Часть 51

Прошло два дня. Ники не стала назойливо донимать Микки, который практически перестал разговаривать с ней и всё время ходил, будто в тумане и прятался за дверью своей спальни или на кухне, и уехала обратно в Вену. Ей было несколько обидно из-за такого поведения парня, которое выглядело пренебрежением и сухим безразличием к ней. Она попросту не могла понять того, что скрывалось за его молчанием и тяжёлым взглядом, она не чувствовала той бури, что медленно закипала в нём, сжигая внутренности и душу и готовясь достигнуть вскоре своего апогея, обратиться страшным пожарищем и уничтожить всё на своём пути. Ники сделала правильный выбор, последовав своей уязвленной гордости и вернувшись домой. За стенами родного дома безопасно – безопасно вдали от того, кто олицетворяет собой тьму и неуверенность в том, что новый рассвет сумеет наступить и солнце сможет пробиться сквозь чёрные тучи, которых сгустилось слишком много над вековым замком близ Зальцбурга.   Микки сидел на кухне за столом и курил, стряхивая после каждой затяжки пепел в пепельницу. Взгляд его был отстраненным, будто стеклянным и был устремлён в стену рядом с дверью. Сейчас было всего семь часов утра, и брюнет даже не мог вспомнить, когда в последний раз просыпался в такую рань. Но сегодня ему слишком сильно не спалось, чтобы продолжать глупые попытки убежать в царство Морфея и дальше валяться в постели. В последние три ночи он практически не спал, отчего голова его трещала не только из-за «голосов», которые никак не желали затыкаться, гудя и гудя, подталкивая брюнета к его спасению. Но он упорно не слушал их и даже не отвечал на их реплики. «Друзья» вдруг стали врагами и это медленно, но верно разрушало его, всё больше раскалывало его на части. Микки ходил, словно оглушенный, позабыв про свой любимый красный чай и заливаясь кофе, который ему было совсем нежелательно пить. Всё чаще и больше ему хотелось напиться до беспамятства и отключки, но с этим желанием парень пока ещё мог справляться и не позволял себе брать в рот спиртное, которое бы точно снесло все его тормоза и границы, что и так были уже весьма хлипкими. В очередной раз затянувшись горько-сладким дымом, от которого уже  першило в горле, Микки затушил окурок и бросил его в пепельницу. Он поставил локти на стол и сцепил руки в замке, уткнулся в них лбом. Дверь практически бесшумно отворилась и в комнату зашла Николь. Женщина застыла на пороге, удивлённо и с тревогой смотря на брюнета, который продолжал сидеть, опустив голову и не открывая глаз. - Микки, а… - обратилась к парню домработница, но замолчала, не зная, как правильнее выразить свою мысль. Она подумала секунд пять, затем всё-таки договорила: - Микки, почему ты так рано проснулся? Что-то случилось? Николь не могла вспомнить такого, чтобы брюнет просыпался раньше одиннадцати часов утра. А весь его понурый и разбитый вид лишь подтверждал её догадки о том, что с ним что-то не так. И это тревожило Николь, потому что она всегда желала Микки добра, всегда болела за него. Она любила его, как сына, которого у неё никогда не было. Потому ей было так больно смотреть на то, как он страдает. И, пусть Микки не говорил о том, как ему сейчас отвратительно и тяжело, пусть он даже не поднимал головы, и потому Николь не могла увидеть этого в его глазах, но это чувствовалось даже на расстоянии. Он страдал, страдал как-то непонятно для неё, и этой странной болью сочилась каждая клеточка его тела. Ещё не до конца рассвело, и кухня была окутана полумраком. Микки, как обычно, не стал зажигать света. И в этом неясном сумраке он выглядел так уязвимо и незащищено, так… сломано. - Микки… - едва слышно произнесла Николь, её горло сжало болью и горечью за этого парня, который сейчас, казалось, разваливался на куски. Отпустив дверную ручку, женщина подошла к брюнету и, наплевав на то, что это может быть неуместно, обняла его, прижимая к груди и поглаживая по густым тёмным волосам. У Микки увлажнились глаза, их на мгновение застелило пеленой ужасно едких и горьких слёз. Даже ему иногда нужен был тот, кто его пожалеет и поддержит. Этот кто-то нужен был ему именно сейчас, когда он разваливался на части. Но Николь была не в силах собрать воедино части его рассыпающегося мира и разума. И Микки позволил и ей, и себе это помутнение нежности всего лишь на две секунды, после чего резко оттолкнул от себя женщину – настолько сильно, что она отшатнулась к тумбочкам и ударилась об них ягодицами. Николь непонимающе и с некоторой долей неосознанного страха взглянула на парня. Он исподлобья смотрел на неё, сверля тяжёлым, тёмным и прожигающим до самой сути взглядом. Его глаза казались совсем чёрными и жутковато и нездорово блестели, а губы были сомкнуты в плотную линию. Микки так походил сейчас на дикого волчонка, которого ранили, и теперь он не подпускал к себе даже тех, кто пытался ему помочь, кусая каждую протянутую к нему ладонь. Его нельзя было спасти, он мог спастись только сам. И Микки знал, что нужно для этого сделать. - Микки, я… - попыталась сказать Николь, но брюнет не дал ей договорить, перебивая: - Иди спать, Николь. Его голос был пропитан сталью и едва не вибрировал. Он продолжал в упор смотреть в глаза домработнице и уже даже не моргал. И с каждой секундой такого зрительного контакта женщине становилось всё страшнее и страшнее. Она не могла себе этого объяснить, не могла понять причины того, почему у неё начали леденеть пальцы и почему по спине её пробежал зловещий холодок, заставляя душу скукожиться в груди. Её душа чувствовала, что перед ней находится тот, чья душа болеет и медленно сгорает в адском пламени. От этого неосознанного чувства становилось поистине жутко. - З-зачем, Микки? – запнувшись, спросила Николь. – Я выспалась… - Иди в свою комнату, - ещё более ледяным и звучным тоном проговорил брюнет, продолжая жечь домработницу чёрным и жутким взглядом. Сейчас в нём отчётливо отражались все его демоны, дьяволы и черти. Таким взглядом просто не мог обладать человек, это был взгляд творения тьмы, исчадие ада и Люцифера. А, если этот взгляд и мог принадлежать человеку, то только душевно больному… Безнадёжно больному. И Николь на мгновение подумала об этом, просто невольно подумала. И эта отвратительная и жуткая мысль отразилась в её испуганных и тревожных глазах, не сумев скрыться от взора Микки и больно ранив его в самое сердце, подцепила его ржавым, но остро отточенным крюком. И это стало для брюнета последней каплей. В его глазах полыхнуло адским чёрным огнём, а ладони сами собой сжались в кулаки. Всю свою жизнь он бежал от этого отвратительного клейма – «псих», а теперь из-за какой-то вздорной, наглой девчонки, которую он ни за что жалел, оно вернулось к нему и прижгло кожу до самой кости. - Пошла вон. Это был не крик, но лучше бы Микки накричал на Николь, чем говорил так спокойно и жутко, слишком звучно, не моргая, смотря ей в глаза и выворачивая душу наизнанку, пытая её. - Микки, я… - Ты меня плохо слышала? – не дав договорить домработнице, спросил брюнет. От тона его голоса хотелось расплакаться и забиться в самый дальний угол. - Убирайся, - добавил парень, продолжая прожигающе смотреть на женщину. – Собирай вещи и уезжай. - Микки, что я сделала? – испуганно пискнула Николь. - Ничего. Просто, в ближайшее время мне не понадобятся твои услуги. - А как же дом? Уборка и… - Уезжай, - ледяной тон. – Это приказ. Николь слегка нахмурилась, опуская голову. Микки далеко не всегда был с ней любезен, но такого тона она не слышала от него никогда. Она знала его с двенадцати лет, но сейчас перед ней словно сидел незнакомый и очень пугающий человек. Человек, которого не следовало пытаться спасти такой мягкосердечной дурочке, какой была она. Сдавленно кивнув, так и не подняв головы, Николь едва слышно ответила: - Хорошо, - и покинула кухню. Микки посидел ещё минут двадцать, выкурив за это время три сигареты и ещё больше раздразнив и без того обожженное горло, его уже начало мутить от количества табачного яда, растворённого в слюне и попавшего в его пустой желудок. Но брюнет будто не замечал этой лёгкой, но навязчивой тошноты. Сейчас она была, пожалуй, чем-то наименее важным. По истечению этих минут парень встал и, раздавив недокуренную сигарету в пепельнице, покинул кухню, направляясь на второй этаж. Уже успело рассвести, и свежий утренний свет проникал в длинные окна замка, но он не мог развеять тьмы и смуты, поселившейся в его стенах, внутри того, кто был его полноправным владельцем. Впрочем, солнце и не особенно пыталось выступить в роли спасителя от черноты и новый день, пусть только начинался, но уже был отчётливо хмурым, обещающим дождь, а, возможно, и лютую весеннюю грозу. Микки поднялся на второй этаж и зашёл в свою спальню, прикрыл за собой дверь, задерживаясь около порога, окидывая свои сонные владения, в которых уже давно не было места спокойному здоровому сну, тяжёлым взглядом. Его движения не были дёрганными или торопливыми, несмотря на пожарище, что уже охватило и обуглило его лёгкие и теперь медленно сжигало сердце; они не рушили иллюзорное и такое лживое спокойствие этого пасмурного утра. Отойдя от двери, брюнет направился к одной из прикроватных тумбочек и, выдвинув нижний её ящик, достал оттуда тонкий длинный кинжал. Микки испытывал особую страсть к холодному оружию и уже успел собрать небольшую коллекцию из разнообразных ножей, клинков и кинжалов. Этот клинок он приобрёл последним, в начале января настоящего года. Он привлёк его взгляд в одном не слишком приметном специализированном магазине, буквально приковал его, поблёскивая серебром на бардовой ткани, которой была обита выставочная стена магазинчика. И тогда, взяв его впервые в руки, рассматривая длинное изящное лезвие и тяжёлую витую рукоять, украшенную достаточно крупным изумрудом, Микки почувствовал, что этот нож станет для него особенным. За такую вещь ему было не жаль более, чем высокой цены для ножа – пяти тысяч шестисот евро. Именно в таких неприметных маленьких магазинчиках, немного пахнущих пылью, чаще всего можно найти самые уникальные и прекрасные вещи. Взяв клинок в руки, брюнет достал его из ножен и поднял, смотрясь в него, как в зеркало: на серебристой поверхности отражались черты его лица и кажущиеся чёрными глаза. Опустив нож, Микки развернулся и быстрым шагом покинул спальню, направляясь к следующему и последнему пункту своего назначения. И этим пунктом была гостевая спальня в дальней части замка, в которой уже месяц «гостила» Дженна. Дойдя до двери, Микки отпёр её и переступил порог сонной комнаты, которая сейчас выглядела не такой уж и светлой, а была наполнена утренним сумраком, который витал в воздухе и проникал повсюду, в каждую щель. Парень бесшумно закрыл дверь и, неспешно ступая, направился к постели, на которой спала его пленница, а теперь уже – всего лишь плата за его благополучие, что-то, вроде жертвенного барашка. Дженна мирно спала, повернувшись спиной к двери и согнув ноги. Она была укрыта по пояс, и её белая маечка на бретельках немного перекрутилась во сне и чуть-чуть оголила левую грудь девушки, открывая постороннему взгляду небольшую часть аппетитной округлости. И блондинка сильно оттопырила во сне задницу, благодаря чему она выглядывала из-под одеяла; на её ягодицах уже успели немножко побледнеть синяки и кровоподтёки от жестокой порки. Она была такая милая и беззащитная сейчас, похожая на невинного ребёнка: пухлые розовые губы с ранкой на нижней, пушистые длинные ресницы, которые своим изгибом стремились в небо. Одна её рука покоилась на подушке рядом с головой, и ладонь была сжата в кулак, вторая рука пряталась где-то под одеялом. Она спала и даже не подозревала, что по её душу уже пришёл преемник дьявола… Микки подошёл к постели Дженны, скользя тяжёлым тёмным взглядом, в котором плескалась ядовитая ртуть, по очертаниям её тела и чертам лица. Постояв немного, брюнет осторожно сел на край кровати, не задевая девушки. Счёт шёл на минуты, а вскоре должен был пойти на секунды. Всего лишь один точный удар и «принцессы» не станет. И Микки знал, как его нанести и куда, чтобы Дженна даже не успела ничего понять перед тем, как ночной её сон перетечёт в сон вечный. Всего лишь один удар, на это так просто решиться. Проще, чем кажется. Её кровь наверняка будет очень красиво смотреться на идеально-белых простынях… Взгляд Микки скользнул вверх по телу Дженны и зацепился за её губы. Перед взором парня вспыхнули совсем ещё свежие воспоминания о том, как невероятно притягательно смотрелись тёплые рубиновые капли на её разбитых губах, о том, как он слизывал их, а потом целовал её… Вспомнив об этом, Микки испытал желание вновь увидеть кровь на её губах – она очень шла Дженне, внося в её идеальный образ ту незавершённость, которая сводила с ума. Брюнет даже поднял клинок, поднося его к лицу девушки, но в последний момент, когда между кончиком лезвия и её губами осталось сантиметра полтора, остановился. Боль и прикосновение холодного металла наверняка разбудят её. А Микки этого не хотел: он не хотел борьбы, в которой всё равно победит, не хотел видеть ненависть в бирюзовых глазах девушки, которая очень скоро сменится страхом, а после паникой и, наконец, обреченностью. Он хотел всё сделать тихо и спокойно, не нарушая тишины этого апрельского утра. Пусть умрёт во сне, так будет правильнее. Правильнее и тише. Ведь Микки никогда не любил лишний шум… Парень сидел так семь минут, смотря на свою «невинную жертвенную овечку». Сегодня бдительность подвела Дженну, и ничего не прервало её сна. Но так было даже лучше, так она сможет умереть спокойно. «Прощай, - подумал Микки, смотря из-под слегка опущенных ресниц в лицо блондинки. Взгляд его был каким-то измученным. – Я ведь действительно не хотел тебе зла и боли. Но я вынужден забрать свои слова обратно». Он взял нож удобнее и сильнее сжал резную рукоять, поднимая оружие и занося его над грудью Дженны. Попасть в бьющееся сердце совсем не так просто, как показывают в фильмах. Но попытаться стоит, тем более, если знаешь, как бить – под левое нижнее ребро, снизу и под углом. А потом останется только зажать жертве рот и прижать её к кровати, выжидая те минуту или две, в которые человек может сохранять жизнь с пробитым насквозь сердцем. Микки опустил руку чуть ниже, направляя лезвие клинка девушке под рёбра. Всего удар и… - Разбуди её, - произнёс «Искуситель». Брюнет слегка нахмурился, не двигаясь, так и держа руку занесённой для смертельного удара. - Разбуди, - повторил «голос». – Пусть она видит, как ты её убиваешь. Ты же хотел её перевоспитать, а это будет лучшим воспитательным методом и моментом. Рука Микки едва заметно дрогнула, он сильнее нахмурил брови. - Разбуди её, давай, - продолжал шелестеть «Искуситель». – Видишь, она уже и так готова проснуться. Она ждёт этого. Давай, помоги ей. Разбуди. Дженна и впрямь пошевелилась во сне, что-то негромко промычала-простонала и перевернулась на спину, едва не задев рукой острие ножа, занесённое над ней, и вновь затихла. Микки резко отдёрнул руку, в которой держал клинок, напряжённо смотря на девушку. Его лицо было изломано такими эмоциями, от сотой доли которых у любого бы душа свернулась и расползлась на куски и нити. - К… Брюнет встал с кровати и стремительно покинул комнату жертвы. Он быстро шёл по коридорам и лестнице, почти бежал, пока, наконец, не достиг своей спальни. Зайдя в комнату, парень захлопнул дверь – это было слишком громко, тишина разлетелась на осколки. Сердце в груди Микки билось так, что звенело в ушах, оно оглушало и приносило мерзкую протяжную боль. Дыхание в считанные секунды сбилось, и было теперь прерывистым, хриплым. Его тело стремительно охватывало то самое страшное пожарище. - Зачем же ты уш… Микки не дослушал окончание фразы «Искусителя», внутри него что-то просто замкнуло в этот момент и он, обхватив голову руками, сжав виски так, что, казалось, черепная коробка вот-вот не выдержит и треснет, закричал. Это был истошный и жуткий крик, полный безумства и агонии, полный того ужаса, что творился внутри брюнета. Колени его подогнулись, и он упал на них, сгибаясь пополам и почти утыкаясь лицом в пол, продолжая кричать, орать так, что горло начало болеть, а голос захрипел. Микки даже не заметил, как нож, который он продолжал сжимать в правой руке, распорол его джинсы и оставил на бедре неглубокий длинный порез, проливая первую кровь, и как он впился в его запястье, рассекая кожу и перерезая пульсирующую кровью вену; рукав его чёрной рубашки стремительно пропитывался горячей алой кровью и лип к коже. Он не чувствовал боли. В этот момент не существовало ничего, кроме его истошного крика-воя, которым парень пытался выплеснуть весь тот ужас, который творился у него внутри, сводя с ума, сжирая, выжигая внутренности. Даже «голоса» в этот момент куда-то исчезли, Микки просто не слышал их, продолжая орать так, что, казалось, его голосовые связки просто лопнут сейчас и он захлебнётся собственной кровью. Он кричал долго, так долго, что боль в горле стала практически нестерпимой, а голос охрип настолько, что стал похож на какой-то жуткий рык бьющегося в агонии зверя. Микки продолжал сжимать свои виски сведенными судорогой, похолодевшими пальцами и кричал, кричал, кричал – не заботясь о том, что Николь услышит и зайдёт к нему в комнату, чтобы проверить, в чём дело. У неё хватит ума, чтобы этого не сделать. А, если нет, то это будет её проблемой и ошибкой. Задыхаясь от крика, захлёбываясь жгучими отвратительными эмоциями, Микки окончательно согнулся, касаясь лбом холодного пола. Но холод этот не мог погасить того ужасного смертоносного пожара, который бушевал у него внутри. Прошло не менее десяти минут, брюнет окончательно охрип, голос его сорвался, и он закашлялся, прижимая к губам кулак, в котором он всё ещё сжимал рукоять клинка. Немного откашлявшись, даже не пытаясь восстановить сбитое донельзя дыхание, Микки разогнулся. Воцарилась гнетущая тишина и в этот же момент на брюнета обрушилась настоящая лавина «голосов», которых заглушал и забивал до этого его истошный крик. - Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! У-бей! У-бей! Уб-ей! У-б-е-й! У-б-е-й!... - Хорошо, - хрипло от крика и совершенно бесчувственно произнёс Микки, кладя руки на колени. – Я сделаю это. - Молодец… - в голосе «Искусителя» послышалась довольная ухмылка. Брюнет словно увидел её на безликом лице «голоса». - Но позже, - твёрдо добавил Микки. «Голос» хотел что-то возразить, но парень опередил его, продолжая говорить: - Пусть сначала Николь уедет. Так будет спокойнее. Она не должна знать о нас с вами. - Правильное решение, Микки. Я, мы все знали, что ты послушаешься нас и примешь верное решение… Брюнет горько усмехнулся. «Искуситель» продолжал: - Ты ведь всегда был очень умным парнем… - Да, был… - негромко произнёс брюнет и, чуть повернув голову вправо, скосил глаза в сторону вмонтированного в дверцы шкафа зеркала, сталкиваясь взглядом со своим отражением и долго смотря на него.