Часть 42

Дверь в спальню Микки приоткрылась и в комнату заглянула Николь, оглядывая пространство, погружённое во мрак из-за тяжёлых плотных штор. Она бесшумно зашла в комнату, прикрывая за собой дверь, сделала шаг, и тут же под её ногами затрещало битое стекло. Удивлённо опустив взгляд вниз, она увидела десятки крупных осколков зеркала, на которых она стояла. Подняв глаза, она изумлённо взглянула на хозяина комнаты и всего дома, который лежал на кровати на спине, смотря в потолок. Несмотря на распахнутое настежь окно и холодные порывы ветра, врывающиеся в него, парень был одет в одни лишь чёрные джинсы и даже не предпринимал попыток накрыться одеялом или одеться теплее, чтобы совсем не замёрзнуть. Разбитое вдребезги зеркало, тяжёлый полумрак и пробирающий до костей, заставляющий ёжиться холод – всё это создавало какую-то гнетущую и пугающую атмосферу, так напоминающую склеп. А полураздетый брюнет, развалившейся на кровати и безжизненным взглядом смотрящий в высокий потолок, довершал эту картину, заставляя Николь почти поверить в то, что она зашла в древнюю усыпальницу, последнее пристанище усталого вампира. - Микки, с тобой всё в порядке? – встревожено спросила Николь, смотря на начальника. Парень угукнул в ответ, прикрыл глаза, вздыхая, наполняя лёгкие прохладным свежим воздухом. Но затем он всё-таки решил ответить домработнице нормально. - Да, Николь, - произнёс он, - со мной всё в порядке. Я просто отдыхаю. - А… - женщина запнулась и оглянулась на груду зеркальных осколков. – А что с зеркалом? - Упало, - совершенно безразличным тоном ответил Микки и добавил: - Уберёшь потом осколки, хорошо? - Я могу убрать их прямо сейчас, - с готовностью предложила женщина. - Нет, - брюнет покачал головой. – Позже. - А, если ты поранишься? – она взглянула на его босые ступни. - Я не поранюсь, - вновь слишком ровно ответил парень. – А, если это случится, значит, это судьба. И я от этого всё равно не умру, так что, не беспокойся без причин, Николь. - Микки… - после некоторого молчания вновь обратилась к брюнету женщина, в неуверенности заламывая руки, перебирая нервными пальцами. – С тобой точно всё в порядке? - Я уже отвечал на этот вопрос, Николь. - Просто… ты выглядишь неважно… - проговорила она и нахмурилась, будучи неуверенной в том, что начальник истолкует её слова правильно. В самом деле, Микки выглядел сейчас нездорово: бледный, с отсутствующим взглядом. Он сейчас напоминал собственную тень и, казалось, не имел сил даже для того, чтобы встать с постели. Это всё пугало Николь, которая любила этого странного парня и тепло относилась к нему всей душой, и заставляло её сердце сжиматься в груди от жалости. Но Микки не нужно было жалеть, он никогда этого не просил и не нуждался в этом. Бедный, забытый всеми мальчик. Что он видел в своём приюте? Разве мог он там получить любовь и заботу? Конечно, нет, потому что, какими бы прекрасными не были воспитательницы или воспитатели, но забота о никому не нужных малышах для них – всего лишь работа, и они никогда не смогут полюбить этих детей, как своих. О нём было некому позаботиться, потому с ранних лет ему пришлось привыкнуть к мысли о том, что у него нет никого, кроме него самого. Сам себе друг, сам себе враг, сам себе отец, мать, брат и сестра, сам себе бог и дьявол. Ему пришлось научиться быть самостоятельной и будто выплавленной из стали единицей в этом мире. Иначе бы он просто не выжил. И таких примеров, когда брошенные родителями или потерявшие их дети не могут адаптироваться к миру, к жизни, к тому, что о них никто не позаботится, кроме них самих, было очень много. Они всю свою жизнь боятся, ищут тепла в любом, кто может им его дать хотя бы в теории. Они всегда очень рано начинают половую жизнь, пытаясь таким образом «согреться», пытаясь завоевать хотя бы эту крупицу любви, длящуюся минут десять. Они много пьют и нередко спиваются во взрослой жизни, потому что внутри них по-прежнему остаётся тот никому не нужный, забытый ребёнок, который просто не знает, как выживать в этом мире. Они не потерявшиеся, они – потерянные. Навеки. И судьба была жестока к Микки, позволяя почувствовать себя почти нормальным ребёнком, давая ему, пусть не родную, но, всё же, семью, а затем вновь отбирая её и бросая его в унылые стены детского дома. И Микки просто не мог не испытывать за это на свою злодейку-жизнь глубокой обиды. Николь так думала. Но это было не так. Микки никогда не держал зла на свою жизнь. Злиться можно тогда, когда у тебя было что-то, что ты безмерно любил, в чём ты нуждался, а у тебя это подло отняли. У него же не было ничего, за что бы он держался. Мать умерла в день его рождения, всего через пять часов после того, как дала Микки жизнь. При современном уровне медицины это казалось таким абсурдным, нелепым. Но брюнет никогда не пытался разобраться в том, почему же его маму не смогли спасти. Никогда. «Что сделано, то сделано, - он не зря так говорил. – Что прошло, в том нет смысла копаться». Он действительно верил в это и действительно жил, согласно этим утверждениям. Зачем бередить свою душу, если она и так болеет? Пусть демоны отдохнут… Кто же его отец, Микки не знал вовсе. Даже имени. В его сознании не было даже примерного образа этого такого важного человека. Наверное, он не желал быть его отцом, раз получилось так, что о нём не осталось даже имени и фамилии в свидетельстве о рождении Микки. Он так думал. Ему было всё равно. Николь так и стояла около порога, смотря на этого, по сути, совсем ещё ребёнка. Двадцать лет – разве это возраст? Конечно, нет! Но, в то же время, она понимала, что Микки совсем не ребёнок, ей иногда даже казалось, что он им и вовсе никогда не был. Он никогда не пытался наверстать упущенное в приюте, не пытался наиграться, наобниматься, насмеяться. И он практически не изменился с того момента, когда Николь увидела его в первый раз, когда Холи привёл его домой, представил ей и сказал, что он усыновил его. Он был точно такой же: тот же взгляд, та же манера говорить и вести себя, только более осторожная, потому что Микки понимал, что надо быть тоньше и умнее, чтобы выжить. Он всегда умел выживать там, где ломались самые сильные. Хотя особенно сильным он себя никогда и не считал. - Микки, - несмело обратилась к парню домработница, смотря на него с невозможной затаенной заботой, - может быть, принести тебе завтрак? Брюнет наконец-то пошевелился, приподнимаясь на локтях и внимательно, как обычно, слишком пристально смотря на женщину. - Я поем немного позже, - ответил он и вновь лёг, устремляя взгляд в потолок. – Но ты приготовь. И для Дженны тоже. - Как скажешь, - кивнула домработница. Микки тоже слегка кивнул. Он произнёс: - Хорошо, Николь. Тогда, иди и займись завтраком. Женщина ещё раз кивнула и удалилась, бесшумно закрывая за собой дверь. Подождав немного, Микки вздохнул и перевернулся набок, лицом к плотно зашторенному окну и подтянул колени к животу. Ударная доза лекарства сработала, и сейчас в его сознании  были тихо, а во всём теле ощущалось лёгкое онемение, оно просто не желало совершать лишних телодвижений. Даже мыслей толком не было в голове Микки, таблетки заглушили и их, заставили замолчать на время. Но одна мысль, рождающая неприятные запутанные размышления всё же выжила под действием «яда». И этой мыслью было то, почему же его «демоны» взбунтовались именно сейчас? Дело в весне… Да, в весне, эта прекрасная сука всегда была причастна к его помешательству. Но ведь она не тревожила его на протяжении последних лет, не изводила? И даже ненавистный ему и такой радужный и солнечный для всех апрель не рвал его души и сознания в клочья, оставляя в том тихом покое, в котором он привык жить. Но… в чём тогда дело? Микки вновь вздохнул и снова перевернулся на спину, прикрывая глаза и смотря из-под заборчика ресниц на высокое полотно потолка. Он, как и большинство других психически больных, не мог предвидеть рецидивов своего недуга, не контролировал их и не чувствовал их приближения, тяжёлого ледяного дыхания в затылок. И, пусть он и заметил, что уже в конце зимы «голоса» его стали активнее, но это не было причиной для паники. Это никогда не было аргументом в пользу того, что скоро грядёт буря безумия. Микки прекрасно помнил такие дни, когда «голоса» не замолкали в его голове ни на минуту. Да, это бывало тяжело и не очень приятно, но он не испытывал в те моменты такого, как этим утром, сидя в комнате Дженны. Он, вообще, не мог вспомнить, чтобы его «демоны» когда-либо настолько бушевали внутри него, сейчас же они, подобно диким бешеным псам, изголодавшимся по насыщенной кровью плоти, начали рвать свои поводки, лаять, рычать, грозясь сорваться и разорвать в клочья того, кто окажется рядом. Хотя, если подумать, они никогда не бросались на того, кто просто был рядом, кто был ближе и доступнее. Их выбор всегда был избирателен, и ненавидели они только тех, кого Микки… - Нет, - твёрдо произнёс брюнет и сел, голова тут же затрещала, будто по ней били молотком. Он закрыл лицо ладонями, потёр, давя пальцами на кожу, на веки, сжал виски и вновь упал на спину, закрывая глаза. «Может быть, выпить ещё одну таблетку?», - подумал он, приоткрывая глаза и смотря в потолок, который во мраке казался не идеально белым, а каким-то грязно-серым. И сразу же он хмыкнул, скептично отвечая на свою же мысль: «А отравиться не боишься? Или смерть от передозировки вдруг начала видеться тебе чем-то приятным?». Однажды, когда Микки было двенадцать, и он ещё только начал обживаться в доме своего последнего усыновителя, у него уже была передозировка токсичными и мощными лекарствами. Ему тогда стало совсем плохо, «голоса» гудели в голове, и сама голова тоже гудела так, что хотелось биться ею об стену. Но он прекрасно отдавал себе отчёт в том, что Холи ничего не должен заметить, он не должен был узнать о том, что приютил не одного мальчика, а целую «семью». Микки не хотел покидать дом этого мужчины, потому что он был для него тем шансом на нормальную жизнь, которой без него ему бы не перепало. Ему нужно было удержаться в этом доме. И, пусть совсем скоро Микки понял, что жизнь в приюте может показаться раем по сравнению с существованием рядом с моральным уродом, которым оказался его последний «отец», но он всё равно не отказался от своей идеи. Он не сдался. Не сдался и сумел сделать так, чтобы «охотник» за почти четыре года, которые он провёл в статусе «сына» Холи, не сделал из него свою очередную жертву. Просто, этот мужчина не понимал, навидавшись за свою жизнь слабых и беззащитных детей, что в этот раз он обратил своё внимание на того, кто был ему не по зубам, на того, кто, несмотря на юный возраст, был намного умнее его. Микки вздохнул и вновь прикрыл глаза, вспоминая тот вечер и таблетки, которые он глотал одну за одной, чтобы «родитель» ничего не узнал. Две, потом ещё одна, ещё две и ещё одна. Он нахмурился. Да, кажется, в тот вечер он выпил пять таблеток. Или даже шесть. Лекарство подействовало. Его сознание и тело отпустило. Но уже минут через сорок он почувствовал, как его «спасение» его отравляет, грозясь вовсе убить. С такими препаратами нельзя шутить, если, конечно, ты не безрассудный глупец. И Микки тогда решил подождать, надеясь, что всё пройдёт, лежа, свернувшись калачиком на своей кровати, подобно больному животному. Но ничего не прошло, а становилось только хуже. Он помнил, как на ватных, не слушающихся ногах шёл в ванную комнату, придерживаясь за стены и видя, как они плывут. Помнил, как глотал воду прямо из под крана, а потом долго-долго стоял на коленях перед унитазом, пытаясь избавить свой организм от «яда». Сколько он тогда блевал? Наверное, не меньше часа. Точно Микки не помнил и не мог знать. А потом, после того, как его несколько раз вырвало уже абсолютно чистой водой, он просто лёг на холодный кафельный пол, вновь сворачиваясь клубочком, обнимая себя за плечи и умоляя «голоса», которые вновь зашептали на задворках его сознания, подождать и оставить его сейчас в покое. А потом был голос Холи из-за двери, спрашивающий, что случилось. И ответ Микки: «Ничего. Я просто объелся за ужином и меня начало мутить. Но уже всё хорошо». И, пусть Холи никогда не видел, чтобы его очередной «сын» много ел, но он удовлетворился таким ответом. А Микки не осталось ничего иного, кроме как встать, натянуть на своё лицо нормальное выражение и провести очередной вечер рядом с усыновителем. Холи это очень любил. «Такого я больше не хочу, - подумал брюнет и вновь перевернулся набок, подкладывая руку под голову. – Три таблетки это, и так – ударная доза. Мне не о чем волноваться. А нужно быть просто осторожнее и избегать того, что может спровоцировать ухудшение моего состояния. В конце концов, я живу с этим всю жизнь и сейчас тоже смогу справиться. Мои «голоса» мне не враги, они не станут изводить меня и доводить до больницы». Он снова перевернулся на спину и закрыл глаза. «Голоса», живущие в его голове, в самом деле, не были ему врагами. Они были его семьёй, единственной семьёй, которая была у него и которая никогда не предавала его. А семью, как известно, не выбирают. Благодаря своим «демонам» Микки смог понять это такое простое и понятное всем нормальным детям утверждение. И против воли семьи не идут… Микки пролежал ещё около часа, даже задремал, но полноценно поспать так и не смог. Сознание его, пусть и было несколько затуманенным и отупленным сильнодействующими лекарствами, но оно не желало отключаться. По прошествии ещё получаса брюнет решил, что он уже чувствует себя вполне сносно, а, значит, ему можно вставать и покидать своё «убежище». Взяв из ящика тумбочки пачку сигарет и зажигалку, Микки сунул их в карман джинсов и встал с кровати. Подумав немного, он закрыл окно, потому что в комнате была уже чуть ли не нулевая температура, шторы он решил оставить задвинутыми. После этого он направился к двери. Безразлично пройдя мимо груды зеркальных осколков, даже не смотря под ноги и не стремясь не наступить на них, брюнет взялся за дверную ручку, но сразу же открывать дверь не стал. Он обернулся, слегка хмурясь, смотря на битое зеркало. Отпустив ручку, парень подошёл к этой груде и опустился на корточки и взглянул на своё отражение, разбитое, также, как и само зеркало, на десятки острых осколков, которые могли легко ранить, а в умелых руках даже убить. «Расщепленное сознание, - невольно вспомнил Микки одно из определений, которым нарекают шизофрению. – Разорванное мышление. Личность разбита в осколки». Брюнет сидел и смотрел на своё разбитое отражение. И картина эта была так символична и потому она ужасала. Разбитое зеркало, которое уже никогда не склеишь, а, если ты и сумеешь это сделать, то трещин-шрамов, проходящих на месте сломов, ты всё равно в жизни не сотрёшь. И разбитый человек, который, вопреки всему, выглядел более цельным, чем большинство здоровых людей. И в этом была заслуга его «голосов» и его самого. В отличие от многих Микки не вёл войну со своим безумием, не пытался бежать от него, что было бы обречено на провал. Он рано сумел понять, что с тем, что живёт внутри тебя, сражаться бесполезно. В детстве это понимание вытекало в его полную покорность своим «демонам». Когда же Микки подрос, он смог научиться договариваться с ними и, можно сказать, подружился. И эта «дружба» позволяла ему оставаться целым. «Демоны» не могли обидеть «друга» и обречь его на ужасающее и отвратительное существование в унылых, пропахших затхлостью и отчаянием стенах психиатрической больницы. Микки поморщился, невольно вспоминая свои «каникулы» в таких больницах. В их палатах всегда было нечем дышать, потому что они практически никогда не проветривались – кому нужно рисковать и брать на себя ответственность за психа, который может сигануть в окно? А решёток там почему-то не было… Но это было даже хорошо, потому что жить за решёткой, ничего, по сути, не сделав плохого этому миру, было бы совсем отвратительно. А ещё мерзко было то, что, зачастую, больных не делили по возрастам и в одной палате легко мог лежать маленький ребёнок и старик. Одного такого Микки помнил. Он тоже был шизофреником. Только со своими «демонами» он, как видно, не сумел договориться. Этот седой мужчина всё время твердил что-то невнятное, не замолкая ни днём, ни ночью. Со временем Микки даже смог привыкнуть к его постоянной болтовне и спокойно засыпал под неё. Она была ему колыбельной. Жутко. А потом, одним утром этот мужчина просто не проснулся. Он просто лежал, повернувшись спиной к стене и подтянув ноги почти до подбородка. Одеяло на нём было натянуто почти до ушей, и рука судорожно сжимала его край. А поверх одеяла смотрели, вытаращенные в каком-то животном ужасе, навеки остекленевшие глаза. Он был мёртв. Микки помнил, как сел на своей койке, свесив ноги вниз, и несколько минут смотрел в почти закрытое покрывалом и искажённое неведомым ужасом морщинистое лицо. А потом он просто подошёл к двери и постучал в неё, прося так обратить на него внимание. А, когда это случилось, то Микки просто сообщил о том, что его сосед по палате умер. Совсем маленький мальчик пяти лет от роду. И такой совершенно спокойный тон голоса, говорящий о том, что ещё одного человека больше нет. Жуткая до дрожи картина. Но врачи психиатрической больницы быстро привыкают ко всему. И потому и Микки с его ледяным чёрным взглядом их не удивлял. Его просто отвели к психиатру, чтобы тот проверил его состояние и убедился, что от увиденного ему не станет хуже, а после перевели в новую палату, потому что предыдущую нужно было обработать. Вот и всё. Всё просто. Кто-то умирает, кто-то продолжает жить. Ничего нового. Вновь поморщившись, Микки вынырнул из своих воспоминаний, по-прежнему ощущая призраки затхлого запаха, которые въелись в слизистую носа. Он бросил последний взгляд в разбитое зеркало и встал, отворачиваясь от него и покидая свою спальню. Быстро преодолев коридор и лестницу, брюнет зашёл на кухню, где заканчивала приготовление завтрака Николь. Достав сигарету и сунув её в рот, Микки подкурил и сел за стол, вытягивая под ним длинные ноги и делая затяжку, а после отпуская дым в вольный полёт по комнате. Кухню наполняли звуки негромкого постукивания деревянной лопатки по дну сковороды и едва уловимый треск табака. Практически идеальная тишина. Всё, как любил Микки. Сделав очередную затяжку, парень выдохнул облако сизого дыма, вздыхая при этом, и прикрыл глаза. Пальцы его мяли невинный фильтр сигареты, а в голове творилось что-то странное. Нет, «хор» не  ожил в его сознании, «голоса» были тихи, попрятавшись по тёмным углам, спугнутые «ядом», и ожидали своего часа, когда вновь можно будет поговорить с «другом». Причина сумятицы, охватившей его, была в чём-то ином… Николь слышала, как Микки подкуривал, потому ей было не обязательно оборачиваться и видеть брюнета, чтобы убедиться в том, что он в комнате. Негромко вздохнув, женщина поставила на тумбочку поднос и выключила одну из конфорок, на которой готовился завтрак Микки. Ещё раз оценив содержимое сковородок и убедившись в том, что одно блюдо полностью готово, а второе вот-вот подоспеет, она накрыла их крышками и обернулась на парня. - Микки, ты сейчас будешь завтракать? – спросила женщина, так тепло смотря на молодого начальника, чего он не видел, сидя спиной к домработнице. Это было ещё одной особенностью, которая удивляла Николь в Микки. Ей казалось, что приютские дети, большую часть жизни лишённые какой-то защиты, опеки и чувства безопасности, не любят поворачиваться к людям спиной. У них просто нет той степени доверия к миру, которая для этого была необходима. И она видела таких детей – других мальчиков и девочек, которых Холи усыновлял на её веку. Они все были такими – испуганными и недоверчивыми. Но Микки и в этом так разительно отличался от всех остальных. Он не боялся поворачиваться к людям спиной и даже очень часто выбирал такое место в комнате, где сесть или встать, чтобы остальные люди были у него за спиной. И он не испытывал от этого беспокойства, это было заметно невооруженным глазом. Он не боялся, что не сможет контролировать ситуацию и людей, потому что не видит их. Иногда Николь даже казалось, что было весьма абсурдным предположением, что Микки неким непонятным ей образом всё равно всё видит. В принципе, иногда это на самом деле было так. Микки мог вспомнить такие случаи, когда «голоса» говорили ему о том, чего он не видел, а потом он оборачивался и убеждался в том, что они правы. Чем это было - он не знал и не желал задумываться. Некоторым вопросам лучше бывает остаться без ответов. Но главный смысл во всё этом был в том, что,  предупреждая его таким образом, его «семья» несколько раз спасала ему жизнь. Микки обернулся на домработницу, смотря на неё несколько секунд, не спеша сразу же отвечать на её вопрос. Решив, что парень просто не расслышал её слов, она повторила: - Микки, ты сейчас будешь завтракать? У меня всё готово. Брюнет вновь подумал несколько секунд, а затем утвердительно кивнул, отвечая: - Да, я буду завтракать сейчас. - Хорошо, - улыбнулась женщина. – Только что приготовленная еда полезнее и вкуснее. «А ещё у меня уже желудок так крутит от лекарств, что лучше в него что-нибудь забросить», - мысленно продолжил Микки слова Николь и снова отвернулся. Он покрутил в пальцах сигарету, затем сделал последнюю глубокую затяжку и раздавил окурок в пепельнице. Николь быстро и аккуратно переложила завтрак Микки в тарелку и поставила её перед парнем, положила рядом пару столовых приборов, завёрнутых в мягкую салфетку кремового цвета. - Спасибо, - произнёс парень и, развернув вилку и нож и взяв их в руки, отправил первый кусочек пищи в рот. Желудок тут же ответил благодарным и едва ощутимым спазмом. - Пожалуйста, - ответила Николь, вновь улыбнувшись, и вернулась к завтраку Дженны, заканчивая последние приготовления. Микки ел молча, как и всегда, не пытаясь заговорить с домработницей или включить телевизор, чтобы как-то развеять тишину. Сейчас она была уютной. Почти идеально уютной… Брюнет слегка нахмурился, слыша постукивание лопатки об сковороду у себя за спиной. Николь выкладывала второе блюдо на тарелку, а тем временем на тумбочке уже закипал чайник, начиная плеваться в воздух паром. Через несколько секунд все звуки затихли. Наполнив кипятком чашку и заварив чай, Николь поставила её на поднос, а затем перенесла на него и тарелку, накрыла её идеально начищенной металлической крышкой, на боках которой играли лучики света. Положив на поднос и пару столовых приборов, женщина ещё раз всё перепроверила и повернулась к Микки, говоря: - Завтрак для Дженны готов. Мне отнести его ей сейчас? На это высказывание домработницы брюнет отреагировал сразу. Он оторвался от трапезы и обернулся на женщину, несколько секунд смотря на неё. «Кажется, не сейчас…», - подумала Николь, расценив пристальный взгляд Микки и его молчание, как нежелание кормить девушку сейчас. - Хорошо, - произнесла она, стараясь реабилитироваться и отвлечь брюнета. Он и так был сегодня каким-то странным, ни к чему было его злить или нервировать. – Я отнесу ей завтрак позже. - Нет, не нужно, - ответил Микки. Он промокнул губы салфеткой и развернулся к домработнице всем корпусом, добавляя: - Можешь не делать этого вовсе. - Почему? – удивилась женщина. Конечное, это было не её делом, но всё же… - Потому что я отнесу его сам, - уверенно ответил парень и встал. Не давая Николь возможности возразить, Микки подошёл к тумбочке и взял в руки поднос, сразу же направляясь с ним к дверям. - А как же твой завтрак? – спросила женщина, удивлённо смотря на начальника и не зная, что ещё и сказать. - Я доем позже, - спокойно ответил Микки, слегка кивая, и покинул кухню. Он быстро поднялся на второй этаж и зашёл в свою спальню, в этот раз даже мельком не смотря в сторону осколков. На нём были надеты одни лишь низко сидящие чёрные джинсы, а стоило надеть что-нибудь и сверху. Поставив поднос на одну из прикроватных тумбочек, Микки подошёл к шкафу и, открыв его дверцы, беглым, но цепким взглядом пробежался по его содержимому. Всё в нём было чёрное или близкое к этому цвету, всё сливалось в единое тёмное пятно, но брюнет точно знал, где у него и что висит. Он мог найти нужную ему вещь даже с закрытыми глазами. Выбрав тонкий кашемировый свитер с неглубоким вырезом-лодочкой, Микки надел его, после чего прикрыл дверцы шкафа и бросил взгляд в зеркало, вмонтированное в них. Лёгким движением поправив пряди чёлки, парень забрал поднос и покинул спальню, направляясь к дверям «темницы». Дойдя до них, Микки достал ключ, удивительно ловко удерживая при этом поднос в одной руке, и вставил его в замочную скважину, повернул. Открыв дверь, он переступил порог комнаты. Дженна, сидевшая на кровати, подняла взгляд, напряжённо смотря на похитителя, который пожаловал к ней второй раз за несколько часов. С учётом того, как закончилась их последняя встреча, девушка была совсем не рада его видеть. Закрыв дверь, Микки привычно остался стоять около порога и повернулся к Дженне. Она молчала, сверля его напряжённым взглядом бирюзовых глаз. По прошествии секунд сорока она всё-таки нарушила молчание, обращаясь к Микки: - Давай сразу проясним, зачем ты пришёл. Мне лучше это знать. Решил ли ты закончить начатое и задушить меня или ты пришёл, чтобы просто поговорить? Такой вопрос несколько удивил брюнета. Но больше удивляло в словах Дженны то, что в них не было иронии, которая сейчас была бы уместна. Но и отчаяния или обреченности в её словах тоже не было. Просто вопрос, просто желание быть осведомленной о том, к чему ей готовиться. - Не за первым, - ответил Микки, - и не за вторым. Я завтрак тебе принёс. - Мило, - ответила блондинка, поджимая губы и продолжая неотрывно смотреть на парня. - К чему твоя ирония? - К тому, что ты меня задушить пытался. - Если бы я пытался, я бы задушил, - отрезал парень и поджал губы. Его ответ ему самому не понравился. Он добавил: - Я просто был не в себе, Дженна. И я не пытался тебя убить. Поверь мне. - И почему я должна тебе верить? - А я тебя обманывал? - А ты мне ничего не обещал, чтобы обмануть, - вновь поджала губы блондинка и сложила руки на груди, но не отвернулась. - Вот видишь. - А я не хочу начинать, - проговорила она и ещё плотнее сомкнула губы, а затем, не дав Микки ответить, добавила: - И как мне понять, что сейчас ты в себе? Мне жить, знаешь ли, хочется. - Я тебя не трону, обещаю, - серьёзно и искренне ответил парень. - Повторяю, - также серьёзно произнесла Дженна, - почему я должна тебе верить? - Ты не должна. Но я тебя не обману. - А ты не ты ли говорил про то, что любишь брать свои слова обратно? – поинтересовалась блондинка. - Я, - кивнул Микки. – Но даже на правило всегда найдётся исключение. А это не является моим правилом. Дженна поджала губы, медля с ответом, смотря на Микки, а затем перевела взгляд на поднос в его руках. - Всё-таки, я не понимаю тебя… - произнесла она, слегка качая головой. Микки слегка усмехнулся. Как-то горько усмехнулся. Конечно, она его не понимает, никто не понимает… - Но, пожалуй, - добавила девушка, - я поверю тебе. В этот раз. Было такое ощущение, будто Дженна делала ему одолжение. Но почему-то Микки совершенно не хотелось к этому цепляться, он решил простить ей эту очередную наглость и закрыть на неё глаза. - Я рад, что заслужил твоего доверия, - произнёс Микки, улыбнувшись уголками губ. «Доверие? – подумала девушка, смотря на брюнета. – Ты издеваешься?». Но озвучивать своих мыслей она не стала. Всё-таки, кое-чему она научилась за время, проведённое здесь. Она научилась хотя бы иногда держать язык за зубами, чтобы не задеть того, кого задевать не следовало. - Хорошо, - вздохнула она, переводя тему, и села удобнее. – Давай завтрак. Или ты уже передумал? - Нет, - слегка пожал плечами Микки, умудряясь не расплескать при этом горячий чай. – Я за этим и пришёл. «Только за этим? - невольно подумала Дженна, тут же морщась от странной двусмысленности своих не озвученных слов. – Жаль, что голову нельзя помыть изнутри. А то, кажется, я от него уже заразилась ненормальностью, в голову лезет всякий бред. Странно… - она слегка нахмурилась, внимательно смотря на Микки, - он ведь не кусал меня. Наверное, этот вирус передаётся воздушно-капельным путём». Её лицо вновь изломало от собственных мыслей и от представления картины того, как брюнет кусает её. «Точно, - подумала она, - пора лечиться. А то вернусь не домой, а в больницу. Здравствуй, дурка!». Она даже улыбнулась и едва не рассмеялась от собственных мыслей и их абсурдности. Наверное, это и была тихая истерика или отчаяние или безысходность или ещё что-то. Просто, бывают такие ситуации, в которых без юмора не обойтись даже, если шутить совсем не хочется. Психика сама, таким образом, спасается и спасает своего непутёвого и попавшего в беду носителя. Глубоко задумавшись, Дженна не сразу заметила, что Микки направился к ней, и обратила на него внимание только тогда, когда он уже прошёл половину пути до кровати. Она гулко сглотнула, инстинктивно напрягаясь от приближения похитителя, но промолчала и в этот раз, лишь взгляд её стал тяжелее. Дойдя до кровати, Микки поставил поднос на тумбочку и, забрав столовые приборы, сел ближе к изножью. Дженна непонимающе взглянула на завёрнутые в салфетку вилку и нож в руках парня, а затем подняла взгляд к его глазам. - Кормить с рук меня будешь? – спросила блондинка. - Если хочешь, - спокойно ответил Микки, заставляя девушку вновь начать беситься. Она шумно выдохнула и плотнее сжала челюсти, чтобы случайно не выплюнуть что-нибудь неприятное и едкое. - Ты издеваешься? – более или менее успокоившись, спросила Дженна. - Ты задала вопрос, я на него ответил. В чём издёвка? - В том, что ты прекрасно понимаешь, что мне не понравилось есть с рук. - Не припомню отвращения на твоём лице. Дженна поджала губы, вновь держа себя. У неё уже возникало такое чувство, что, когда она пыталась вести себя нормально и спокойно, то Микки сам пытался вывести её из себя, будто ему нравилось, когда она была на взводе. Дженну так и подбивало спросить: «Тебе нравится, когда я кричу?», но, в то же время, она не хотела слышать ответ на этот вопрос. Что-то подсказывало ей, что Микки вновь сумеет всё перекрутить и заставить её не только замолчать, но и покраснеть от своих же слов. Он умел делать это на высшем уровне. И с ним, казалось, было проще вообще не разговаривать, чтобы не подвергать себя опасности остаться в дураках. Но, о, ирония, не разговаривать с ним, молчать, когда он где-то рядом, было невыносимо и почти невозможно. Для этого нужно было иметь стальные нервы. А Дженна всегда была вспыльчивой. «Но зато я упрямая», - подумала девушка. Свои сильные стороны она всегда знала и пользовалась ими. - Я просто понимала, что, если я буду кривиться, то могу остаться без еды, - отозвалась Дженна. – А я очень хотела есть, проще было потерпеть. - Хорошо, - принял ответ Микки и тут же добавил, ставя Дженну в тупик своими словами: - А я просто хочу, чтобы ты взяла столовые приборы из моих рук. Он поднял руку, протягивая вилку и нож девушке. Глаза Дженны в удивлении округлились. Это было уже явным перебором странности со стороны Микки. - Взять из твоих рук? – переспросила блондинка, пристально смотря брюнету в лицо, словно ожидая, что он рассмеется и скажет: «Шутка!». Хотя, о чём это она? Когда это Микки шутил? Сглотнув, поджав губы, Дженна вновь задала вопрос: - В чём подвох? - В чём подвох? – с искренним удивлением повторил брюнет слова девушки. - Ты издеваешься? - Было. - Ты точно издеваешься… - покачала она головой и отсела ближе к спинке кровати, подобрала ноги, чтобы между ней и Микки было больше расстояния. - Я не издеваюсь, - спокойно ответил брюнет, продолжая протягивать Дженне столовые приборы. - Если ты не издеваешься, значит, ты что-то задумал, - проговорила девушка, невольно передёргивая плечами и выдавая то, что она нервничает. – Вопрос только – что? - Ничего, - спокойный ответ. – Не ищи в моих словах и действиях второй смысл. Иногда его нет. - Иногда, - фыркнула Дженна и скрестила руки на животе, как бы обнимая себя, и отвернулась к окну, но всего на мгновение, после чего вновь устремила свой взгляд на Микки. Когда она на него смотрела, ей было в разы сложнее держать себя в руках. Когда же он оставался вне поля её зрения, в ней срабатывал страх того, что он внезапно сделает ей что-нибудь. В отличие от Микки Дженна не любила поворачиваться к людям спиной. И это было настоящим тупиком для неё, из которого она просто не знала, как вывернуться. Своими словами, своими действиями брюнет всякий раз «прижимал её к стене». - Хорошо, - произнесла блондинка после секунд десяти молчания, - будь по-твоему. Не дожидаясь какой-то реакции Микки, Дженна рванула вилку и нож из его руки. Если бы не плотная салфетка, он бы обзавёлся ещё одним шрамом из-за неё. Девушка хотела приступить к завтраку, но, развернув столовые приборы, замерла, смотря на их блестящую металлическую поверхность. И тотчас ей вспомнились уроки матери. Наверное, Ева немного перебарщивала в своём стремлении научить дочь всему, что умела сама, но у неё этого и не получилось. Дженна с детства умела отсеивать информацию и нужные и ненужные ей знания, навыки. Потому приёмами рукопашного боя она овладела, а вот уроки по элементарному владению оружием слушала в пол-уха, полагая, что умения драться ей хватит, чтобы постоять за себя, и сильно сомневаясь в том, что ей когда-нибудь вообще пригодится это знание. Но чувствовать себя сильной ей нравилось. Ева тоже не была той матерью, которая уверена, что с её ребёнком точно случится что-то ужасное. Но она хотела просто обезопасить Дженну и сделать так, чтобы, если её жизни будет кто-то угрожать, она смогла выйти из этого боя победительницей. Если ты в беде и рядом есть хоть какое-то оружие, считала Ева, то лучше уметь им пользоваться. Но сейчас стало понятно то, что все уроки Евы пошли насмарку. Дженна не могла ударить Микки ножом в попытке защитить себя. И дело было не в неумении с ним обращаться, потому что теоретически она понимала, куда нужно бить. Верно, дело было в том, что Микки на самом деле не сделал с ней ничего по-настоящему страшного или опасного, угрожающего жизни. А нормальный человек не может просто так взять и причинить смертельно опасный вред другому. До этого нужно довести. Для того, чтобы драться не на жизнь, а на смерть, человеку нужно понять, что ему нечего больше терять, что, либо он сейчас убьёт, либо он сейчас умрёт. Микки избрал лучшую тактику поведения: он не угрожал безопасности Дженны и не запугивал, не причинял вреда, воздействуя иными методами. Это было самой изощренной и сложной стратегией поведения, потому что, с одной стороны, девушка понимала, что находится в неволе и желала бороться, душа её жаждала этой борьбы. Но, с другой, она не могла со всей страстью отдаться бою, полноценно вступить в него, потому что Микки не делал с ней ничего такого, чтобы она боролась с ним не на жизнь, а на смерть. Можно сказать, что он брал её не силой, а измором. Он не ломал её, а подводил к тому, чтобы она менялась самостоятельно. Это было достойно аплодисментов. И Дженна бы даже поаплодировала ему, если бы у неё были свободны руки и если бы гордость позволяла. Решив оставить размышления на потом, девушка взяла поднос и поставила его перед собой на постель, сделала глоток чая, смотря поверх чашки на Микки. Сделав ещё два глотка, Дженна поставила чашку на тумбочку и вновь взяла в руки вилку и нож. - Насколько я вижу, ты не очень голодна, - отметил парень, видя промедление «принцессы». - А ты не боишься? Микки вскинул брови, вопросительно смотря на блондинку. Её вопрос его поистине удивил. Ему даже показалось, что ничего и никогда не удивляло его так сильно. Этот вопрос Дженны впервые за многие годы поставил его в тупик; Микки не ожидал его и не знал, чего ждать после. Кажется, воздушно-капельным путём передавалось не только безумие, но и способность удивлять… - А у меня есть причины для страха? – после недолгого молчания вопросом на вопрос ответил брюнет и слегка склонил голову набок, смотря на пленницу. - Ты сидишь совсем близко, а у меня в руках нож, - спокойно проговорила девушка, смотря Микки в глаза. В её голосе не было угрозы, но и на шутку или попытку показаться опаснее, чем она была, это было не похоже. - Если хочешь, я покажу тебе, как легко я могу его у тебя отнять, - тоже совершенно спокойно ответил Микки. – Но лучше я это сделаю позже. Если захочешь. А пока лучше поешь, а то еда совсем остынет. - Я даже не знаю уже, что и думать, - ответила Дженна, но есть всё-таки начала. – Ты уже как-нибудь определись, чего ты мне хочешь – добра или… - Зла я тебе не желаю, - договорил за блондинку Микки, перебирая её, и сложил руки на груди. - А чего желаешь? – резонно поинтересовалась девушка, опуская столовые приборы и вскидывая голову, смотря брюнету в глаза. «Я уже сам не знаю…», - подумал Микки и прикрыл глаза, смотря на Дженну из-под опущенных ресниц. Он вновь услышал отзвуки шепотка своих «голосов», но ударная доза лекарств не позволяла им заговорить в полный голос. Они были сейчас даже не шёпотом, так – далёким эхом, шелестом ветра, в котором было не разобрать ни слова. Догадавшись о том, что ответ на свой вопрос она уже вряд ли услышит, Дженна вздохнула и опустила взгляд в тарелку, возвращаясь к завтраку. Больше вопросов она не задавала, и остаток трапезы провела молча. Микки тоже молчал и смотрел на девушку, что сейчас совершенно не смущало её. Сейчас ей было, куда деть взгляд, чтобы не смотреть на него. И он не был у неё за спиной, чтобы заставить нервничать. А вскоре далёкие отзвуки «голосов» стихли в сознании парня и воцарилась действительно идеальная тишина. Только вилка и нож позвякивали об белоснежную тарелку и то совсем негромко. Но потом не стало и этих звуков. Дженна доела и, сложив столовые приборы в тарелку, отставила её на тумбочку, взяла чашку с чаем и сделала глоток. Он был уже прохладным. Слова были внутри обоих, но никто не озвучивал их, это создавало странное ощущение. Даже тишина стала не такой приятной. Чуть-чуть. Решив, что сделать что-то он должен первым, Микки встал и, забрав тарелку и столовые приборы и оставив поднос стоять на кровати перед Дженной, покинул комнату девушки, так ничего и не сказав ей. Когда дверь закрылась, Дженна подождала ещё немного, чтобы убедиться в том, что Микки вдруг не вернётся, и, изо всех сил зажмурившись, упала набок. - Нет, - едва слышно прошептала она, переставая жмуриться изо всех сил и теперь просто держа веки опущенными, - я точно сойду так с ума. Или уже сошла… Вздохнув, она приоткрыла глаза, натыкаясь взглядом на почти белую стену с оттенком изумрудной зелени. Похожих цветов и оттенков было так много у неё дома, она с детства привыкла к ним, привыкла к свету и лаконичности. Но она совсем не привыкла к тому, что её светлое царство является её клеткой, и к тому, что в него с завидным постоянством вторгается чёрная тень. «Знала бы хоть одну молитву, непременно бы начала молиться, - подумала Дженна, поджимая губы, и перевернулась на спину. – Хотя… бесполезно. Этого «демона» нужно жечь напалмом или стрелять прямо в голову». Тем временем Микки вернулся на кухню и снова занял своё излюбленное место за столом. Николь на кухне уже не было, а завтрак давно остыл. Но ни первое, ни второе совершенно не волновало брюнета. Отправив блюдо в микроволновую печь, брюнет присел на край тумбочки, наблюдая за неспешным кружением тарелки внутри печи. У него было странное чувство сейчас: есть уже не хотелось совсем, зато хотелось выпить. Очень хотелось. Но этого не следовало делать. Лить спирт в начавшее стихать пламя, вообще, плохая идея…