День третий (01.07, среда). Прага вдоль и поперёк

*** Баки просыпается в шестом часу утра, соображает, из-за чего, хмыкает и опять утыкается лицом в подушку. В половине восьмого Стив возвращается в номер. Баки садится на кровати, потягивается корпусом и нарочито громко, с подвыванием, зевает. — И чего тебе не спалось, а? Никак привычка к утренним пробежкам тебя не оставит? — подначивает Стива он. Хотя и видно, что никуда Роджерс не бегал. Стив небрежно пожимает плечищами — после сыворотки он и впрямь стал ранней пташкой, да и в тепличных, как теперь, условиях, когда не приходится хронически расходовать энергию, он высыпается часа за три-четыре. — Сходил на ресепшн, попользовался компьютером, навёл кое-какие справки. — Сам не спал и администратору не дал! — Баки шутливо замахивается подушкой. — Э, администратора-то я как раз отпустил прилечь обратно, — хмыкает Стив. Баки не спрашивает, что там Роджерс искал в сети. Тем более они не говорят о планах. Они и с самого заезда на всякий случай в номере не упоминали ни о каких своих делах, а уж теперь, когда Нат предупредила, что их раскусили... Кто знает, какие «жучки» тут стоят. «Глушилку» же включать попусту не стоит: и так всё в целом решено и определено. Баки встаёт с постели и отправляется в душ. *** Вопреки планам на день, они всё-таки завтракают в гостинице. Можно было бы и обойтись — им вообще-то сегодня целый день только и делать, что жрать и жрать. Но... вчера поутру они, чисто любопытства ради, заглянули в маленькую столовую отеля — приятную полуподвальную комнатку с охряно-оранжевыми стенами, украшенными, пусть без толку и меры, но занятно, всякой псевдо-антикварной дребеденью. И Баки пропал. Ничего особенного нет в здешнем гостиничном завтраке: чай, кофе, молоко, сок, хлопья, варёные яйца или яичница, джем, мёд, плавленные сырки и масло в крошечных, на одну порцию упаковках. Совершенно стандартный набор... Только вот ещё — сбоку на отдельном столике, в корзинках, свежий, ещё горячий хлеб и булочки. А хлеб в Праге — необыкновенный. Батоны и караваи. Внутри белые, как снег, и с мякишем сероватым, ноздреватым, кисленьким, с коркой, посыпанной пряностями. Рогалики прямые и изогнутые, пшеничные и ржаные, без добавок и с длинненькими зёрнышками тмина, запечёнными внутри. Душистые, хрустящие — резать невозможно, только ломать руками. Мазать свежайшим, нежнейшим холодным сливочным маслом, или накладывать на ломтики джем, или, с полным пренебрежением к столовому этикету, зато с полным же потворством палитре вкусов, макать кусочки белого рогалика прямо в коробочку с золотым жидким мёдом. Дураком надо быть, чтобы отказаться от подобного насыщенного, хоть ножом режь, наслаждения жизнью. После всего, что было с Баки в прошлом, он ни в одном жизненном наслаждении не отказывает себе больше никогда. *** Отель они покидают без четверти девять. Рань, дикая рань — какие там пивные, почти все заведения и магазины ещё закрыты. Но двум суперам-туристам, тем не менее, найдётся чем себя занять. Они направляются в центр, но нехоженной ещё дорогой. Насквозь через те же Гавличковы сады, через мостик, под которым течёт бурный ручеёк Ботич, потом по каким-то прямым, но плохо запоминающимся улицам, вверх и вверх, и ещё раз вверх... пока в конце концов не оказываются на крутом холме, обнесённом стенами, огромном, зелёном, с чёрным двухбашенным храмом, с остатками разрушенных, доисторических как будто стен — и с удивительно прекрасным видом на Влтаву, что величаво течёт внизу под скалистым обрывом. Это самая древняя часть города под названием Вышеград. Вид, пожалуй, вознаграждает за долгую прогулку. И ещё полное отсутствие людей кругом даёт возможность переговорить. — Так что ты там искал в сети, м? — осведомляется Баки. Он уселся на широкий кирпичный парапет, поставил туда же одну согнутую ногу, а вторую свесил сбоку и болтает ею в воздухе, как мальчишка. Стив любуется рекой и городом, опираясь о балюстраду обеими широко расставленными руками. — Ну. Я подумал про сегодняшний день — рандомность это хорошо, но слишком много опций. Надо придумать что-то объединяющее. Баки закатывает глаза. Стиви полностью верен себе: день ни о чём — и тот не может не расписать как боевую операцию. Ну, что поделать. Такой характер. Как только в одной этой золотоволосой голове умещается разом и безукоризненная чёткость военного механизма, и импульсивная увлечённость человека искусства? Супер, этим всё сказано. — Всегда и во всём Man with a Plan? — не может удержаться от подколки Барнс. — Чего уж, давай. Порази меня своей идеей. — Никогда не забудешь ту дурацкую песенку, а, Бак? — Стив шутливо тычет Баки в голень кулаком. — Так вот, в Праге несколько тысяч мест, где можно перекусить. Больше тысячи особых ресторанов. Свыше шестисот чем-нибудь интересным отличающихся пивных. — Боже, да ты исследование провёл! — Я подумал, — остаётся нарочито глухим к иронии Роджерс, — можно было бы сосредоточиться на заведениях с национальной кухней. Она, как утверждает интернет, довольно-таки своеобразна и стоит внимания. Но и чисто чешских ресторанов тоже слишком много, и к тому же они, как назло, по большей части расположены в центре. — То есть случайный выбор ты отвергаешь. Стив усмехается. — Даже в случайном выборе должна быть хоть какая-нибудь система. Если мы будем метаться по диагоналям через всю Прагу, кого-то, может, и запутаем, но скорее запутаемся сами. И цифровой след... — Да я понял, понял. Надо дать возможность Нат засечь сетевые запросы тех, кто будет за нами следить. Ну, и? В чём будет наша система сегодня? Стив большим пальцем указывает на тощий рюкзачок за спиной, в наружном кармане которого, как и у Баки, покоится «Пивной паспорт». — В ресторанах, где подают или пиво собственной варки, или какие-нибудь особые, оригинальные сорта. Я примерно прикинул маршрут, так, чтобы начать с самого дальнего из мест и постепенно возвращаться к центру. Ммм... Думаю, десяти заведений за день нам с тобой хватит? Баки потирает нижнюю челюсть — чтобы она не отвалилась и не стукнула его в колено. — Man with a Plan, — повторяет он снова, на этот раз с конкретным уважением. *** Они спускаются с Вышеградского холма на набережную и шагают по ней, вдоль сияющей золотистыми бликами реки, на ходу разглядывая перспективу с бесчисленными мостами, старинными дворцами и зданиями по обеим берегам, щурясь на речное движение — нет, в отличие от той же Ист-Ривер или Гудзона в Нью-Йорке, Влтава в границах столицы не судоходна, ведь, собственно, само именование «Прага» происходит от слова «речной порог». Один каменный вал перегораживает русло возле самого Карлова моста. Но эта подводная гряда вовсе не помеха, чтобы катать туристов, и вся поверхность реки с раннего утра до позднего вечера покрыта разнообразнейшими плавсредствами, от двухместных катамаранов с дико смешным для Баки названием «šlapadlo» и коричневых открытых катерков на шесть-восемь пассажиров до величавых белых прогулочных теплоходов с тремя палубами, огромными стенами-иллюминаторами и стеклянными колпаками над главным салоном. Барнс достаточно знает город, чтобы примерно понимать направление; в остальном он доверяется Стиву с его Планом и просто следует за Роджерсом, подставляя лицо ярким солнечным лучам. Вдоль реки резвится ветер, и его порывы помогают Баки легче терпеть длинные рукава. Он уже сообразил, на что желает посмотреть Стив, ещё до того, как они вышли к месту. «Танцующий дом», предельно своеобразное, ни на что не похожее здание. Одна торцевая башня бетонная, круглая, прямая, с опорой на единственный толстый столб внизу, другая, тоже приподнятая над землёй, застеклена сверху донизу и изогнута с одной стороны так, что подобной форме нет названия в геометрии. А вместе это — как на миг замерший в фигуре танго плотный, крепкий мужчина, к которому льнёт, притирается девушка с развевающимся от движения подолом нарядного платья. Стив усмехается, искоса глянув на Баки. «Давненько я не видел, как вы с Наташей танцуете вместе», — говорит этот взгляд. Они сворачивают затем с набережной, идут по Рессловой улице. Сперва рассматривают с разных сторон стариннейший, готический, на высоком основании костел святого Вацлава... Потом поднимаются дальше вверх, где стоит храм следующей эпохи, классицизма и барокко, с узорными колоннами, причудливой колокольней, треугольным фронтоном, фигурами ангелочков и святых. И вдруг, приблизившись к нему, Стив останавливается у стены, будто его толкнули в грудь. Баки торопливо равняется с ним... и тоже выдыхает резко, крепко сжимает губы. Камни вокруг полуподвального окошка побиты глубокими отметинами от пуль — кому, как не им, чуть не каждый день видящим бои, узнать, что эти следы не имитация, не подделка?! Над окном бронзовая доска с фигурами священника и солдата в парашютном комбинезоне и каске времён Второй Мировой. И Роджерс с Барнсом читают короткую справку, что в этом храме в 1942 году скрывались и погибли в неравной схватке бойцы, уничтожившие нацистского губернатора, читают имена служителей церкви, давших мстителям укрытие и казнённых за это. Капитан и сержант стоят минуту, склонив головы, думая каждый о своём и оба об одном и том же... Потом вскидывают подбородки, расправляют плечи и отдают честь бронзовым фигурам на мемориальной доске. Прага, как стальная игла холст, прошивает толщу лет и соединяет разные времена. В июне сорок второго, когда пали перечисленные на доске люди, они двое, ныне суперсолдаты, ещё и представления не имели, где и как им предстоит сражаться. Сегодня, в две тысячи десятых, им приходится противостоять возвращению старого зла. Им не надо переглядываться. Они поворачиваются и снова идут по улице вверх. Просто их шаг становится самую чуточку быстрее, чем до сближения с этим старым храмом. *** За перекрёстком им открывается зелёная ширь просторной площади, слепящие блики на умытых боках ало-бежевых звенящих трамваев, ещё один барочный храм с одной стороны и — Стив, сбросив остроту неожиданного столкновения с собственным прошлым, не может не остановится, не присмотреться, — удивительный ратушный комплекс: чёрная от времени средневековая башня соединяется со зданием периода высокого ренессанса, а то, в свою очередь, слито воедино с постройкой в стиле модерн. И в этом единстве нет противоречия или резкости контраста, всё оно — развивающая и продолжающая друг друга гармония. — Посмотреть бы, как там всё устроено внутри, — вздыхает Стив, потом ловит всполошённый («Господи, нет, только не это! Изучение архитектуры, да ещё в такую рань!») взгляд Баки и усмехается. — Цифровой след, — говорит он и кивает в сторону большой витрины магазина, в которой выставлена реклама разнообразной оптической техники. — Начнём, пожалуй, прокладывать его отсюда. *** Конечно, они, чтоб не выпадать из образа среднестатистических туристов, приехали в Прагу с видеокамерой и фотоаппаратом. Но в этом магазине они обзавелись дорогущим специальным оборудованием: мощный цифровик с огромными картами памяти и сменные объективы, громадные и тяжёлые, как дубины, позволяют вести съёмку на большом расстоянии и близкую съёмку мелких объектов, съёмку в условиях слабой освещённости и при любых погодных условиях. Расплачиваются за покупки, разумеется, через терминал. — А нафиг нам? — всё же переспрашивает Барнс, когда они выходят из стеклянных дверей: кирпич-фотоаппарат у Стива на шее, складной штатив-стойка на ремне у Барнса через плечо. — Наша-то техника чем была плоха? — Может, я решил заняться новым видом искусства — художественной фотографией? — вопросом на вопрос отвечает Роджерс, и не поймёшь, в шутку он это или всерьёз. — Или решил снимать каждую интересную деталь: коньки крыш, пейзажи на другой стороне реки? По такому городу, как этот, нельзя ходить без хорошего аппарата. Ну, и потом... — редкий случай, когда взгляд лучистых синих глаз Стива становится тяжёлым и недобрым, — если спрашиваешь ты, всенепременно спросят себя и ТЕ, ДРУГИЕ. Ну, вот это другое дело. Баки усмехается так же свирепо: отличная идея. Пусть-ка их противники погадают, что именно они двое собираются запечатлевать. *** Они садятся на всё тот же, неизменный, кажется, двадцать второй трамвай и катят на нём — мимо громады Народного театра со звёздным небом и золотой решёткой на крыше, по мосту через Влтаву, по извилистым закоулочкам Малой Страны, мимо Вальдштейновых садов, где в одном месте старинные здания сближаются настолько, что вагон трамвая оказывается как в настоящем тоннеле; затем крутой склон зелёной, будто настоящий парк, улицы выводит к вершине холма перед Пражским Градом. Но Стив говорит — «Стой, всё равно пока рано, давай выйдем здесь!» И они выходят на остановке под названием «Королевский летний дворец». Они смотрят этот самый дворец, возведённый для одной из королев в стиле итальянского Возрождения: воздушный, лёгкий, окружённый галереей с тонкими колоннами и высокими арками; затем идут по прохладным тенистым аллеям садов, под деревьями, мимо фигур, выложенных на газоне живыми цветами... а затем их глазам открывается толстостенное мощное здание примерно того же периода постройки — и вот тут их новая фототехника претерпевает первое, прямо-таки безжалостное испытание. Все стены зала для игры в мяч — давней предшественницы современного тенниса — сверху донизу покрывают десятки чёрно-белых фигур и узоров, и Стиву нужно изучить и сфотографировать каждую деталь... А Баки, покусывая губу, чтоб сдержать смех, снимает и снимает украдкой, с каким видом Стив проделывает всё это. Да ещё умудряется лекцию читать в процессе — о том, что в мире осталось совсем немного зданий, украшенных вот так, и о том, что такое эта самая техника сграффито: тут ведь не рисунок, тут стены сперва покрывают несколькими слоями штукатурки разных цветов, а затем верхний из них сцарапывают так, чтобы получались цельные изображения. Минут десять потом Стив отдыхает от переполненности впечатлениями — он и Баки садятся прямо на траву сбоку от пешеходной дорожки, разглядывая полускрытые за деревьями позеленевшие кровли и шпили собора святого Вита в Пражском Граде... А потом снова садятся наконец в трамвай и катят, слава небесам, уже больше ни на что не отвлекаясь. Дорога тянется через новые, в целом даже можно сказать, безликие, не очень-то интересные кварталы. Баки прежде не бывал здесь и думает — может, Роджерс надумал начать их тур с какого-нибудь современного большого завода по производству пива? Чему ещё находиться здесь. И здорово удивляется, когда на нужной им остановке открывается небольшая луговина, дорожка, обсаженная плодовыми деревьями, а в конце дорожки, за бежевой оградой с рыжей черепицей по верху, виднеется чёрная приплюснутая луковица купола на вершине колокольни собора. — Бржевновский монастырь, — объявляет динамик трамвая. — Чуть не самый древний на территории Чехии, — добавляет справку из путеводителя Роджерс. И подмигивает, зараза такая: — Ну, по всем историческим документам, уж точно самое древнее место, где в Чехии начали варить пиво! О, думает Баки. Да. Ну наконец-то. Он выходит из трамвая вслед за Стивом — после чего чуть-чуть обгоняет Стива на дорожке к гостеприимно открытым воротам в толстой стене. *** Ресторан — или, точнее, как гласит вывеска на стене, «Монастырская корчма» — занимает низкое одноэтажное здание; внутренний декор имитирует средневековье: некрашеные деревянные столы и стулья, потолок подпёрт толстыми брёвнами и украшен кукурузными початками, сухими кукурузными стеблями, вязками чеснока и лука, потолочные стропила и голые каменные стены увешаны какими-то непонятными старинными сельхозорудиями. Меню, которое подают, напечатано на грубой серо-коричневой бумаге и прикреплено железной шпилькой к тонкой дощечке. На стол сразу ставят ещё одну доску — вместо тарелки — на ней каравайчик серого хлеба и две мисочки с массой, которую, похоже, надо намазывать на этот хлеб: от одной пахнет чесноком, от другой нежным сливочным сыром. Стив и Баки, правда, всё еще не очень голодны, а день дальше предстоит длинный и сытный, так что Баки, подмигнув Стиву, в дополнение к хлебу с pomazánk'ами спрашивает только ещё одно из «типично славянских блюд»: какие-то «staročeský bramboráčky», которые оказываются огненно-горячими блинчиками не то котлетками, слепленными из крупно натёртой картошки с луком и усыпанными зеленью. — Draniki, — непонятно говорит Баки по-русски и, смеясь во весь рот, отхлёбывает из высокой стеклянной кружки пиво. Ну да, конечно, за ним-то ведь они и явились! Специальное монастырское трёх видов: Benedict светлое, Benedict тёмное, и ещё есть Benedict řezané. Интереса ради Стив велел сразу принести им по кружке каждого сорта. Светлое зашло отлично, тёмное было чуточку более терпким и лёгким, чем то, что они пробовали «U Fleků». А вот «ржезанэ»... Честно: такого Роджерс увидеть не ожидал. Кружка оказалась до половины наполнена чёрным пивом, поверх которого бармен исхитрился налить светлого — так искусно, что, будто каким-то волшебством, оба сорта не стали сразу же смешиваться друг с другом. Теперь становится ясно, отчего, невзирая на стилизацию ресторана под средневековую корчму, сосуды для пива здесь всё-таки стеклянные. До приезда в Прагу Стив не любил тёмного пива, Guinness для него был слишком уж горьким, — а здесь он даже не знает, какое ему кажется вкуснее. — Свежесваренное, мелкий, — лыбится Баки, — вообще-то вкуснее ЛЮБОЕ. ...Им подают счёт — смешной: напечатанный в кассовом аппарате, но уложенный при этом в грубо сколоченную дощатую коробочку. Они расплачиваются (картами, разумеется), и чистые страницы их «пивных паспортов» украшаются первым из запланированных штампов. *** Пункт второй на мысленной карте их сегодняшнего путешествия — оказывается, место, где они уже успели побывать... но исхитрились не заметить его. В свой первый день в Праге они ели что-то — стейки, микс мясных и рыбных салатов, ещё какую-то нейтральную, вненациональную ерунду — в ресторане, который выбрали из-за вида на город с открытой террасы.  А нужно было заходить за высокую ограду, к которой эта терраса лепилась. Ещё один монастырь: Страговский, в переводе — Сторожевой. Бржевнов возведён на равнине у ручья; Страгов, со стенами белокипенными, как одеяния братьев-премонстратов, построивших его когда-то, стоит на «господствующей высоте», как это называется по-военному, он как часовой на холме прямо напротив Пражского Града. Внутри стен древний готический храм (превращён в музей), храм барочный (раз в день, вечером, открывает двери для Мессы), братский корпус (в дальних покоях, что удивительно, продолжают жить и нести молитвенное послушание с полдесятка монахов, в наружную часть открыт по билетам доступ для ознакомления с невиданной красоты библиотекой, коллекцией естественнонаучных диковинок и маленькой, но богатой галереей картин). Стиву интересней старинные полотна, с особенным вниманием он изучает натюрморты «малых» голландцев, Баки зависает у входа в библиотечный зал — руки чешутся перелистать, перебрать всё это богатство. На короткую минутку он даже жалеет, что у них в Праге миссия и что он тут вдвоём со Стивом: никак не выйдет ускользнуть ночью из гостиницы, забраться сюда с потайным фонарём... На другой стороне монастырского двора — сразу ДВА ресторана. Один кормит блюдами типичной и старинной чешской кухни, другой поит пивом, названным в честь основателя ордена «белых братьев». Подброшенная монетка велит зайти сперва во второй. В меню перечислено штук пять сортов «Святого Норберта»: светлое и тёмное, индийский бледный эль, несколько сезонных разновидностей: осеннее красное, рождественское имбирное... Жаль, сезон ещё не наступил. После «Бенедикта» «Норберт» кажется понежней, но послабей; а может, восприятие выходит таким из-за своеобразия закуски. Ещё один распространённейший, везде подаваемый «чешский специалитет»: «гермелин» — кружок тягучего сыра в толстой белой корке, вроде бри или камамбера, вымоченный в растительном масле с пряными травами. Перед подачей на стол его могут ещё разрезать вдоль и между половинок положить что-нибудь забористое, типа подтушенного лука или порошка острого красного перца. Стиву закуска не нравится совсем, Баки вытряхивает лук на край тарелки и сжирает сыр, грубо ломая на кусочки боковым зубчиком вилки. А потом ухмыляется над кожаной обложечкой с поданным им счётом: — Ну что, заморили червячка — теперь можно пойти как следует поесть? И они переходят на другую сторону стены, в «Большой монастырский ресторан». *** Июльское тепло, покачивающиеся на лёгком ветерке жёлтые, красные и розовые розы, громадный полотняный зонтик от солнца, под зонтиком крашеные коричневой масляной краской скамьи и стол, — а на столе полный, самый полный, какой только можно придумать, традиционный старочешский обед. Вдумчиво изучив толстую папку меню, двое суперов дают себе полную волю. На первое: у Роджерса суп-гуляш из оленины с лесными грибами и травами; у Барнса южночешский картофельный суп с зеленью и спаржей. Суп подаётся не в тарелках и не в мисках, а в «горшочке» из толстой корки специально выпеченного каравая. «Ёмкость» прикрывает хлебная же крышечка со смешной бубочкой-прихваткой посредине. Покажется, что не насытился самим супом, крышечку тоже можно съесть! На перекус между первым и вторым: блюдо под названием «koláč». Барнс опять хмыкает: по-русски «калач» это булка с ручкой. Чешское название ведётся от древнеславянского слова «коло» — «круг». Короче, внешне это выглядит как пицца на основе из толстого, пухлого теста. У Роджерса «словенский колач» с брынзой и полосками ветчины, у Барнса «старопражский» с острыми перчёными колбасками. На горячее: Роджерс спрашивает телячий шницель по-венски, и ему вскоре приносят НЕЧТО — размером больше чем две его сложенных вместе ладони — нежнейшее, мягчайшее, покрытое снаружи золотым шкворчащим кляром. Барнс выделывается и заказывает птицу. Ему подают блюдо не менее сытное, чем Стиву: разделанную жареную утку в подливе, с красной и белой квашеной капустой и пятью или шестью толстыми ломтями кнедликов. И всё это запивается холодным тёмным пивом пивоварни «Matuška» из запотевших, покрытых мелкими капельками влаги кружек. Покончив со шницелем, Стив отодвигает тарелку и с глубоким выдохом откидывается назад. — Вот теперь я, кажется, сыт. А ты? — Хммм... — Барнс расправляется с последним глотком пива и одновременно свободной рукой листает странички меню. — Я тут видел кое-что интересное на сладкое. — Ах! Ну конечно! Сладкое! — на сей раз это Стиву предоставляется возможность пошутить-поддеть Барнса за обоим известную слабость. Баки вскидывает палец и грозит Роджерсу. — Но-но! Классика трапезы: первое, второе (ладно, два вторых) и десерт! Классикой нельзя пренебрегать! И заказывает сам. В итоге Стив получает пару тонких блинчиков, залитых нежным фруктовым сиропом, со взбитыми сливками сбоку, а Баки... у Баки в тарелке многослойный, посыпанный сахарной пудрой рулет с начинкой из ревеня. И ест его Барнс так, с такими гримасами блаженства, с такими стонами восторга и демонстративным облизыванием вилки, что Стив не удерживается и прямо своей вилкой, измазанной в сиропе от блинчиков, отхватывает сбоку изрядный кусок «ребарборового завина». — Не смей, это моё! Закажи себе свою порцию! — орёт Баки (впрочем, не мешает Стиву, насладившись, отломить потом ещё кусок). — Ну, погоди, в другом ресторане я у тебя тоже что-нибудь отгрызу!