растянувшись цепочкой, пробирались по узкой улочке к ближайшему. Шедший первым Ульн сквозь зубы бранился, руганью обозначая грязь, камень или ямку на дороге, Кора за ним беспрестанно поскальзывалась, спотыкалась, натыкалась на Альяро и извинялась. Тин предпочел бы, чтобы оба молчали, как Лиор за его спиной, потому что он снова ощутил опасность, как у городских ворот, теперь еще ближе. Но на улице было ни души, а на перекрестках припозднившиеся прохожие шли по своим делам, пугались их компании и не настаивали на близком знакомстве. Впереди раздался очередной писк Коры, подвернувшей ногу, и Тиналь тут же толкнул ее вперед, убирая с траектории просвистевшего арбалетного болта. Схватил за потную ладошку и скомандовал: «Бежим направо, быстро!» Направо был проход на улицу покрупнее и многолюднее, проход, который над их головами прошило еще несколько болтов. Тиналь уже понял, что стреляли с крыш, и также понимал, что одновременно защищать спутников и охотиться на напавших он не сможет. А потому оставалось бежать, то и дело вздергивая на ноги падающую Кору, вслед за Ульном. Тому не нужно было ничего объяснять, он просто бежал, быстро, легко, почти бесшумно. Кора всхлипнула еще раз и все же упала, но уже на шумной улице, под недоумевающими взглядами прохожих. Она ничего не понимала и смотрела на Тиналя так, будто подозревала его в плохой шутке. Но ему было не до шуток. Тин оглядел ее, Ульна — оба целы, потом обернулся, чтобы осмотреть Лиор, и замер. Позади никого не было.

***

Александр услышал голос слуги сквозь сон: низкое шмелевое гудение, слишком далекое, чтобы шевелиться. Но вскоре оно переплавилось в головную боль и разлилось тонким слоем по черепу, вырисовало из нее портрет Ганса — за последний год мальчишка резко подурнел и погрубел, а с хозяином стал обращаться и вовсе по-хамски. Какая-то жидкая растительность на подбородке, недоусы над постоянно поджатыми губами… Александр промычал в отвращении и уткнулся в подушку. Даже такому идиоту, как Ганс, должно быть понятно, что не стоит будить хозяина, когда он прилег какой-то час назад. — Господин… Ах да, как он мог забыть, что это семь лет назад, когда он взял его в дом, Гансу хватало почтительности, а теперь она куда-то выветрилась из его головы. Но ничего, Александру не привыкать воспитывать слуг. Только вот начнет он попозже, когда будет чувствовать себя… слово куда-то запропастилось… да, хорошо. — Господин, вас зовет отец. Срочное собрание. Этот мерзавец посмел дотронуться до него, нет, даже посмел тормошить! Да еще и уклонился от оплеухи, что разозлило Александра настолько, что он попытался открыть красные отекшие глаза. Безуспешно. — Т-ты… тварь неб-благодарная, с-сволочь, уличный… Пока Александр педантично перебирал свой словарный запас, в руки ему была всунута кружка холодной воды, потом стакан с какой-то вонючей соленой гадостью, потом его вздернули на ноги — вот еще одно подтверждение того, что слугу пора менять, ребенком он не смел обращаться с хозяином, как с кулем муки. — Г-где эт-та? — спросил Александр, не открывая глаз, чтобы не начинать утро с мерзкой рожи Ганса. Тот грубо выкручивал его руки, вставляя их в рукава. — Н-н-н… Ний-я… Не то чтобы он хотел сейчас видеть свою жену — она тоже сильно подурнела и застроптивела — но порядок есть порядок. — Госпожа Нийя уже в большом зале. Вот тут глаза пришлось открыть, насколько они позволили. Это вполне объяснимо, в смысле сложности с пробуждением: за окном стояла глухая ночь, разумеется, благородным господам не пристало бодрствовать в такое время. Они имеют полное право лежать в кроватке со свежими простынями, на взбитой подушечке, желательно не в одиночестве… И до этого тоже вправе проводить время, как им будет угодно, даже и за бокальчиком вина в приятной компании. — Ч-что? Ч-что она там забыла? — вернулся мыслями к жене Александр, потому что дело для него всегда стояло на первом месте. К тому же дело общее, всего ордена, пусть цель эта когда-то казалась недостижимой. Вслух он об этом, конечно, не говорил, он ведь был одним из самых самоотверженных членов ордена. Кто еще рискнул бы совершить то, что поручили ему? Кто еще согласился бы жениться на черной жрице? По легенде, если тебя поцелует черный жрец, на том месте прорастут розы, прямо сквозь тебя. А розы, они, знаете ли, колючие, не считая прочих неудобств от их прорастания внутри. И вот где он теперь. Все они. Что толку было с его храбрости, если она оказалась не той? И, уж конечно, винить в этом его было полным скотством. У подвигов что, теперь есть срок давности? Если он был героем девять лет назад, он герой и теперь, могли бы и послушать его. Но нет, его отец ждал так долго, что начал сходить с ума, раз стал верить бабским словам. Пусть думают, что она девять лет спустя «нашла» свою сестру, пусть думают что хотят. Александр давно чувствовал запах дерьма от отцовских собраний, но до таких оскорблений отец еще не доходил: позвать в ближний круг женщину, к тому же его жену… Он бы еще ее выродка взял. — П-подай мне умыться, Ганс, — приказал он, поднимаясь. — Штаны наденьте, — противным голосом ответил слуга. — И я Грег. Ганс, Грег, да хоть Густав — кого интересуют имена слуг? Тем более таких уродливых. Александр как мог быстро шел по коридору к малому залу — могли бы и ровнее полы сделать, бездельники. Ганс, слава богу, вспомнил, за что ему платят, и подставил плечо, неожиданно широкое, какое-то деревенское, с душком пота и дешевой еды. Александр прикрыл веки, чтобы его снова не замутило. Почему все, кто окружает его, превращаются в уродов? Этот Ганс-Грег был таким хрупким и покладистым, когда он его купил, расторопным, легким и вежливым. С таким и в город было не зазорно выйти, сразу видно — слуга из приличной семьи, чистый, опрятный, с этими его кудрями, но ни в коем случае не распущенный. И она была красивой, точно была. Александр даже не мог сказать, что именно изменилось, просто на эту женщину он бы девять лет назад не взглянул. У нее было другое лицо и другой взгляд. Как же они смотрели на него, все они: Нийя, та долговязая девчонка, которую ее заставляли называть сестрой, и их мать. Бери любую, можно прямо там, или забирай с собой. Когда на тебя смотрят, как на своего спасителя, героя, идея жениться на самой опасной женщине в королевстве не кажется глупой. Она казалась такой… обычной. Все они, весь их дом. И вот — промашка. Нийя и впрямь была обычной. В отличие от своей сестры. Жена стояла неподалеку от отца, у черной колонны, но все равно слишком близко к магистру, чтобы это осталось незамеченным для кого-нибудь в зале. Стояла с этим ее постным выражением лица, блеклыми рыбьими глазами, желтеющей в разрезе платья тощей шеей. — Если вас блевать тянет, скажите сейчас, пока не вошли, — встревоженно зашептал Ганс, останавливаясь. От очередного замаха он уклонился, не выпуская из рук плечо хозяина, и требовательно кивнул головой назад. — П-покомандуй мне еще. Александр брезгливо вырвал руку и медленно отправился на свое место. Этот зал был так претенциозно похож на главный неф шурдстовского Храма Первой Милости, так высок и темен, что Александр ощущал себя в нем крошечным, почти ничтожным, а главное — совершенно ненужным. Как, впрочем, и везде. Нянька говорила, что в детстве его невозможно было приводить сюда — Александр впадал в отчаянный крик. Все думали, что от страха, но нет — просто от желания доказать, что он здесь, он слышен, он замечен. А вот когда в ответ прилетало равнодушное эхо — как вернувшееся письмо на лапке голубя, не нашедшего адресата — тогда Александр убегал в слезах, но с надеждой, что однажды, когда он вырастет, его услышат. Обязательно услышат. Жена наблюдала за его приближением с опаской, приятно согревавшей сердце: она все же помнила свое место. Остальные орденцы старательно обтекали его взглядами, делали вид, что все их внимание отдано речи отца, и все равно лица их выдавали. Опущенные уголки губ, поджатые подбородки, дрогнувшие брови таили презрение, удивление, даже замешательство. В зале плиты стали вовсе невыносимы, то и дело норовя вывернуться из-под ног, дрогнуть на стыке. Рука Ганса подхватила Александра в миге от падения на секретаря собрания и до колонны довела, не разжимая хватки, несмотря на попытки Александра стряхнуть ее. — Спасибо, Грег, — шепнула Нийя, и слуга неприлично заулыбался, закланялся ей, наконец пропустил затрещину от хозяина и отступил назад, за спины господ, где было его место. Вот теперь можно было оглядеться, рассмотреть подробнее собравшихся — или не делать этого, потому что, откровенно говоря, Александру не было дела до всей этой орденской швали. Собрание началось недавно, это было легко заключить по выспренному вступлению отца о значимости их общего дела, их роли в стране, вкладе в прогресс и прочей чуши. Мог бы и сразу приступить к делу, учитывая, что поднял людей посреди ночи. Или хотя бы собраться не в главном зале, а за столом в большой столовой. Но нет, отец стоял, и никто, даже престарелые члены ордена, не смел сидеть в его присутствии. У Александра уже ныли ноги, тело медленно обмякало, пронзаемое со всех сторон звуком. Голос отца странно раздавался в этом зале — оттуда, где он стоял, звук улетал вверх, ударялся в потолок и, подловато скользнув вниз по стенам, ударял слушателей в спины, бил по лопаткам, колол под коленями, пока не слабели ноги от повелительной резкости чужих слов. Александр ненавидел это в отце: любовь к истязаниям себя и других, которая не брезговала пытками даже самыми маленькими и тем не менее мучительными. Стой, когда хочешь сидеть, а может лежать, а может и вовсе бежать отсюда. Говори, когда хочешь молчать, молчи, когда невозможно сдержать слов, не плачь, когда из глотки вырывается скулеж, держись, когда белое лицо матери обрамляют мертвые лилии, но как ты смеешь не плакать на службах в Рождество и Пасху, на день святого Кая, который отмечается в день его смерти. Необоримая неуместность, от которой нет спасения, только кричать уже бессмысленно. Никто в зале больше не чувствовал этого. Выпучив глаза, они стояли, окаменевшие, пронзенные страхом. Из любопытства Александр прислушался. — Вы думали, что вас не найдут? Не поймут, что вы задумали? Что вы можете послать наемников через одного, двух, трех подставных лиц и выйти незамеченными? — гремел отец. — Единоличники вы, ренегаты или просто дураки, я не дам вам испортить все, когда мы так близки к цели. Терпение за многие годы истощилось, но разве вам мало того, что оно наконец вознаграждено? Жестом широким до театральности, но все равно ни капли не душевным, отец указал на Нийю, судорожно сглотнувшую. Покорность на ее лице то и дело сменялась неприкрытым страхом, который Александр с наслаждением впитывал зрачками. Вот кто славно подходил на роль невестки магистра, кто всегда делал, что говорили, не задавал вопросов, не испытывал неудобств, не жаловался и не кричал. Александру всегда было интересно, где же проходят границы смирения Нийи, он с удовольствием занимался их поисками и всякий раз вынужден был отступить, потому что тело ее не было так же неуязвимо, как характер. Тело было слабым, после свадьбы быстро вылинявшим из хрупкости в дряблость, кожа легко расцветала пурпуром, кости хрустко ломались. Такая послушная, удобная, она наконец была вознаграждена отцом за свою покорность, и что теперь? Стояла бледная до того, что выцветшие желтые кровоподтеки на шее казались нарисованными, на лбу выступили росинки пота, влажные руки трясливо комкали ткань платья. Александр не чувствовал раньше такой зависти к отцу, как в этот момент. Ему никогда не удавалось довести жену до такого жалкого вида, в который ее повергли несколько слов магистра. А ведь он ее хвалил. — Неуважение, — голос отца стих до обманчивого спокойствия. — Неуважение к своей сестре, совершившей то, на что ни у кого из вас не хватило храбрости. Ваша сестра нашла того, кого Орден искал много лет, искал безуспешно, отчаянно. Нашла — и поведала все нам, передала нам знание, чтобы мы использовали его разумно, в согласии с уставом нашего Ордена. И что же вы сделали? Поднявшийся под конец тирады голос оборвался острым вопросом, болезненно уколовшим затылок. Александр не знал, на кого направлен гнев отца, и кто послал каких-то наемников, видимо, за черной жрицей. — Она… она жива? — дрогнувшим голосом спросил кто-то из высших клириков Второй Милости, сухой желчный мужчина, которого Александр видел только на самых важных собраниях Ордена. Отец склонил голову, снова тошнотворно театрально, и после долгого молчания сказал: — Да. Нам повезло, что с нею были спутники, посланные нам не иначе как промыслом Господним. С ней Паладин Второй Милости, — тут отец уважительно кивнул вопрошавшему и стоявшим рядом с ним священникам в черных сутанах, — и какой-то бесстрашный менестрель, вступившиеся за нее. Александр отвлекся от ораторствующего отца из-за прерывистого вздоха рядом. Нийя, и без того бледная, смотрела на магистра безумными широко распахнутыми глазами.

***

Плащ, гитара и сумка — все, что осталось от нее, лежало на земле, не просохшей от вчерашнего дождя, в переулке, который был недостаточно темен, чтобы скрыть их. Резкий отпечаток ноги, узкой, девичьей, с квадратом каблука и строчкой по контуру. Носок смотрел в темноту, туда, откуда они пришли, где пахло влажной гнилой смертью. Должно быть, так Лиор нашла Ристана в галерее замка. Была такая же ночь — или Тиналь запомнил ее такой — лунная и теплая, парящая, липнущая волосами к затылку, и она шла этими самыми узкими ногами, с каблуками или без, Тин не помнил. Увидела ли она сначала обмякшего человека? Услышала его стон? Или поскользнулась на мокрой от крови плите? Это было важно, именно сейчас, когда он точно так же искал ее тело в темноте, почти сравнявшейся по непроницаемости с южной, неразбавленной предвечной темнотой. Ботинки лежали на земле неряшливой кучей, веревки шнурков растеклись по грязи. Неподалеку лежали два арбалетных болта. Тин несколько мгновений смотрел на них. Дернулись пальцы, от них прошла почти забывшаяся, оставившая его с месяц назад волна судорог по левой руке до локтя. Правая лежала на рукояти меча твердо и покойно. Еще не время для него. Никогда не время, но про это легко забыть, когда ты идешь по следу мертвеца. Дальше начиналась темнота между двух домов, почти сросшихся накренившимися стенами. Тин вошел в трухлявую арку, зашарил взглядом по земле у стен: отчего-то казалось, что она не будет лежать посередине, люди и в забытьи стремятся под защиту стен, даже таких непрочных. В арке оказалось пусто. И у следующего дома, и возле выхода из переулка, который он пробежал до конца и лишь тогда услышал наверху эхом собственных шагов чужие — легкие, разутые. Тиналь никогда не ругался дома и потом, наученный Ульном, делал это редко, без особого желания. В ругани не было ни смысла, ни отдушины. Но сейчас, глядя на силуэт улепетывавшей по крышам девушки, проронил несколько слов естественно, как выдох. Руки утратили всякое трусливое мешканье, легко втянули его на крышу, неожиданно добротную, черепичную, хранящую дневное тепло. Должно быть, бежать по ней босиком жарко. Тиналь обежал взглядом ту сторону, с которой бежала девушка, и не нашел никого и ничего. Обычная ночь обычного селения, несколько кошек, настороженно глядящих на него и дергающих хвостами. Никого, от кого стоило бы ее защитить. Он посмотрел в другую сторону, вслед ей. И тогда Тиналь понял: Лиор не убегала от нападавших. Она догоняла их.

***

В этот день орденцев ждало еще одно неприятное открытие, которое Александр сделал еще в детстве: этот роскошный мрачный зал был совершенно равнодушен к крикам. Они разбивались о стены, раскалывались на какие-то высокие, частые, полуживотные звуки и терялись в толпе, в которую сбился сплоченный ближний круг ордена и наблюдал, как уводят предателей. Руководил этим, как и всеми подобными делами, брат Стефан, невысокий, крепкий и равнодушный человек, в деловитой хватке которого было бесполезно вырываться. Магистр наблюдал за арестом с мягким отеческим укором, которого редко удостаивался его собственный сын. Александр смотрел из тени, как рокотливо перешептывались оставшиеся, не то в сомнении, не то в ужасе. Собрание в любом случае подошло к концу, пусть даже отец еще не озаботился объявить об этом. Он явно наслаждался представлением, в отличие от Александра, голова которого продолжала гудеть и перекатывать чужие крики от виска к виску. Не дожидаясь объявления роспуска собрания, он свистом подозвал слугу и двинулся обратно к себе досыпать. Коридор за время собрания заметно выровнялся, а пол перестал выворачиваться из-под ног. — Александр! Сиплый вопль пронесся по коридору навылет через голову Александра, пронзая затылок и глаза болью, и тот зашипел, зажмурился. — Чего тебе, Маттео? — не останавливаясь, Александр брел дальше по коридору. Когда-то они дружили, когда-то давно, еще до того, как отцы затащили их обоих в Орден. Затащили и бросили, не нужных ни им, ни самим себе. Александр почти не помнил, как выглядел Маттео, тот последние годы слишком часто ездил по поручениям своего отца, а Александр не любил бывать дома и редко заставал его возвращения. — Он увел вниз моего отца, — отрывистым шепотом отозвался Маттео за спиной, и Александр усмехнулся. Шепчет — значит боится. Боится магистра, боится доносов, боится своей тени, если она отброшена на камни их родового особняка. Вот до чего они все дошли с этой дикой мечтой о вечной жизни. Александру не нужно было оборачиваться, чтобы понять, как выглядел Маттео. Он слишком хорошо выучил, как выглядит и звучит страх, как он медленно вымывает из человека жизнь, уносит душу в ад, оставляя погасшую оболочку на месте по привычке ходить, есть, спать и дрожать от сквозняков, поднимаемых чужими словами и действиями. — И что с того? Ганса точно стоило уволить. Этот поганец наблюдал, руки в карманах, как его хозяина схватили за грудки и прижали к стене. У Маттео были черные безумные глаза, на сухих губах полоска подсохшей яростной пены. — Что с того? — выдохнул он в лицо Александру. Тот дернулся, уклоняясь от чужого дыхания, и Маттео еще раз впечатал его спиной в стену с глухим стуком. — Моего отца будут пытать, хотя знаешь что? Он ничего не сделал! — капельки слюны оседали на лице Александра. — Твоя стерва всем врет! Отец видел ее, говорил с ней! — К-кого? — Якобы черную жрицу. Помнишь, как Нийя ее описала? Мелкая, рыжая, выглядит моложе своих лет, глаза зеленые. Так вот: все вранье! Ее сестра не может выглядеть настолько молодо! И никакая черная жрица не будет такой идиоткой. Александр проморгался, стягивая с разных частей усталого мозга воспоминания. Он никак не мог понять, чего от него хотел Маттео. Чтобы он замолвил перед отцом словечко за Дитриха? Бывший друг, глядя на замешательство Александра, отпустил его и теперь стоял понурившись, будто исчерпал свои силы. — Так что теперь мне нужен ты и твоя напрочь проспиртованная память. — М-моя? П-память о чем? Глаза Маттео снова опасно блеснули. — Я же не… — Ты первый и последний видел ее. Видел сестру Нийи, как там ее звали. Мелкая девчонка в заросшем саду, наблюдавшая за ними с Нийей издалека, а потом исчезнувшая навсегда. Говорили, что она укрылась в Пятой Милости, говорили, что умерла там же от беспамятства, даже могилу ее осмотрели. — Д-да… Но это было давно, мельком. Я уже и не помню… Руки Маттео снова вцепились в ворот рубашки, но тут уже Ганс встрял между ними, отводя хозяина в сторону. — Как ты можешь не помнить, как она выглядела? Она правда рыжая? Не похожа на твою жену? — Да вроде темная была. И правда мелкая, плоская. А что волосы… Нийя сказала, что могла перекраситься. У Маттео вырвалось полурычание-полувздох. — Глаза какие? Их-то не перекрасишь. — Глаза?.. — беспомощно переспросил Александр. Кто вообще обращает внимание на цвет чужих глаз?

***

Лиор бежала легко и быстро, по черепицам на крышах домов и соломе, укрывавшей сараи, по пыли и лужам, оставшимся после дождя в водосточных желобах. Несколько раз спотыкалась, и Тиналь был готов увидеть ее ныряющей в темноту простенков, но она снова выравнивалась и продолжала бег туда, где мелькали две темные фигуры. Они были до странного невинны, даже не пытались отстреливаться, и Тиналь слишком хорошо понимал их мотив. Так и бежали втроем, вытянутым узким треугольником, перепрыгивали через коньки, едва касаясь рукой, огибали трубы, перемахивали с одного дома на другой, порой срывались и цеплялись за балконы, а потом снова появлялись на следующей крыше. Появление Тина не прошло незамеченным, но все трое были уже на пределе сил, чтобы ускориться. У Тиналя сил было достаточно, чтобы нагнать хотя бы Лиор. Шум ветра в ушах перетекал в шум в голове и обратно, а внутри бухало и переворачивалось что-то кровавое и уставшее от потерь. Тело больше не сотрясала дрожь, оно было сильным и крепким, но в этой погоне Тин отчетливо осознал, что зря его отправили с Ульном. Если он сейчас такой, что же будет, окажись на ее месте Альяро? Однако бесспорным достоинством друга было то, что он никогда бы не кинулся навстречу убийцам. Поэтому оставалось бежать за чудовищно бесстрашной Лиор, без сомнений, без страха, без надежды спастись обоим. Но так было лучше, чем жить, как ни в чем не бывало, так было честнее. Он ведь сто лет не бежал так, чтобы не в нападении или бегстве, не для того, чтобы убить или уберечься, а чтобы спасти кого-то слабого, прикидывающегося сильным и наглым, но слишком хрупкого внутри. Если для чего-то и дана ему сила и скорость, то для этого: чтобы бежать за кем-то спотыкающимся, за тем, на кого из темноты уже наставлены арбалеты, против которых все их зубочистки бесполезны. Темные фигуры впереди замедлились и остановились, а значит, ловушка скоро замкнется, а их прошьют арбалетные болты. Значит, нужно было бежать быстрее, чтобы уронить Лиор и закрыть ее собой. Тин слышал, как ударились колени и локти девушки о крышу, слышал глухой яростный стон и сильнее навалился на ее спину. Они были в бедном районе, все домики были одинаково низкими, а потому они были на виду. Спрыгни вниз, на землю — будешь отличной мишенью для стрельбы сверху. Заберись в дом — окажешься запертой в четырех стенах, загнанной жертвой. Лиор явно понимала это и боролась ожесточенно и безуспешно, горячая спина с черными косицами то и дело вздрагивала, руки скребли по соломе, ноги извивались в попытке достать его твердыми пятками. Тиналь всей грудью чувствовал, как заполошно бьется ее сердце. Ее «жертвы» медленно приближались к ним с арбалетами в руках, а вокруг из темноты появлялись все новые фигуры наемников. Сейчас Тин ничего не мог сделать со всей своей силой, ничего против наставленных арбалетов. Тут могли бы помочь только вещи того, прошлого света, про которые говорил Ульн. Они могли выпускать маленькие металлические шарики, которые летели с невероятной скоростью и пробивали человека насквозь, быстрее стрелы или болта. Но теперь такое оружие осталось в сказках, а все, что они имели — это меч и ножи. Про нож вспомнила и Лиор, отстегнула его откуда-то и попыталась ударить его исподтишка. Тиналь перехватил ее руку, клинок бесшумно соскользнул на солому и толчком был отправлен вниз, в темноту. Тихий звук, с которым он ударился о землю, внезапно успокоил Лиор. Она замерла под ним, загнанно и тяжело дыша. А потом хрипло заговорила: — Не смей… не дай мне умереть затылком к ним. — Ты умрешь, если поднимешься, — прошептал Тин в ответ. — Они все… все смотрели им в глаза. Я тоже… я давно хочу посмотреть… Он мог бы ей сказать, что это всего лишь лица наемников, смотреть в которые бессмысленно: там не найти ни ответов, ни сочувствия. Будь в ее голосе хоть одна истеричная нотка, Тин бы не поддался, оставил бы шанс выжить. Он с детства привык к мысли о смерти, так его учили, но Лиор — всего лишь женщина, а женщины о таком не думают. Вряд ли она собиралась так встретить конец, с незнакомцем, ночью, на крыше. И все же вот они вдвоем, ждут, а Лиор стряхивает его руки и приподнимается, умудряясь с колен смотреть на наемников свысока. Ее волосы были растрепаны, одежда в пыли и поту, но она смотрела вперед, как и он, и ждала смерти без паники и суеты. Они не пошевелились, ни один из них, когда ближайший наемник шевельнулся, и арбалет взлетел вверх.

***

Вера упала на влажный песок ничком, волосы пересыпались светлым песком, почти слившись с ним цветом. Глаза ее были закрыты, лицо так спокойно, будто она спала. Датарта знала ее всего пару часов, и те помощница Элмор была молчалива и задумчива. У нее было странное лицо, не мужское и не женское, с тонко вырезанным носом и бледным ртом, светлые волосы, неровно отстриженные ниже ушей, и длинное худощавое тело. Кай равнодушно сказал: — Именно так. Тут будет лежать один, тут второй и там остальные. А кто-то из воды не успеет выйти. — Можем найти место, где не будет морских ежей, — деловито предложила Элмор. Валь покачал головой: — Еще есть медузы, а их мы отогнать точно не сможем. — Да, в прошлый раз их не было… Для первого знакомства место не подходит. Расскажем про него позже. Элмор задумчиво догрызла абрикос и кинула косточку в воду, а затем протянула руки к Вере, но та отчетливо сказала: — Еще одну минутку. Глаза ее оставались закрыты. Элмор смотрела на нее, щурясь от солнца. — Лучше в Льере поспишь, помнишь, там гамаки между айвовыми деревьями развешаны. — И там тоже, — едва шевеля губами, пробормотала Вера. Элмор стянула с себя верхнюю тунику, свернула ее валиком и подложила под голову подруги. А потом своим пружинящим даже на песке шагом вернулась к делам. Никто из четверых ни малейшего беспокойства от падения Веры не проявил. Разбредшись по берегу с какими-то склянками, палочками, маленькими серебристыми шариками, они то и дело погружали их в воду и песок. Валь собирал ракушки и отловил одного крабика в прозрачный пакет, в другой отправился вытащенный Андреем из воды черный игольчатый еж. Был отлив, побережье усыпали зеленые и черные водоросли, раковины всех степеней сохранности и какой-то мелкий мусор вроде палочек и листков. Датарта впервые видела море так близко и еще не решила, как к нему относится: было в нем что-то одновременно неожиданное и такое знакомое, будто она всегда осознавала его существование, а оно — ее. Потому она смотрела на пенистую линию прибоя издалека, свыкалась с его назойливым шумом, спиной ощущая теплую неровность коры. Над ее головой чуть подрагивали от бриза пушистые игольчатые ветки — мягкие на ощупь, оставляющие смолистый пахучий след и посторонний морю запах на пальцах. — Что там с персиками, Валь? — с лица Кая не сходила хмурая настороженность. Ответила ему Элмор, вместе с Валем стоявшая рядом с деревом. Запустив тонкую иглу в кривоватый еще зеленый персик, оба смотрели на то, что называли дома планшетом: — Есть не стоит, а то будет как в позапрошлый раз. Помнишь, когда госпитализировать мальчика пришлось? Валь подошел к Каю, мягко переваливаясь в песке крупными ногами. — Ничего, в саду мэра есть отличные экземпляры, как раз созреют. Датарта не любила глупые вопросы и потому не задавала их сама, но ей все еще не было понятно, для чего они с раннего утра обходят город и побережье витым, неровным путем. Утром Елена коротко и сумбурно провела ее по дому, вывела на кухню. Там уже было четыре человека, троих из которых она видела вечером: высокий мускулистый мужчина с лысой головой и насмешливыми глазами, возле стула которого лежала крупная рыжая дворняга, толстячок с рассеянной, какой-то немного удивленной улыбкой, и Кай. Это имя Датарта слышала вчера всего один раз, но оно ввинтилось в память тревожащей занозой. В мужчине было что-то не от этого мира, не от человека. Дело было даже не в исключительной красоте, а в исходящем от его лица, фигуры, улыбки свете. На него хотелось смотреть. За ним хотелось наблюдать. Даже когда он касался серебристого высокого ящика в углу, или когда расставлял по столу тарелки с едой, или раскладывал приборы. Тем более его хотелось слушать, когда он обращался к ней. — Доброе утро. Что ты будешь есть? Кай совершенно точно не был человеком, и потому Датарта повернула голову к простой Элмор рядом. Та весело ответила коллеге: — Садись ешь сам, я ей и себе закажу сейчас. Почти вприпрыжку Елена подскочила к мужчинам, коснулась на повороте плеча Валя, погладила завилявшую хвостом собаку, помыла руки и, дождавшись, когда Кай сядет, ласково взъерошила его волосы, немедленно улегшиеся в прежнем порядке. — Я тебе тоже уже заказал. — О, спасибо! Датарта, будешь яичницу? Все еще не отрывая взгляда от Кая, Датарта кивнула. То, как вольно обращалась с ним Элмор, маленькая и смешная, казалось почти святотатством. Датарте было неловко и странно не находить сил оторвать взгляд от человека, стыдно перед всеми, кто это видел. Если бы они смотрели. Но никто не обращал на нее внимания большего, чем необходимо из вежливости. Четвертой за столом сидела Вера, хмуро уставившаяся в ядовито-зеленый прямоугольник в руках, на котором мелькали надписи и картинки. — Ну вот в итоге восемь мест, — буркнула она, нажала что-то, и над столом повисли прозрачные картины города и моря, небольшие и очень четкие. — Самые залайканные за пять лет. Датарте наконец удалось оторвать взгляд от Кая, и вполне надежно: разглядывание картинок захватило ее и унесло подальше от мужчины. Как же реальны были эти картины! Некоторые из них шевелились, какие-то вели себя примерно бездвижно, а вместе с ними и Датарта. Она не заметила, как перед ней поставили тарелку, как рядом на стул упала Элмор, как в воздухе запахло кофе. Ее почти возмутило равнодушие остальных. Валь сказал, неопределенно махнув рукой на серый ящик: — Я там морковь с сельдереем принес, думал, вы смузи захотите, а вы опять травитесь этой синтетической бурдой. Андрей отмахнулся и демонстративно допил свою чашку. Кай с улыбкой повторил вслух загадочное слово «Смузи» с видом припоминания. Элмор виновато приподняла плечи: — Прости, я на полжизни вперед моркови наелась. Как и Вера. Мы в пост готовы были душу за кофе продать. — Надо будет зайти в ту кофейню возле торговых рядов, — предложил Кай. — Да, я тоже о ней вспоминала, — улыбнулась Елена. Датарта почти с завистью смотрела, как сияние Кая рядом с Элмор стало еще ярче. — То здание обвалилось два года назад, — Андрей ткнул в одну из картинок, насквозь пронзая ее пальцем. — Вот эта заросшая статуя осталась в криминогенном районе, я еще прошлую смену опасался водить к ней. — Хорошо, уберем, — кивнул Кай, развеивая эти две картинки взмахом руки. — Вот на этот пустырь не пойдем, там самое цветение сейчас. — Боишься, что потопчут? — поддел Андрей. — Надышатся, и опять уносить придется половину, — поддержала Валя Элмор голосом сухим и отрывистым, без обычной шутливости. Эту картинку тоже убрали, и осталось пять. — Проверим их, — подытожил Кай, вставая слитным экономным движением. Датарта поняла, что еще не притронулась к своей еде: идеально круглой яичнице с овощами, глянцевевшими вокруг огненного глаза. В ней постепенно оформилась и затвердела мысль о неестественности происходящего. Слишком много странностей для ночи и утра. Датарта многое слышала про Эзаниму, говорили и про богатство, и про вольные нравы, и про особую любовь к прошлому. Попади она сразу, едва сошла с повозки, в их дом, не удивилась бы. Это было бы в порядке вещей: дома в богатом городе большие и чистые, люди в богатом городе красивые и великодушные. Но встреча с Сайфером случилась на исходе третьего дня, как она попала в Эзаниму. Датарта успела увидеть нищету и грязь рынков и площадей, услышать вонь улочек, поговорить с жителями, есть местную еду и знала: Эзанима мало отличалась от Сапии. — Представь, что тебе нужно убедить приехать к тебе в гости людей, которые все время зовут тебя к себе, — заговорил Кай. Датарта не сразу поняла, что он обращается к ней, а едва поняла, обернулась к нему. Он стоял, прислонившись к стене, так, чтобы ее видеть. — Мы хотим влюбить их в эту землю, показать, какой она бывает. — Считай, это наш долг хозяев, — улыбнулась рядом Элмор. — Так что ешь, день будет длинным. Вера уютно спала на песке, подложив ладони под щеку, Валь с Элмор просеивали песок, вытаскивая из его влажной темной глубины длинных червей. Меньше всего это было похоже на любование видами. Датарта, разморенная запахами соли и хвои, морским солнцем и жаром песка, перемешанного с красноватыми клочками коры, переборола свою непривычку лезть в чужие дела и осторожно поинтересовалась: — Что вы делаете? Она надеялась, что ее услышит только Элмор, но услышали все четверо, кроме спящей Веры. Они замерли, где стояли, и обернулись друг на друга. Молчаливо о чем-то договорились, и Андрей отложил свой планшет, подошел к ней, а остальные продолжили работу. — Играем в Умную Эльзу. Знаешь такую сказку? Датарта покачала головой. — Она про очень предусмотрительную девушку. — Только в начале, — вклинилась Элмор, не оборачиваясь. — Вот выйду я замуж, родится у меня сын, спустится он в подвал, упадет на него эта… Валь, что там было? Лопата? — Мотыга вроде бы. Елена, не поднимай камень, давай я сам. Я догадываюсь, кто там может прятаться. В голосе его слышалось предвкушение, а вовсе не страх. — В общем, убьется сын. Сидит и плачет, и остальные вместе с ней. — Наши гости очень нежные, Датарта, — присоединился к объяснению Кай. Почему-то Датарте показалось, что объяснение Андрея ему совсем не понравилось. — Наша обязанность — защитить их. Андрей поморщился и машисто зашагал наверх, с пляжа. — Дурак, конечно, и огурцом зарежется, но они не дураки, вот в чем дело. Мы не знаем, как выстрелит их разбалансированная иммунная система, отвыкшая от опасностей. Вы все равно не защитите их от всего. Они будут есть, и будут плавать, и спотыкаться, травиться, ловить анафилактический шок, получать отек Квинке, подцеплять местных паразитов и раниться. Кай промолчал, но его молчание будто подало остальным знак собираться. Элмор мягко дотронулась до плеча Веры. Та открыла глаза, не жмурясь, несмотря на палящее солнце. — Поспала бы по-человечески на базе. Сколько суток ты не спала? — Успею выспаться. Я тоже соскучился. Датарта заметила, что Вера то и дело чередовала в отношении себя женский и мужской род. Элмор посмотрела на подошедшую девушку и неловко улыбнулась. — Привычка. Хотя мне до сих пор совестно, что мы не остались женщинами, — непонятно сказала она, пока Вера отряхивалась от песка. — Тогда казалось, что слишком много трудностей, а теперь — что мы закрыли для женщин путь в профессию. — Сейчас трудностей не стало меньше, — отозвался Андрей, хотя Датарте казалось, что он слишком далеко от них, чтобы услышать. — И нужно быть безголовым, чтобы лезть в нынешнюю земную политику женщиной. Елена с Верой переглянулись без улыбки, будто продолжали какой-то давно начатый между ними разговор. Вера чуть склонила голову набок, глядя на удаляющихся мужчин с усталостью, почти с отвращением. Уголки губ Элмор слегка опустились вниз. Обе они — женщины-мальчики, подруги и коллеги, сейчас разделяли общую вину и боль. — Наше время еще придет, — шепнула Элмор. Вера упрямо мотнула головой, так, чтобы волосы завесили глаза, наклонилась вперед и, ссутулившись, пошла в сторону города. На них не обращали внимание на улицах, не больше обычного, как на группу бродяжек, но не нищих, особенно когда Кай дал монетку заинтересовавшемуся ими стражнику, а просто кочующих из города в город в поисках работы. Они были куда приспособленнее тех девочек, которые выходили, надев на себя весь местный гардероб. Старшие так сливались с этим городом, что были в большей степени местными, чем сами эзанимцы. Они шли мимо сидевших в тени домов калек и побирушек, мимо зазывных голосов торговок, огибали карманников, перешагивали ямы и мусор. К необычным запахам их металлических вещей в сумках принюхивались порой собаки и кошки и отходили, спугнутые рычанием Скипа. Короткая размолвка сменилась пустой болтовней: они слишком соскучились, чтобы долго обижаться друг на друга. Валь тихо сказал Андрею: — Я с тобой согласен, если что. Каждую смену одно и то же. Сначала боятся от синтезатора отойти, а потом сметают лабораторные образцы. — Фенхеля тебе все же было жаль, — констатировала Элмор, хихикнув. Валь покраснел совершенно по-женски, нежным румянцем на скулах. — Для тебя — не жалко, ты же знаешь. Солнце поднялось в зенит, когда в поисках укрытия от солнца они зашли в маленькую кофейню с садиком из айвовых и яблоневых деревьев, между которыми были расставлены столики и развешаны гамачки. Вера и правда легла в один из них и задремала, а остальные попросили кофе и расселись в этом их странном подобии порядка. Датарта привыкла в трапезной Храма, что за столом все сидят ровно, на скамьях, молча. Здесь же… так сидел только Валь. Элмор села на скамью полубоком, поджав под себя ноги и прислонившись спиной к Каю. Тот пристально разглядывал повозку на заднем дворе кормильни и вполголоса обсуждал ее с Валем. Валь механически отвечал ему про оси, а сам глазами обводил сад, пока его взгляд не упал на яблочное дерево. Поднявшись с лавки, он сорвал начавшее краснеть яблоко и отдал его Элмор. Та благодарно кивнула и сразу впилась в него зубами. Запахло яблочным соком, так, что рот наполнился слюной. Датарта сглотнула и отвернулась: хватит ей отбирать еду у Елены. Чтобы отвлечь себя, она стала смотреть на улицу, стремительно опустевшую: в полдень было мало желающих гулять по солнцепеку, все жались к похудевшим теням и фонтанам. Изредка мимо пробегали мальчишки, равнодушные ко всему, что выходило за рамки их мирка. Один из них привязывал какую-то гремящую погремушку к хвосту бродячей собаки, но Скип оскалился, подступив ближе к ним, и дети благоразумно разбежались. Андрей, оседлав край лавки, потрепал пса по холке и продолжил начатый по дороге сюда разговор: — Неудивительно, что новички рано смелеют. Здесь тепло и на вид безопасно. Если бы мы разместили базу на севере, было бы проще. — Чтобы они акклиматизировались всю смену? — уточнила Елена, которой нравилась Эзанима больше абстрактного севера. — Зато в холодное море не полезут в полынью, а если и полезут, не напорются на ежей или медуз. Вера извернулась в гамаке и свесила к ним голову. — Куда не полезут? — сонно поинтересовалась она. Андрей развернулся к ней всем корпусом. — Ты никогда не видела Северный океан? Или хотя бы замерзшие реки? Вера опасливо покачала головой и села в гамаке, опустив худые мосластые ноги на траву. — Как бы тебе объяснить, — прищурился Андрей. — Они похожи на очень жирный суп, когда остывает, и поверху застывает корочка жира, белесая такая. Так же выглядит лед. Если его проломить, внизу будет видна темная вода. А эти пробоины называют полыньями. — Отвратительно! — Нашел сравнение… Датарта внимательно слушала: она тоже никогда не была на севере. Реки из рассказа Андрея были одновременно малоаппетитными и какими-то загадочными. Она почти увидела перед глазами эту черную страшную воду, выглядывающую из пробитого льда. Она сама иногда казалась себе стоящей за такой же прозрачной преградой, отделяющей ее от текущей мимо жизни. В разгар возмущения им принесли кофе в маленьких ярко-синих чашечках, тарелочки с рассыпчатой халвой, орехами и сушеной хурмой. За столом началось движение: рядом с подвинувшимся Андреем присела Вера, а остальные на манер уличных наперсточников быстро начали переставлять угощения. Халва оказалась рядом с Валем и Элмор, орехи возле Андрея и Веры, а хурму поставили перед Каем. А потом, зачем-то сначала приподняв чашечки с кофе в центр, пригубили его. За невысокой барбарисовой изгородью снова пробежали мальчишки, из дома напротив выбрела согбенная старушка. Голова, обвязанная светлым платочком, меленько тряслась, тросточка дрожала в руках. Ей бы переждать солнцепек, но какая-то нужда заставила ее выйти из прохлады жилища, и теперь она щурилась сквозь слезы на ослепительную улицу. Отведя от нее глаза, Датарта подняла синюю чашку и тоже отпила темную жидкость. Она уже пробовала напиток в Сапии и не нашла в нем ничего, что объяснило бы его высокую цену: какая-то горькая запашистая субстанция с противным послевкусием. Здесь кофе был совсем другим. Раскрываясь пряной горчинкой, он раскатывался жарким пламенем по нёбу и возвращался теплотой по всему телу. Элмор, прикрыв глаза, низко замычала. — Кофе! Как же я по нему скучала… это эликсир жизни. Недаром его сохранили даже после… всего. Валь задумчиво принюхивался к чашке, перекатывал остатки напитка, едва не макал в нее палец. Вздохи Елены о чужой еде он явно принимал близко к сердцу. — Вот бы еще шоколад был, — мечтательно протянула она. Валь укоризненно вскинулся: — У меня всхожесть пшеницы в Лоуне падает, а тебе какао выращивать? — Да я же не прямо сейчас имею в виду… Когда-нибудь. Кай тоже, к слову, шоколад любит. Правда, Кай? — дразняще спросила она. Датарта не знала, что такое шоколад, и вовсе чувствовала себя здесь лишней, захожим зрителем, приглашенным поглазеть на представление пару часов и пойти по своим делам. Эти люди, чистые и красивые, были похожи на лицедеев, играющих так легко и естественно, как она не сможет, не столько потому, что они хорошие актеры, а из одного факта, что они — актеры, а для нее все серьезно, смертельно серьезно. Она всерьез голодала, и хоронила, и потеряла дом, и умрет тоже всерьез, а они — только подражают чужой смерти, раскидывая ноги-руки, а потом со смехом поднимаются и отряхиваются от песка, переговариваются «ну как, я хорошо сыграл?». На улице послышались высокие мальчишеские крики, им вторило женское причитание: старушка упала посреди улочки, нелепо выбросив руки, завернувшийся подол до колена открыл перевитую синюшными жилами ногу. Больше она не шевелилась, и из дома неподалеку к ней спешила босая женщина, молодая и растерянная. — Люблю, но он мне и синтетический нравится, — как ни в чем не бывало продолжали разговор за столом. — Это продукт не из первого списка. Датарта переводила взгляд с одного пятнистого от листвяной тени лица на другое: все они на мгновение стрельнули глазами на улицу и снова вернулись к своему проклятому кофе. Только Вера мимолетно, почти незаметно поморщилась и сразу же поднесла к губам чашку. Когда она отодвинула ее, на лице была прежняя сонная безмятежность. — Спрашивай, — жизнерадостно выпалила Элмор. Датарта поняла, что вопрос предназначен ей, когда все за столом уставились на нее. — Что? — растерялась она. Мальчишки позвали еще одного взрослого, и старушку уже поднимали не слабые женские руки, а крепкий мужчина, подхвативший ее на руки и занесший в дом. — Что захочешь. У тебя наверняка много вопросов. — Нет. Датарта никогда не была жадной до чужих тайн, особенно когда не знала, какую цену за них попросят. Кажется, они это поняли. Все пятеро весело переглянулись. — Мы не отдаем Валю на удобрение тех, кто узнал лишнее, — хихикнула Елена. — Правда?.. — невинно уточнил Андрей. — Те, кого вы ждете… Они люди? Так бывает с вопросами, которые прячешь слишком глубоко. Ты топишь их прилежно и быстро, привязываешь для надежности камни, прикрываешь другими вопросами, а потом в момент, когда не задал бы и вопросы более логичные, эти утопленники всплывают, почти выпрыгивают на берег, скидывая все наносное, и ты вынужден делать вид, что именно это и собирался спросить. На миг в горячем воздухе застыла тишина, будто весь город вместе с ней ждал ответ. — Да. Как и мы, — наконец мягко ответил Кай. — Но они очень долго жили далеко отсюда, а кто-то и родился там. Временами они приезжают сюда, чтобы вспомнить дом. «Как и мы» сказал он. Совершенные, чистые, прекрасные, равнодушные, загадочные. Одно непонятно: зачем им нужна она. Для чего ее забрал с ночной улицы Финн Сайфер?

***

Когда Ульну было шестнадцать, Крец впервые поручил ему серьезное задание: он был приставлен помощником к некому графу, страстному любителю артефактов старого мира. Кто-то через кого-то порекомендовал его графу как крайне смышленого юношу — и вот он два с половиной года ходил за ним слугой, секретарем и даже поверенным в некоторых сделках. Альяро был незаменим до тех пор, пока граф помнил его и себя самого. Тогда-то Ульн и понял значение слов, вычитанных в старой книге: «В моих краях, если хотят сказать о том или ином человеке, что он совершенно лишен ума, то говорят, что он лишен памяти». Взгляд начальника, по-детски прозрачный, неузнающий, стал одним из самых страшных воспоминаний в жизни Ульна. А потом он растерял свой жуткий флер, став одним из многих туманных образов в пылавшем от лихорадки мозгу. Ульн болел четыре дня, чередуя часы беспамятства с кристальной чистоты грезами о прошлом, которое ему прочили забыть навсегда. В мареве ночей, когда он метался, плакал, звал неизвестно кого, приходили голоса. Спрашивали, был ли он крещен, сколько провел времени с больным графом, есть ли у него родные в столице. А потом вопросы отдалились и сменились скучающим простуженным голосом, сказавшим от порога кому-то: «Господин, гроб готов». С минуты, когда он услышал это, Ульн пошел на поправку, и приходящую в порядок голову то и дело рассекали мысли: что стало с тем гробом? Кто его занял? Не разобрали же его обратно на доски и поставили забор? Этот гроб, всегда свежеоструганный, пахнущий деревом и ладаном, завел привычку навещать Ульна всякий раз, когда смерть подходила особенно близко. Пока его тело петляло и протискивалось в переулках, поторапливаемое резкими приказами Тина, одержимое нерассуждающей жаждой убежать, скрыться, мозг холодно интересовался, где его гроб. Он ведь его, под него заказан, по его мерке сработан, может в этом мире хотя бы гроб быть безраздельно его собственностью? И на кой ему сдалась эта груда деревяшек, когда от него отступил и рванулся обратно в темноту его лучший друг, сорвавшийся в погоню за никому не нужной девицей. Кинулся не раздумывая, ничего не говоря и не обещая, только сунул в руку Ульну ладонь Коры, ледяную и мокрую, и исчез. Кора, трясясь и всхлипывая, потянула его дальше по улице от страшного места, где их едва не убили. Она еще не растеряла пыла бегства. Ульн вырвал свою руку, и девчонка упала на землю, растянулась всем телом. Он не смотрел на нее, ему не было до нее никакого дела, ни до кого, включая убийц. Ульн только смотрел на узкую смрадную щель переулка, в ее темноту, и вспоминал, какое же он ничтожество в глазах Тина. Он ведь даже не подумал о том, чтобы бежать за Лиор, когда ее не оказалось с ними. А подумал бы — точно не стал ее искать. Точно не сейчас, может быть, утром прошел в этих местах, поискал тело, хотя и в этом не было смысла. Он никогда не был героем, и был уверен, что потому до сих пор жив. Только перед Тином было стыдно. — Я пойду за ним… — тяжело сглотнув, решился он. Говорил он это больше для себя, чем для Коры, чтобы своими ушами уловить безумие в этих словах. — Не надо! Пожалуйста! — пискнула девчонка и снова ухватилась за его руку, на этот раз за локоть, с цепкостью маленькой обезьянки, которых иногда заводили придворные. Будто он сам не знал, что не надо. Бессмысленно, глупо и отвратительно поздно. Кого он там найдет? — Там… там кто-то идет, — прошептала Кора, вжимаясь в него и глядя в темноту переулка. И правда, в отдалении медленно проступали серые тени, и по этой медлительности Ульн решил, что угрозы в них нет. Кто угодно мог идти этим переулком, какие угодно мужчина и женщина, даже если мужчина высокий, а из-за плеча женщины торчит что-то темное и продолговатое. Ульн смотрел на лицо Тина, привычно безэмоциональное, и очень надеялся, что не видно, как блестят его глаза. У музыкантки, которую хотелось убить, но перед тем — вытрясти все ее истории о старом мире, в лице было странное разочарование. Ботинки ее были не зашнурованы, веревки подлетали в воздух при каждом шаге. Она смотрела невидящим взглядом на них, пока Тин не остановился рядом с Ульном и не сказал ей: — Завяжи. Между ними двумя что-то произошло, что-то необычное, потому что Лиор слишком упорно уворачивалась от взгляда Тина и сама избегала смотреть на него, будто ей было... стыдно. Ульн думал, она не способна на такое чувство. — Что произошло? — он не дал просочиться в голос ни одному из кипевших внутри страхов. Тин посмотрел на Кору, на послушно присевшую на корточки Лиор, на него. — То же, что в Мальте. — Их убили?.. Тиналь кивнул. Ульн не мог, да и не хотел скрывать удивление. Будь он более самолюбив, подумал бы, что Крец защищает его. Но это было абсурдно, из защитников ему дали только Тина — он очень рад, конечно, но от армии наемников тот не спасет. Да и охотились за ними вряд ли в связи с его заданием. А потому радость от спасения была какой-то серой, ничейной. — Куда дальше идти? — спросила Лиор, почему-то Ульна. — Не знаю, — искренне ответил тот. Он и правда не знал, куда идти дальше, они сбились с направления, указанного хозяином таверны, когда начали петлять от арбалетчиков. Это явно была не та улица, которая им нужна: слишком широкая, ведущая из центра, на ней еще было много людей и даже проезжали экипажи. И если музыкантка вздумает острить над его ориентированием в городе, он… — Ладно, — неожиданно мирно откликнулась она. И пошла по улице в сторону окраин, не глядя на мужчин. Ульн посмотрел на Тина и уверился в своих подозрениях: друг смотрел на нее пристально и с какой-то тревогой, почти болью. — Удалось рассмотреть их? Тин покачал головой. — Следи за ней, пожалуйста, — не отрывая глаз от девушки, негромко попросил он. — Мне не нравится ее настрой. И спрятался от встречных вопросов Ульна за Корой, которую как-то по-хозяйски повертел, осмотрел и пристроил сбоку от себя, оставляя тоже в зоне видимости. Альяро ничего не оставалось, как приблизиться к Лиор. Та брела, растрепанная, поникшая, и по-прежнему смотрела под ноги. Ни радости, ни облегчения на лице от того, что ее спасли, одно глухое равнодушие. — Ты… в порядке? — неуверенно спросил Ульн. Вопрос звучал глупо еще в его голове. Она кивнула, сжав губы, и выпалила: — Чувствую себя пьяным слизнем. — Почему пьяным? — поинтересовался Ульн. На его памяти девушки еще не сравнивали себя с чем-то менее симпатичным, чем птенчики, котики и зайчики. — Они самые бесстрашные? — Нет. Потому что за мной охотится пьяный ежик, — коротко усмехнулась она и снова угасла. — Так изводят садовых слизней, не слышал никогда? Расставляют по саду тарелочки с пивом, слизни напиваются и валяются пьяные без сил. Такими их находят и поедают ежики, но от пива в слизнях пьянеют сами. И тоже сваливаются. И тут уже начинают охоту на них. Ульн представил эту картину и подавил смешок. Что только не заводится в женской голове. Позади послышался окрик, и Ульн слегка оттолкнул девушку с пути очередного экипажа, судя по изношенности, наемного. Лиор послушно отошла, бессмысленно взглянув ему вслед. На экипаже приподнялась шторка, выглянула женская мордочка, и шторка снова упала. А экипаж — остановился минуту спустя. Открыв дверцу, на них пристально смотрела женщина, молодая и ухоженная, со вкусом одетая, с уложенными кольцами волосами. — Я тебя нашла! — воскликнула женщина, удивленно смеясь. Ульн оторопело остановился. Он хоть и бывал раньше в Герии, но никак не мог вспомнить знакомства с этой женщиной, хотя провалами в памяти не страдал. Она была запоминающейся: медно-рыжей, яркой, с тонко подкрашенным лицом без следов веснушек и яркими зелеными глазами. Нет, он точно с ней не спал. И только когда пришел к этому выводу, понял и другое: она смотрела вовсе не на него. Лиор рядом тоже остановилась и пораженно уставилась на нее, скорее с неверящим ужасом, чем с радостью. — Ну же! Неужели забыла меня? — прищурилась красавица, и Лиор сморгнула, на миг опустила голову, а когда снова подняла лицо, на нем была слабая улыбка, прячущая разочарование. — Коллега? — ехидно спросил Ульн, наклонившись к Лиор, чтобы их не услышала незнакомка. Не стоило труда сопоставить красивую внешность, ночную поездку по городу и отсутствие сопровождения с ней в экипаже. — Ты… тебе нужна помощь? — озабоченно спросила женщина, разглядывая приблизившегося к ним Тиналя и Кору в грязном платье. Лиор прищурилась, оглядывая спутников, и медленно кивнула. — Ты знаешь, Руфь, да. Мне нужна помощь. Ну-ка, подвинься. В пару шагов преодолев разделявшее их пространство, она запрыгнула внутрь экипажа и снова выглянула из него. — Залезайте, чего стоите? Или на улице ночевать хотите? Стояла глубокая ночь, ну улице было хоть и тепло, но влажно и зябко, даже если оставить без внимания стрелявших в них, а потому Ульн следующим залез в экипаж. Им и в самом деле стоит уйти с улиц, чтобы не сравняться в беспечности с пьяными слизнями. Тиналь подсадил Кору и последовал за ним.

***

Финн Сайфер пришел к ней в комнату ночью. Привыкшая к ночным наблюдениям, Датарта легко проснулась от звука открывшейся двери. Она не удивилась его появлению: где-то внутри с прошлого вечера ждала, что он объяснит, зачем она нужна. — Я ненадолго, — скупо сказал Сайфер, подходя к окну, где его было лучше видно, но не включил свет. Датарта кивнула и села на постели. Вместе с мужчиной в комнату просочились запахи улицы и какой-то навязчивый резкий запах лекарства. — Для местных ты довольно беспечна, — равнодушно заметил он. Девушка уклончиво повела плечом. На бедре она чувствовала тяжесть кошелька с деньгами, которые предпочитала хранить на теле. — Как прошел день? Тебя расспрашивали о чем-нибудь? Мимолетно перебрав воспоминания за день, Датарта призналась, что нет. После того разговора в кофейне они походили еще по городу, а потом вернулись в дом, где кто-то ушел в лабораторию, а кто-то — в свои комнаты. Еда тоже была привезена на маленькой самодвижущейся тумбочке в ее комнату. — Спросят, — пообещал Финн. — Что ты делала со своего приезда в Эзаниму, что видела, где была. С кем виделась. Ты не искала работу у ростовщика Зареха с Приморской улицы? Датарта покачала головой. Она не понимала, к чему этот вопрос. Ее прогоняют? — Сколько я могу здесь жить? — прямо спросила она. — Сколько захочешь, — спокойно ответил мужчина с уверенностью хозяина. — У меня только одно условие. Датарта кивнула, заранее принимая его, каким бы оно ни было. Наконец она сможет расплатиться за гостеприимство и не ждать с тревогой выставления счета. — Когда тебя спросят о нашей встрече. Кто бы ни спросил. Скажи, что мы столкнулись, когда я выходил из крайнего возле городской стены дома в Змеином проулке. Это недалеко от того места, где ты торговала. Датарта покрутила в голове услышанную просьбу. Она никак не подходила этому месту. — Для чего? — тихо спросила она. — Это наши дела, тебя они не коснутся. Его ответ вызвал укол раздражения. Актеры, заигравшиеся в свои тайны, теперь зачем-то втягивали ее в представление. И пусть роль у нее была маленькая, весь сценарий ей не собирались показать. Но это не значит, что ей давали шанс уйти со сцены молча. Как там это назвал Андрей? Умная Эльза? Она не будет такой, не станет без шанса на понимание пытаться предугадать будущее, не будет пытаться проникнуть в чужую сказку, она всего лишь пройдет по ее краю и вернется к своей жизни, когда поймет, как ее строить вне своего прошлого дома. А потому она согласно улыбнулась и протянула руку: она видела, что так в Эзаниме принято скреплять сделки. Финн сжал ее ладонь в своей — твердой и холодной, и покинул комнату. Датарта осталась сидеть на кровати, растирая неожиданно похолодевшие пальцы и глядя в окно, за которым мутно и тревожно просвечивала сквозь облака луна.