16

Заброшенный склад, стоящий на самой окраине города, дышал забвением. Оборванные солнечные лучи уже давно не доходили сюда — только тусклый свет одной-двух ламп, болтающихся на скрипучих проводах, пробивался сквозь проломы в крыше. Повсюду вокруг — ржавые контейнеры, покосившиеся подъемники, старые грузовики. Ветер свистел в щелях и загонял холодные струи в помещение через дырявые стены. В самом центре этого пейзажа — под сводом, где крыша прогнила так, что небо было видно, как выцветшая ткань сидел молодой парень. Он не был связан — его руки были свободны, он не был привязан к стулу ремнями, — но он выглядел раздавленным: вид был мутный, тело обессилено ударом, который прилетел в затылок «из ниоткуда». Лицо слабо побелело, губы дрожали, дыхание хрипло, и в складской тишине это дыхание казалось слишком громким, слишком чужим. Минуты для него растянулись в вечность. Он приходил в себя медленно: сначала шум в голове, затем — будто туман, который постепенно рассеивался, показывая очертания фигуры. Глаза тяжело фокусировались, сначала ловили силуэты, затем черты, и наконец — две человеческие фигуры, высокие, в чёрном, стоящие в полутемноте, как две тени. Они не спешили подходить ближе; их молчание было частью давления. — Где я?… — выдавил он со слабостью и явным страхом, оглядываясь по сторонам, ища выход, помощь, любую опору. Голос дрожал от испуга и дезориентации. Оба парня в чёрном смотрели на него пристально, не моргая, взгляд холодный, выжидающий. А парень, похоже, так и не понимал, что произошло и почему. Терпение у той фигуры, у того, кто стоял ближе, на исходе. Это был Рики. Он опустился на корточки перед стулом быстро, без лишних движений. Одним лёгким движением он хлопнул парня по щеке, не чтобы изувечить, а чтобы вернуть фокус и привлечь внимание. — Эй, смотри мне в глаза. Парень, немного ошарашенный, медленно перевел взгляд в его сторону. Лицо его исказилось: страх и неподдельный ужас вырисовались отчётливо. — Господин Нишимура, что вы делаете?… — слова рвались из него с ноткой ужаса и абсолютной недоумённости; он пытался понять, с чем имеет дело. Рики не ответил сразу. В его голосе не звучало прежней вежливости наследника — он говорил грубо, низко, и эта грубость не была частью нынешнего образа, это был тот Рики, которого он тщательно скрывает. — Ты прекрасно понимаешь, что я делаю, — сказал он, и это заявление звучало так, как будто само по себе должно было заставить парня признаться. Молодой человек заговорил суетливо, жестами, хватаясь за тонкие нити оправдания. Он пытался подняться, но тут же получил мягкое, но необратимое препятствие — тяжёлая рука Джеюна легла на его плечо и удерживала его: крепкая ладонь, спокойный, непреклонный захват. Джеюн стоял рядом, спокойно, но с тем присутствием, которое не даёт шанса к побегу. — Не пытайся сбежать, догоним ведь, знаешь, — сдержанно сказал Джеюн, и в голосе слышалась угроза, понятная и ясная: все под их контролем. Рики прищурился, потянулся в карман, вытащил фотографию — отпечаток с того самого дня, когда происходила передача коробки с водой. Он приблизил к лицу парня, давая понять, что тот безвыходно окружен. — Смотри. Это ведь ты, правда? — Рики ткнул пальцем прямо в силуэт на фото. Молодой человек закашлялся, губы его тронула паника — он однажды, может быть, и видел своё отражение, но именно сейчас не мог поверить своим глазам. — Н-нет… — выдавил он, голос рвался, — это не я, господин. Рики опустил фотографию, внимательно смотря в его глаза; он какое-то мгновение молчал, прежде чем выдать: — Я ведь спрашиваю по-человечески, — произнёс он вдруг удивительно спокойно, — не стыдно тебе нагло врать мне в лицо? Эта тихая, ровная интонация была страшней любого крика — в ней было обещание, что дальше последует не слово, а действие. Парень суетился, попытался вырваться, но хватка Джеюна не позволила, и истерика вскоре накрыла его: он кричал и требовал, чтобы его услышали, молил, просил пощады — в забытом складе его вопли умирали, превращаясь в эхо, которое только поднимало пыль и звенело о потолок. Рики вздохнул, медленно встал, и его лицо стало как сталь — сверху вниз он посмотрел на дрожащую фигуру. В его голосе не было жалости: — Не ты, значит? Не задумываясь, Рики врезал парню в челюсть. От отдачи парень отшатнулся, стул шевельнулся, и он чуть не свалился, но Рики мгновенно схватил его за воротник; хватка стала железной, неподкупной. — Говори, кто тебя отправил. — Голос был холоден, ровен и лишён жалости. Парень закашлялся — кровь, слюна, всё мешалось. Молчание затянулось, как нить. Рики, потеряв терпение, нанёс ещё один резкий удар. Этот раз был жёстче: в нём уже слышалась фрустрация, бессилие, ощущения того, что время уходит. Джеюн стоял рядом и, вопреки ожиданиям, не останавливал — он знал, что это метод, и сейчас он наблюдал за тем, как ненужный шум в голове Рики трансформируется в работу. Удары следовали один за другим — первый, второй, третий — они попадали в разные части лица молодого человека. Рики шёл по грани, повторяя одно и то же слово, как заклинание: — Говори. Говори. Говори. Джеюн смотрел по-деловому, без увлечённой жестокостью; он держал рычаг контроля: достаточно, чтобы не выйти за рамки, но и достаточно, чтобы давление сделало своё дело. Наконец, сломленный, задыхаясь, мужчина вымолвил: — Хорошо, хорошо, я скажу! — голос сорвался, он молил о пощаде, глаза расширились от ужаса перед неизбежностью. — Только прошу, остановитесь! Рики резко опустил руку, сохранял её в воздухе. Парень начал говорить, слова рвались, тянулись: — Я работаю у госпожи Юн несколько месяцев, устроился законно, — сначала тихо, затем набирая силу, — я… я делал всё, что просили. Но недавно ко мне обратились неизвестные люди. Они предложили крупную сумму за передачу посылки. Я согласился. Мне сказали, где встретиться, дали инструкции. Я встретился, забрал коробку. Я вскрыл её, и наполнил салон машины бутылками воды. Каждое слово звучало как выброшенное в пустоту признание; оно падало на пол и делало его ещё более зыбким. Джеюн сглотнул, Рики напрягся, но не расслаблялся — в каждой фразе было мало правды и много страха. — Я не знал, что в их составе… — всхлипнул парень, и в голосе его дрожали слёзы, — клянусь, я не знал. Я лишь выполнял их поручения, они платили, дали инструкции, угрожали. Я боялся отказать. Пожалуйста, прекратите… Он пытался выглядеть искренним, глаза полны слёз и страха; тело дрожало от напряжения и боли, лицо измазано в собственной крови. Наконец его слова замолкли, и в складском полумраке повисла тишина. Парень ещё на секунду ощутил слабое, едва уловимое облегчение — мысль о том, что, возможно, теперь все закончится и его отпустят, мелькнула в голове как мираж. Но эта надежда рухнула мгновенно, когда низкий, сжатый голос разрезал воздух: — Врёшь ведь, — бросил Джеюн, говоря с полной уверенностью, — А мог бы обойтись и без этих хитростей. Лицо молодого человека исказилось ещё сильнее: глаза расширились, губы задрожали, а изо рта вырвался нестройный рывок дыхания. Он понял; у них на руках и без его признания достаточно материала, но теперь требовалось подтверждение, полная ясность. И это подтверждение они собирались выдавить.  Сказать честно, Джеюн не был уверен в своих словах. Он всего лишь брал того «на понт». Попробовать стоило, правда ведь? — Ты знал, что находится в этих бутылках, — произнёс Джеюн почти ласково, в его голосе странным образом сочетались мягкость и давление — как будто он говорил с ребёнком, перед которым уже не спасут ни крики, ни слёзы. Рики отступил на шаг в сторону, уступая поле для манёвра другу. Джеюн приблизился медленно, схватил парня за шею мертвой, не отпускающей хваткой и резко надавил. Кожа сдавилась, вены вспухли, в горле послышался хлопок воздуха. — Назови то, что нам необходимо от тебя услышать. Пока я не сломал твою трахею, — его слова были спокойны ровно настолько, чтобы в них слышалась скрытая, ледяная угроза. На лице у Джеюна на секунду расплылось почти невинное выражение, словно улыбка — эта улыбка была хуже любого кулака: она обещала, что он способен пойти дальше, чем просто изуродовать. Молодой человек закашлялся, в глазах стало темнеть, сжатие мешало дышать. Сначала он издавал хриплые, сдавленные звуки, не в силах собраться; кожа его лица бледнела, губы синели. И всё же последние остатки сопротивления держались в нём упрямо, но не достаточно стойко для того, чтобы сохранить последние кусочки пазла. — Нарко…бизнес… — наконец, срывом и выдохом, прошипел он, голос прорывался сквозь сдавленность и боль. Джеюн резко отпустил шею. Парень падал вперёд, судорожно хватая ртом воздух; кашель разорвал грудь, рёв дробил тишину склада. Всё выглядело жалко: губы синели, глаза зажмурились, плечи дергались в каждом вдохе. — Кто-то управляет сетью наркотиков… Они хотели устранить госпожу Юн… — слова лились короткими порывами, без пауз, словно второпях. Рики и Джеюн обменялись молчаливым взглядом: в их скрученных висках бушевала смесь злости, облегчения и напряжённого расчёта. Информация была грязной, но важной; то, что они получили, давало направление для следующего шага. Джеюн не позволил себе расслабиться. Он снова шагнул к парню и, уже не с таким зверским нажимом, снова сжал его за шею — на этот раз не с намерением сломать, а с тактической целью: держать, удерживать в состоянии, где признание будет выходить ровно так, как им нужно. — Проговоришься о том, что здесь произошло, — сказал он тихо, почти шёпотом, но в словах его лежала ясная угроза, — я найду тебя, и сделаю ровно то, что собирался сделать минуту назад. Молодой человек застонал, глаза пусто блуждали, он бессильно кивнул и начал шептать в каком-то полусознательном страхе: «простите», «конечно», «я буду молчать» — слова загнанного в угол животного. Джеюн опустил руку и отшатнулся в сторону, словно проверяя, достаточно ли было принудительного объяснения. Рики, засунув руки в карманы, уже шагнул к выходу. Шим последовал за ним, бросив последний, оценивающий взгляд на того, кто теперь лежал, еле живой, на угрюмом складе. В этот момент Джеюн внезапно остановился, шагнул назад и вернулся к парню. Его жест был резким и цельным: он схватил человечка за плечи, буквально выдернул со стула и, не давая ему прийти в себя, начал шерстить карманы. Его рука нырнула в один из карманов, нащупала телефон — тонкую, холодную дверцу в мир, где можно связаться и предупредить, позвать помощь, а главное, позвонить тому, кто ещё остался в цепочке. Джеюн выдернул телефон, а затем одним резким, отточенным движением кинул устройство к ближайшей металлической стене. Телефон ударился о железо контейнера и с треском разбился. Маленький итог — обрубление коммуникации, уничтожение линии, последний шанс не сбиться с плана. — Вот так лучше, — бросил Джеюн напоследок, и в этих словах не было жестокости для неё самой — была профессиональная, хладнокровная логика: лишить его возможности кричать кому-то в ухо, лишить полиции или хозяев сети малейшего шанса перехватить сигнал. Он повернулся, его шаги глухо отозвались в пустом пространстве склада, и вскоре тёмные силуэты двоих мужчин растворились в ночи, оставив за собой запах дыма, ржавчины и развевающуюся пыль. На полу, среди упавшего мусора и отброшенных булыжников судьбы, остался помятый стул и тело человека, который ещё вчера полагал, что сумеет уйти от последствий своих поступков. Чёрная иномарка рвала ночную мглу, как чёрный клинок — фары разрезали вязкую темноту, отражаясь в мокром асфальте длинными лентами света. В салоне — двое: двое усталых силуэтов, с лицами бледными и усталыми, и оттого ещё более суровыми. Они сидели бок о бок, сжатые напряжением и цельностью намерения — не просто поймать виновных, но защитить того, кто сейчас важнее любой корпоративной игры. Только утром эти же люди сидели в тёплом кабинете Нишимуры: свет из окон мягко ложился на столы, на фотокопии, на видеокарты, и там, в уюте и относительной безопасности, они с холодной методичностью перебирали цифровой след — кадры, тайм-коды, а потом догадки и версии, которые и привели их к этому ночному выезду. За короткий срок они убедились: дело не локальная шалость, не случайный акт хулиганства; ниточка тянулась в густую сеть, в которую кто-то давно вонзился и держал всё под контролем. — И что теперь? — раздался голос Джеюна с пассажирского сиденья, отрывистый и раздражённый, — наркобизнес и наркобизнес. Наш город кишит этими барыгами и диллерами, как мы точно подберем того, кто все это устроил? Рики сжал руль сильнее. Он выглядел внешне спокойным, но эта спокойность была не пустой; она была работой, инструментом, нужным сейчас прежде всего, чем эмоции. Взгляд упрямо держался на дороге, но голос его был слышен ровно и твёрдо: — Мелкие отпадают, — выдохнул он, сдержанно, — им и дела нет до наших корпораций, — этими словами он точно дал знать: тот, кто подбросил наркотики в машину Харин, не новичок на рынке, — это кто-то явно крупный. Кто-то, кто давным давно проник в наши круги. Джеюн, раздражённо откинувшись на спинку, пытался уловить цепочку событий: лицо его дрогнуло от сочетания беспокойства и удивления, что Рики, которого он знал не по деловым советам и дипломатичным звонкам, вдруг говорит так жёстко и спокойно одновременно. Ему противно было смотреть на ту уверенность — будто Рики уже принял неизбежность борьбы «не по правилам». — А что с Харин? — вдруг спросил Джеюн, — не хочешь хотя бы под залог её вытащить? Рики ненадолго отвёл взгляд в сторону окна, где отражались редкие огни города. Вернул взгляд на дорогу и сказал, ровно выдержав паузу: — Утром СМИ начнут распространять это дело, — голос его был спокоен, но в нём прозвучала стальная логика: общественный резонанс, пик репортажей, жажда сенсаций, которые способны сжечь репутации лучше любых юридических исков.  — Если вытащу её под залог сейчас, общественность взорвется. Харин пострадает ещё сильнее. Он не говорил это с бюрократическим цинизмом. Он говорил как человек, который считает не только юридические риски, но и психологические: для Харин этот скандал станет клеймом, от которого не отмоешься пресс-конференциями. Быстрая, видимая защита —залог, обернётся явным признанием, которое СМИ и конкуренты используют без пощады. Он представлял себе заголовки, вдруг всплывшие на фоне суеты старые «скандалы», и понимал, что публичная «спасительная операция» только усугубит травму. — Я уже подключил своих людей, — выдохнул он чуть мягче, — они создают ей лучшие условия. Это лучшее, что я сейчас могу сделать. Так он говорил уверенно, почти отстранённо, и в это мгновение Рики казался тем, кто знает цену поражения больше, чем кто-либо другой. В тишине, которая заполнила машину на пару мгновений, слышались только шорохи шин и редкий гул мотора; город за их окнами спускался в ночь, а внутри салона двое мужчин, уставших и подготовленных, делали выбор: действовать тихо, как хирург, или рубить деревья огнём, рискуя сжечь тот мир, который они пытаются спасти.