День пятый (03.07, пятница). Детенице

*** Деревушка Детенице, собственно, крошечная, это сразу понятно даже и по размерам центральной площади, на которой останавливается автобус. Не отличить бы от многих подобных поселеньиц на полтора десятка домов, что попадались по дороге сюда. Но нет: Детенице — место, «широко известное в узких кругах». Стив и Баки смотрят от остановки на красно-белое длинное здание с тяжёлыми дверями, пышным рыцарским гербом на стене и с огромной вывеской, нарисованной прямо на штукатурке над входом: «Усадебная пивоварня Детенице - Средневековая корчма». — Ну что, — ироническим тоном осведомляется Стив (ироническим — это потому, что он сам прекрасно знает ответ), — сразу пойдём туда отрываться, или сначала изобразим приличных туристов? Баки возвращает ему усмешку: — Мы? Приличные? Ты ни с кем нас не спутал, заноза? Но «изображать приличных» придётся, хочешь не хочешь. Не потому, что прикрытие. Просто нужно до позднего вечера пробыть в этом местечке, где, кроме корчмы и второго объекта, обозначенного как достопримечательность на гугл-картах, нет, считай, вообще ничего. Так что они оставляют таверну на потом и поворачивают к проходу в невысокой кирпичной стене, за которой шумят высокие деревья парка. Между деревьев газоны и полдюжины клумб, дорожки, мощёные гравием, несколько каменных статуй святых, века примерно семнадцатого, какие в Чехии попадаются на каждом шагу... И наконец, за ёлками, туями и платанами, за стрижеными кустами и круглым фонтаном, открывается нарядный, пряничный какой-то красный трёхэтажный домик с белыми узорами вокруг окон и небольшой угловой башенкой с часами: та самая усадьба, при которой основана пивоварня. *** Во время своих блужданий по Праге Стив с Баки видели где-то громадный, на полстола разворотом иллюстрированный том «Česke hrady a zamky». То бишь «Чешские замки и дворцы». «Hrad» значит «крепость», а вот «zámek» — это как раз «дворец» или такой, как здесь, в Детенице, усадебный дом. Тех и других в Чехии, наверное, несколько сотен. Но если фраза в такой книжище или в путеводителе «Замок N известен ещё с тринадцатого века» наполнит кого-то энтузиазмом до такой степени, что этот кто-то ринется покупать билеты в желании ознакомиться со взаправдашней твердыней рыцарских времён... Средневековые крепости действительно можно посмотреть. Некоторые из них действительно выглядят почти так же, как в эпоху постройки — например, Карлштейн или Кршивоклат. Но этот первозданный вид им вернули недавней тщательной реставрацией. Есть замки, стены которых возведены в такой же древности — Штернберг, Орлик, Конопиште... Они не были заброшены, не испытывали разрушений, поскольку век за веком служили жильём для той или иной знатной семьи. Однако когда экскурсанты приезжают в такие замки, чаще всего они не без изумления обнаруживают там новинки тысяча девятисотых примерно годов: ванные комнаты, центральное отопление и электрическое освещение. Сами же хозяева и вносили эти переделки. Любой согласится: нормально жить в твердыне, где все удобства относятся к эпохе предков-рыцарей, в последующие, менее суровые времена совершенно невозможно. Наконец, хватает и мест, названия которых впрямь обнаруживаются на ломких пергаментах средневековых хронистов, и путеводители многословно излагают старые легенды и исторические факты... пока где-нибудь в предпоследнем абзаце не окажется скромно-стыдливо указано: «Здание было полностью перестроено и приобрело нынешний вид в последней трети девятнадцатого столетия». Ну, и ещё не надо забывать бурную историю века двадцатого, со всеми его революциями, войнами, национализациями и реституциями. В итоге многие усадебные дома были реставрированы исключительно ради привлечения туристов, часть комнат занимает скромная экспозиция, остальные превращены в номера отеля или в место проведения конференций, обедов и свадеб. Детенице как раз из таких. Стив и Баки предъявляют купленный у ограды билет и идут по «реставрированным покоям», осматривают «типичные гостиные», «столовые» и «хозяйские спальни»... Особо выделяются разве только маленькая, действительно замковая часовня, сводчатый столовый зал с остатками ренессансных фресок и два холла, сплошь забитых военными орудиями и охотничьими трофеями. Рога оленей и лосей, целые черепа с рогами, чучела тигра, медведя, павлина, хищных птиц... Страсть венской знати к охоте в Чехии и количества, в которых высокородные господа били дичь, порой напоминали сумасшествие. О том же наследнике императора порой мрачновато шутили, что попасть под выстрел в Сараево для него воздаяние за тысячи косуль и оленей, которых он сам успел взять на мушку за свои пятьдесят лет. Судя по размерам охотничьей коллекции в Детенице, один из давних владельцев должен был, на почве общей страсти, водить весьма тесную дружбу с Францем-Фердинандом. Стив, иронизируя, высказывает это предположение вслух, Баки прыскает, когда молоденькая девушка-смотрительница, сопровождающая их по зданию, изумлённо-восхищённо смотрит на Роджерса: — Так и есть... Но ОТКУДА ВЫ ЭТО ЗНАЕТЕ??! *** Впрочем, Детенице находится слишком далеко от крупных городов, чтобы посмотреть усадьбу стремились толпы туристов и это окупало бы её содержание. Владельцам приходится проявлять деловую сметку и очень много изобретательности. Проходя по парку перед осмотром дома, Стив и Баки наткнулись на загон, в котором, под их немного ошеломлёнными взглядами, бродили, поклёвывая с земли зёрна... несколько настоящих африканских страусов. Та же смотрительница поделилась, что этот загон — не зоопарк, а часть мясной фермы, экологичная деликатесная страусятина пользуется большим спросом во множестве ресторанов Чехии. А на другом конце усадьбы Роджерс и Барнс обнаруживают просторную огороженную арену для рыцарских турниров. Посыпанное песком поле, трибуны... Впрочем, они уже знают, что тут такое есть, видели на входе в парк громадный плакат с изображениями всадников в латах, с цветными перьями на шлемах, с длинными копьями наперевес. — Эхх, промахнулись, — деланно сетует Барнс. — Турниры у них по выходным, нужно было завтра приезжать! Когда ещё представился бы шанс поглядеть... а то, может, и поучаствовать?.. *** Нагулявшись наконец и убив немного времени (слишком немного, к их сожалению) Роджерс и Барнс возвращаются к зданию корчмы. — Ох ты ж, а, — говорит Барнс, едва они открывают тяжеленные двери. — Хм. Живописненько. Атмосферненько. Слушай, мне уже нравится. Корчма — это несколько длинных, соединённых друг с другом сводчатых залов, в которых стоит почти полная тьма, как в склепе, малюсенькие окошки под потолком не дают света почти совсем. Разве только барная стойка озарена дрожащими огоньками дюжины толстенных, в руку, свечей, да ещё сколько-то таких свечей понатыкано там и тут возле столов. Ладно, у суперов улучшенное, адаптирующееся зрение, и благодаря ему они могут и при подобном убогом освещении разглядеть все колоритные особенности внутреннего убранства. Впечатление, будто в этих залах было решено воплотить все самые безумные представления о дикости и экстриме жизни в средневековье. На низких перегородках между столами вперемешку каменные статуэтки святых и изображения козлоногих рогатых тварей; в торце зала болтается в петле скелет, другие такие же заключены в железные клетки, свисающие с потолка. Черепушки — одно из самых распространённых украшений интерьера, они на барной стойке, на потолке, в стенных нишах. К стенам приколочено множество козьих и овечьих шкур, такие же шкуры покрывают сиденья и спинки массивных лавок. Пол каменный, на нём там и тут валяются кучки сена и соломы. И при всём при этом внутри свежо — и откуда-то из глубины зала тянет ароматами жарящегося на огне мяса. Бармен с огромной копной дреддов поворачивается к посетителям и нагло, грубо что-то орёт. Стив вспыхивает от гнева, Баки ржёт. — Он спрашивает, какого дьявола мы припёрлись. Жрать, что ли, хотим, или без пива каюк? Бармен кричит ещё что-то, из-за перегородки появляется девчонка в плотно облегающем корсаже и развевающейся юбке до пят. — «Павлина, разберись, что этим двум обалдуям надо, да тащи их куда-нибудь, чтоб они своими дурацкими рожами мне глаза не мозолили!» — угорая, переводит Баки. И сам бросает бармену что-то быстрое, весёлое и, похоже, солёное настолько, что парень аж зависает на секунду, разинув рот. Девчонка приглашающе машет рукой и орёт не хуже бармена, очень похоже изображая скандальную деревенскую бабу. — «Давайте, дылды! Шевелите ходулями!», вот что она говорит. Ооох!.. Давненько я так не веселился — а это мы ещё только-только вошли! Пока они проходят в следующий зал, их сопровождает льющаяся из скрытых динамиков средневековая музыка — оркестр, исполняющий подобную, они видели в Праге, на Староместской площади. — <Пристраивайте уже где-нибудь свои задницы!> — «сердито» приказывает белокурая Павлина. И они пристраивают. В этом зале ещё одни двери, скорее ворота, во внутренний двор, рядом с дверями устроен сложный двухуровневый очаг... Они садятся так, чтобы видеть, как у этого сооружения ловко хлопочет бородач с ирокезом, в заплатанной, закопчённой спереди рубахе. — <Говорите, чё жрать будете! — командует Павлина. На столах веером разбросаны картонные раскладушки меню. — А то недосуг мне с вами!> — <Пиво неси нам сразу, раскрасавица, — со смешком отзывается Барнс, — да неси осторожно, чтоб тебе идти да часом не упасть.> — <Ах ты, бродяга, разбойник! Пива ему! Какого? Светлого, тёмного?> — <И такого, и такого, да побольше!> — <Ага, бегу уже! Жди!> — Сейчас принесёт, — ухмыляется Баки. — Давай посмотрим, что у них тут можно съесть. Меню называется очаровательно: «Жрадельник». Названия и описания блюд соответствуют общему стилю заведения. — Хм, у них тоже есть капустный суп, — замечает Роджерс. — Может, с него начнём? В прошлый раз, у «Зайца», он мне неожиданно понравился. — Ну ещё бы, — хмыкает Барнс, — там же внутри мяса больше, чем капусты. Чего нет, сам люблю. Будем только надеяться, тут он не такой острый. Что брать как главное блюдо, они даже друг друга не спрашивают. «Пласт из заморской птицы», какие могут быть ещё варианты! Надо же узнать, какова на вкус и вид страусятина, такого они точно ещё не пробовали. «Пиво любви», как называется произведение местной пивоварни, им приносят в двух поллитровых кружках («<Ты ж хотел побольше — так на!>» — задорно кричит Барнсу Павлина): тёмное похоже цветом на крепкий кофе, светлое — не светло- или тёмно-жёлтое, не соломенное, не золотое, оно скорее оранжево-кирпичного оттенка. Вкус заставляет Роджерса, который отхлебнул светлого, опустить кружку на стол и задумчиво, смакуя, покатать глоток напитка по нёбу и языку; а Баки попросту незатейливо жмурится от удовольствия над тёмным. Тёмное похоже на Flekovsky lezák, но — если такое вообще возможно! — легче и нежнее. В нём чувствуется крошечная нотка сладости, но она лишь уравновешивает горчинку солода, и в итоге пиво с лёгкостью невероятной, кажется, само так и льётся в рот. — Зашибись, — счастливо вздыхает Барнс, отпив из кружки, отрезав горбушку круглого серого хлеба с коричневой коркой, который им вместе с пивом принесли на грубой деревянной доске, зачерпнув хлебом светло-коричневую сырно-чесночную массу из мисочки и откусив сразу едва не половину. — Тебе намазать, или сам? Одного такого хлеба с пивом уже достаточно, чтоб помереть счастливым! — Я тебе помру, — грозит Стив и собирается попробовать другой вид намазки, боле светлый, не такой острый. У него в кармане вибрирует телефон, он глядит на экранчик и отбивает ответную смс-ку. В этот самый момент Павлина притаскивает суп — почти кидает на тяжеленную дощатую столешницу пару поллитровых кастрюлек-ковшиков с длинной ручкой. Ковшики эмалированные, ярко-жёлтые, на одном уморительные цветные слоники, на другом совершенно укурочные длинношеие жирафы. — <Лопайте!> — Эй, а ложка? Lžíce, — вспоминает нужное слово Стив. — <Ложка? — девчонка упирает кулачки в бока. — Ещё и ложку тебе дать? Тоже барин нашёлся! Хлебайте прямо так!> Баки хохочет и делает вид, будто и вправду собрался отхлебнуть густое, почти как каша, а не суп, капустно-мясное варево прямо через край кастрюльки. Они дожидаются ложек, конечно, и едят, — а перед их глазами бородатый кухарь священнодействует около очага. На глубоком дне разожжён огонь, пламя сверху перекрыто решёткой, на которую укладываются щипцами огромные плоские куски мяса, и разрубленные пополам початки кукурузы, и кусочки яблока и груши, и картофелины размером с полкулака, завёрнутые в серебристую фольгу. Всё это — жаренное, огненное — оказывается перед ними вскоре после первого блюда, да ещё в тарелке у каждого целый ворох лёгкого салата типа «айсберг» с какой-то нежной кисловатой добавкой, вроде белого бальзамического соуса. — А что это у нас одни яблоки? — глядит на блюда Барнс. — Я точно видел там на решётке грушу! <Павлина, разлюбезная ты моя, поменяй-ка вот тому здоровиле яблочко на грушку!> — <Зачем ему грушка!> — Павлина готова убежать от них — она вообще, такое впечатление, не ходит, а носится по залу сломя голову. Баки ловит её за краешек передника. — <Поменяешь — скажу зачем!> — <Оййй!> — девчонка отмахивается, убегает... но всё же возвращается с долькой печёной груши. Баки прикладывает одну ладонь сбоку рта на манер половинки рупора и сообщает громким театральным шёпотом: — <Так вот... ОН ЕЁ СЪЕСТ!> ...Страус по мягкости мяса всё ещё птица, по вкусу очень похож на говядину; но в говяжьем стейке такого размера непременно, без вариантов, попались бы жилки. Здесь не имеется ни одной. Жаренное на живом огне мясо наполняет рот сытным пряным соком. Огромные картофелины разрезаны вдоль и заполнены внутри массой из сыра и белого соуса, кусочки проскальзывают в горло сами. А уж если все эти яства запивать пивом снова и снова!.. К концу обеда Стив и Баки осушили, кажется, по пять или, кажется, даже шесть кружек. — Так... Пойду-ка я проветрюсь, — Барнс нарочито замедленно, тяжело вылезает из-за стола. Он возвращается через пять минут с таким выражением лица, которое говорит вместо слов. — Что?.. — Поди, поди. Погляди сам. Ты ДОЛЖЕН это увидеть! Ну — да. Отхожее место в корчме... как в корчме. Двери что «для мальчиков», что «для девочек» сбивал, кажется, человек, который и дня не занимался столярным ремеслом, между досок промежутки с палец, и, чтоб ничто не светилось, сверху тоже приколочены шкуры. Рукомойник — грубо выдолбленное каменное корыто, такое же корыто у стены напротив... в единственной кабинке дверь щелястая, запор — щепка, крутящаяся на гвозде, сиденье — не сиденье, а просто деревянный ящик, хорошо, хоть обструганный рубанком. Стив посмеивается, вновь присаживаясь за стол рядом с Баки. — Ну как тебе? — Отлично, — поднимает большой палец Роджерс. — Роскошная игра у них тут. До самой мелкой детали принцип соблюдён. Кто-то очень талантливый всё это придумал. А таблички на дверях? Там тоже какие-то необычные слова. Переведёшь? Баки закрывает лицо руками и беззвучно воет от хохота. — Я понятия не имею, как такое переводится, — выговаривает наконец он. — Это... описательно. Очень описательно. Касательно процессов, которые за теми дверями происходят. Страшно грубо, вообще за гранью пристойности. Но невероятно — я тебя уверяю — просто невероятно смешно! *** Когда они, допив последние глотки пива и расплатившись, собираются уже выходить из корчмы, у Роджерса звонит телефон. — Да, — отзывается он, остановившись у почти сплошь залитой свечным парафином стойки бара. — Да... очень нравится, отличное место. А уж как кормят и поят — вообще вне всяких слов... Да... Зачем? Сюрприз? Понравится? Смотри, ловлю на слове... Спасибо. Баки вопросительно вздёргивает подбородок. — Кузина Раш, — Роджерс убирает аппарат. — Сказала, чтоб мы зашли на ресепшн «Средневекового отеля», мол, для нас тут есть сюрприз. — Да твоя кузина Раш... — Что ты имеешь против моей кузины Раш?! Ну, скучно ей дома, ну звонит по пять раз на дню... — Зато денег куры не клюют... Потому и звонит. — Так, всё, хватит! Пошли! Узнаем, что там за дело. — Стой! Стой, погоди! — трясёт головой Барнс. — Мы печати в «пивные паспорта» не поставили! И я хочу эту футболку! На память, и чтоб показаться твоей кузине на глаза! И тебе куплю! И заставлю надеть! <Сколько стоит?> — вынимая кошелёк, спрашивает он у бармена. Футболка, конечно... На чёрном фоне человечек из палочек облегчается под стеной, рядом с ним надпись. — Что тут сказано? — подозрительно переспрашивает Роджерс, засовывая под мышку купленную для него футболку в прозрачном пакете. Баки всхрюкивает. — Эм, ну... Там всё в рифму и тоже не очень прилично... что-то вроде «Ты с детеницкого пива оросишь все стены криво!» *** Они идут в соседнее здание, где, наоборот, на светлой штукатурке надпись красного цвета: «Средневековый отель». Немаловажное уточнение, поскольку в главном доме усадьбы тоже есть номера для приезжих. Называют свои имена — Джексон и Ковальски — и администратор расплывается в профессиональной улыбке. — Нам только что звонила мисс Раш Стивенс... Конечно, так обычно не делается, у нас большая очередь. Но вам повезло, один из желающих как раз прямо перед этим отказался от бронирования. Так что... — Подождите, я не совсем понимаю. О чём вы говорите? — Ну как же? Ваша кузина, мистер Джексон, узнала, что вы находитесь сейчас здесь и что вам очень у нас понравилось, и оплатила вам с другом номер в нашем отеле на сутки. *** Изображая на лицах ошеломление, смущение и радость, они поднимаются вслед за портье по лестнице на второй этаж. Стены искусно имитируют фахверковые — деревянные балки, между ними побелка; на дверях комнат грубо обрубленные по краям куски жести, на которых вырезаны цифры. Номер не хуже всего остального: чёрные дощатые полы, стены частью кирпичные, частью обмазанные глиной и побеленные, с очередными шкурами, прибитыми наверху; крошечные окошки у пола и потолка, из обстановки — стол, пара стульев и кровать, сколоченная из таких толстых плах, что даже Роджерсу пришлось бы изрядно поднапрячься, чтобы переломить такую. Кровать... Ну да, одна. С двумя матрасами, двумя подушками и двумя свёрнутыми одеялами, внешне больше похожими на перины. Что сражает насмерть, так это санузел. После того, что они посетили в корчме, Стив с Баки не удивляются уже ни раковине из камня, декорированной под срез морёного дуба (или таки морёным дубом и являющейся??), ни душевой кабинке в виде громадного вертикально установленного каменного же корыта. Не смущает даже унитаз, также забранный в деревянный ящик. Но ведь под лоханку из дерева подделан даже сливной бачок! А с верха душевой кабинки пялится резное изображение кого-то носатого, клыкастого и с крыльями. — Это чтоб легче было, в случае чего, — хохочет Баки. — Посмотришь на такое страховидло, и от ужаса всё получится само собой! *** Дальше, впрочем, им приходится помаяться — заняться толком нечем, в номере сидеть глупо, гулять по окрестностям негде: их, этих окрестностей, у «Средневековой корчмы» и отеля, считай, просто нет. Они осматривают маленькую лавочку со всякой всячиной — футболками, сувенирами, кружками с гербом Детенице, кубками и стаканами из зелёного стекла под старину. Потом всё же отправляются бродить по немощёной не то улице, не то дороге, доходят до края какого-то кукурузного поля, их облаивает собака, они видят чёрно-белого козла с совершенно дьявольским выражением глаз, стайку уток и нескольких индюков с великолепными алыми бородами на шее. Баки оценивающе оглядывает низенькие деревья, на которых набирают спелость небольшие пока краснобокие яблоки. — Брось, ну кислятина же! — обрывает его мысленные прикидки Роджерс. — Другой раз и кислятина зайдёт... Скучно! — Скучно ему... Сегодня ночью ты ох как поскучаешь. Всё, пошли отсюда, Бак! *** К семи часам вечера на площадь у корчмы, которая на это время становится автостоянкой, заезжают первые автобусы с туристическими группами. Постояльцам отеля, впрочем, нет нужды мешаться с этим вавилоном, когда они захотят поужинать, им подают в отдельном небольшом зале. Но снизу несётся вдруг та музыка, которую они слышали в Праге, и уже не через динамики, а вживую. Туристов в Детенице не только кормят и поят «лучшим в Чехии пивом», их ещё и развлекают представлениями. И Барнс с Роджерсом, не утерпев, всё же находят себе местечко в уголке, спрашивают пива, холодных закусок (и на сей раз даже не просят приборов, рубленое мясо, колбасы и сыры можно и впрямь хватать с деревянной доски «по-средневековому», прямо руками) — и смотрят на музыкантов и шутов, на укротителя удавов и «восточную танцовщицу», на глотателя огня, который отправляет к потолку огромные струи разноцветного пламени, на «разбойников», что фехтуют друг с другом и с любым желающим из зрителей, на «инквизитора», который обещает найти ведьм в толпе смеющихся и взвизгивающих туристок... А Баки под конец даже покупает диск, и его подписывает ему старший группы исполнителей под названием «Грааль»: здоровенный, почти с Роджерса и Барнса ростом, седой, небритый, с длинными, мокрыми от пота кудрями, спадающими из-под пёстрой головной повязки; он одет в кожаную жилетку на голое тело, в двухцветные штаны, и на ноге у него, на щиколотке, кожаный браслет с бубенцами, которые при каждом движении заливаются частым громким звоном. *** Понятно, что их остановка в  отеле ни черта не спонтанность, что весь спектакль с «сюрпризом от кузины» просчитан и подготовлен заранее. Понятно, что они приехали в Детенице, зная, что им нужно остаться тут на ночь, и зная, как это будет обставлено для окружающих... Но местный персонал и администраторы могут запросто во всё это поверить: для них все иностранцы большие оригиналы, способные на любые неразумные выходки. А противники Роджерса и Барнса — те, кто присматривал за ними все прошедшие дни, те, кто желает вернуть себе материалы инженера Гоуски, — напротив, и предполагать подобного не станут. Их «неожиданная» ночёвка в Детенице — продолжение того шоу, которые они двое провернули сегодня на Чёрном Мосте. Можно почти наверняка рассчитывать, что трюк с покупкой фальшивых билетов в другие города заставил противников потерять их с концами. Вряд ли кому-то удастся вычислить, в каком направлении на самом деле следует их искать. Потому что Детенице место по-своему популярное, сюда являются и чешские семьи, чтобы развлечь детей, и большие группы туристов... Но семьи прибывают сюда на машинах. Туристы — организованно, на специально для них заказанных больших междугородних автобусах. И никому — НИКОМУ — никогда в принципе не придёт в голову, будто иностранцы, приезжие, почти не знающие страну, отправятся в эту дремучую глушь самостоятельно на общественном транспорте. Небывальщина и полная дичь, вот что это такое. ...Сознавая это, Роджерс в глубине души чувствует себя Томом Сойером на каникулах, мальчишкой, которому поднимает настроение самая мысль о том, что он нарушает все известные и мыслимые правила. Но, вообще-то, нарушение всех известных правил — это личный конёк Стивена Гранта Роджерса.