День пятый - день шестой (03-04.07, пятница-суббота). Детенице и окрестности

*** Они поднимаются, когда время на светящихся наручных часах Стива переваливает за полночь. Барнс ещё днём прикинул, как у них в номере открывается окно (ответ: никак, но бывший Зимний Солдат умеет договариваться и с окнами, и с дверями, и с чердачными люками, и с сейфовыми запорами бронедверей). Так что дальше уже понятно, что будет: они двое, одетые в тёмное, с рюкзаками за спиной, выскользнут в проём, спрыгнут на землю с высоты второго этажа, пробегут, пригибаясь, на разведанную дорогу — и пустятся по ней во весь дух, держась той стороны шоссе, которую меньше освещает молочный диск полной луны. Но Барнс, прежде чем натянуть на лицо валяющуюся на рюкзаке балаклаву, суёт пальцы во внутренний нагрудный карман. — Родился-то ты у нас не в полночь, но по календарю дата уже наступила, — с лёгкой усмешкой говорит он, — так что подарок свой можешь получить уже прямо сейчас. Нет, ну главное, конечно, ждёт тебя в Нью-Йорке. Но...— Он вкладывает в ладонь Роджерса прозрачный пластиковый квадратик. — В общем, короче, на. С днём рождения, Стиви. Это началось с того момента, как Баки вернулся — а Роджерс встретил его вернувшимся. В том, что касается друг друга, они не тратят время попусту: то, что можно сделать сию секунду, они не станут откладывать и на миг... Вдруг потом не успеют. Стив подносит маленький предмет к свету и видит, что квадратик — это специальный нумизматический контейнер, в который вставлена старинная серебряная монета. Ей здорово досталось на своём веку, так что изображение на одной стороне стесалось почти целиком. Вроде бы по краю несколько гербов, а в самой середине человеческая фигура, но не разберёшь, не только кого она изображает, но даже мужчина это вообще или женщина. Удивительным образом остались неповреждёнными только два латинских слова над головой и сбоку фигуры: VERITAS VINCIT — «истина побеждает». Зато аверс монеты в превосходной сохранности, и на нём, над датой чеканки, чётко читается латинская же надпись: «Если делаешь правильно, ничего не бойся». — У какого там царя или мудреца было кольцо с поддерживающей надписью? — хмыкает Баки. — Это не кольцо, конечно, да и поощрения тебе, заноза, точно не требуется. Просто... — он пожимает плечами, хмыкает снова с видом: только бы Стив не подумал, будто всё это не пустяки, не шутка, а хоть сколько-нибудь всерьёз! — Как спичкой чиркнуло. Я как увидел её случайно в том антикварном магазинчике напротив «Флекув», решил: ну, эта штука точно должна быть твоей. *** Лунного света при беге им достаточно, хотя у них есть в рюкзаках фонари. Однако Стива прохватывают под курткой мурашки по коже от мысли, что скоро всё, возможно, будет закончено. А может, мурашки у него от другого... кругом стоит тишина, такая тишина, какой никогда не бывает в городе: ничего совершенно в чернильной тьме, кроме шелеста деревьев, который кажется зловещим шёпотом, пронзительного крика каких-то ночных птиц, дальнего взлаивания собак, и удары собственных подошв о землю кажутся оглушительными, а пульс, сдаётся, грохочет так, что вот-вот всполошит все окрестности. Луна, как помощница воров, подсвечивает им дорогу до самого поворота с шоссе на узкий отрезок, ведущий к воротам маленького кладбища. *** — Ну, вот что, — говорит Наташа, сидя перед ноутбуком на диване в съёмной квартире на Жижкове. Из уголка её губ торчит палочка от «Чупа-Чупса»: Романова редко, только с самыми близкими позволяет себе вот так излагать итоги своей работы, но леденец во рту помогает ей сосредоточиться. — Я разобрала всю чёртову тетрадь чёртова инженера, я прочла каждую её трижды чёртову страницу. Да, это действительно его дневник, где-то за последние четыре месяца — но, такое впечатление, он не доверял не только бумаге, он не доверял даже себе самому. Мало ему было кодировать записки собственным шифром, мало того, что сами эти записки — сокращения вроде стенографии. Единственное, что не допускает двух вариантов толкований, это даты и время, в которые он делал записи. Они тоже были зашифрованы, и крепко, но — видимо, Гоуска был слишком уж по натуре инженер, со своей привычкой к точным данным ничего не мог поделать. Это даёт нам диапазон: от дня, когда они с помощником побывали на базе и вывезли материалы, и до дня его гибели — собственно, это тот же день, утром которого он потерял тетрадь. — Понятно, — говорит Роджерс, стоящий у дверного косяка, скрестив руки на груди: это уже его поза сосредоточения. — В записках ничего конкретного не сказано, — кусает леденец Наташа. — Там очень много общих фраз, похожих на какую-то систему мнемоники, и никаких комментариев к ним. Слова «Поговорил с К. про План» могут означать всё, что угодно: от плана последних испытаний какого-то прибора до плана сбежать и оставить «ГИДРУ» с носом. — Но? Если б не было и намёка, ты давно бы об этом сказала. — Не намёк. Просто фраза, которая выбивается из этого инженерного стиля. Единственная, которая не излагает голые факты, а как будто бы намекает на какие-то чувства. Тоже совершенно общая и невнятная — но единственная в такой тональности, какой нет вообще больше во всём дневнике. — И эта фраза? Нат постукивает пальцем по рамке монитора лэптопа. — «Присутствовали при захоронении. Маленький Адам, глава в своём праве. Печаль расставания. Довериться — не было ли ошибкой?» — И... всё? — осторожно переспрашивает Роджерс. Она кивает. И молчит. — Наддай, Романова, — жёстко, отрывисто, без малейшей эмоции в голосе произносит Барнс. — Ты можешь. Наташа делает короткий вдох. — В общем, я прикинула. По дате получается: этот день Гоуска с компаньоном провели в деревушке Детенице, и в следующий тоже находились в его окрестностях. Там есть кладбища; однако похорон — я проверила — в эти даты не проходило ни одних. — Та-ак. Вот это уже факт. — Надеюсь... Дальше. Кто такой «маленький Адам» и почему он «в своём праве», мы не знаем. Может, у Гоуски и был когда-то знакомый с таким именем, но в имеющемся досье об этом ни слова. Нет также сведений и о том, что Гоуска имел какую-нибудь связь с областью, в которой дневниковая запись была сделана. — То есть, — подводит итог Барнс, — он побывал на кладбище, где в тот день не было похорон, но пишет о захоронении. — Это может означать «захоронение» материалов! — Роджерс хлопает себя ладонью по бедру. — Он мог спрятать их в какой-то могиле! — Но до последнего не хотел выпускать их из рук — оттого «печаль расставания», — осторожно, будто пробуя слова на вкус, произносит Баки, — и боялся, что сделал это зря, потому говорит об ошибке. — Я тоже подумала так, — кивает Нат. — Остаётся только вычислить, где именно спрятан клад, — иронично бросает Барнс. — И достать: за один раз и так, чтоб никого не всполошить. — Я в вас верю, мальчики, — тем же тоном отзывается Романова. Потом становится серьёзней: — Значит, наиболее реалистичный план действий выглядит так: вам нужно ехать в это Детенице, по пути отметить, где находится то кладбище, и запомнить маршрут, сбегать туда, осмотреться и попробовать увидеть глазами, на месте, нет ли там каких дополнительных подсказок. Это, конечно, при условии, что мы не придумали фразам инженера какой-то новый, несуществующий смысл. *** И вот Роджерс с Барнсом перемахивают через низенькую оградку кладбища. Луну скрывает облако, но оно и к лучшему: суперы расчехляют фонари, свет которых для них почти как дневной, но любому обычному человеку он едва-едва заметен. — От ограды по сходящейся спирали? — предлагает Барнс. Стив кивает, но уточняет: — Разделимся. И начнём от центральной дорожки. Дорожка ведёт вокруг крошечной, как однокомнатный домик, часовни. Лучи фонарей скользят по траве, по старым, потемневшим обелискам и совсем новым, обведённым прямоугольными гранитными контурами могильным плитам. В наушнике, вставленном в ухо Стива, раздаётся короткое шипение: Баки, похоже, что-то нашёл. Стив торопится к Барнсу. И отыскивает его у высокой стелы из чёрного мрамора, установленной, кажется, несколько лет назад. Впрочем, даты на её нижней части начинаются достаточно давно, чуть не с последней трети двадцатого века. Похоже, что эта стела заменила собой другой, более ранний памятник. А выше, над датами, крупными буквами начерчено: RODINA ADÁMKOVÝCH. — Могила семьи Адамеков! — Да. Вот тебе и «маленький Адам». — Хорошо, что тут давно не хоронили никого. — Хорошо. Но если внизу и было что закопано больше года назад, не поймёшь, в каком месте. — Мы не можем вскрывать тут всё. — Нет. М-м... — Баки облизывает и прикусывает нижнюю губу: — Что там ещё было сказано в той записи? — «Присутствовали при захоронении. — Стив воспроизводит текст точно, как диктофон. — Маленький Адам, глава в своём праве. Печаль расставания. Довериться — не было ли ошибкой?» — Глава в своём праве... — повторяет Барнс по-английски и по-чешски, глядя на могилу. — Глава... в праве... А потом рывком выпрямляется, едва не подскакивает на месте. — Ну конечно! В головах, с правой стороны! *** Они прикидывают, как мог действовать пожилой, спешащий, вздрагивающий от страха Гоуска... И вдвоём, подхватив камень с именами с обеих сторон, со всей своей сверхсилой суперсолдат, аккуратно, вертикально кверху, тянут стелу вверх из основания. Где-то глубоко в голове у Роджерса помаргивает мысль, что боевиков «ГИДРЫ» они сдали за разрушение могил — а теперь сами, выходит, занялись тем же делом. — А не мы первыми начали, — совершенно спокойно отвечает ему бывший Зимний Солдат. — Не мы решили использовать могилу как сейф... Ещё, ещё! Тяни! Пошла! — Дааа!.. — Держи! Удержишь? — Удержу, — сипло ручается Стив. Барнс ныряет к обнажившейся, густо, остро пахнущей свежей земле, запускает руку в яму — и вытаскивает недлинный цилиндрический свёрток. — Есть! Он перехватывает камень в нижней трети, перчатка на левой ладони рвётся и металл скрежещет о мрамор — но они со Стивом ставят стелу на место так точно, насколько это им возможно. Хочется надеяться, что следов своего деяния они не оставили. Луна опять вышла из облаков, но сдвинулась уже далеко по небосклону. Нужно возвращаться... Барнс быстро оборачивает находку в большой чёрный пластиковый мешок и прячет её в рюкзак. А Стив — что бы он ни говорил и ни делал в других местах и в другое время, здесь и сейчас он не может иначе, — опускается перед плитой с именами на колено, чертит крест на лбу, губах и груди и шепчет короткую, из трёх фраз всего, латинскую заупокойную молитву. *** Обратный бег проходит по тем же местам, по-прежнему кругом не видно ни зги, по-прежнему стоит страшноватая тишина — но мурашек по шее у Стива больше нет, и сердце не стучит так неправдоподобно громко. Они сделали то, что было надо! Только... Под несколькими большими деревьями у края теряющегося во тьме рапсового поля Барнс останавливается. — В боку закололо? — подначивает Стив. — Да нет... — отвечает Баки как-то замедленно. — Знаешь что? Постой на стрёме. А я присяду, — вот тут как раз между корней как окопчик получился, — и гляну разок, за чем таким мы столько времени гонялись. — Бак, но... Барнс уже не слушает: разматывает мешок и прежнюю пластиковую упаковку, раскутывает верхнюю часть тубуса для бумаг и лёгким толчком пальцев сдёргивает прикипевшую крышку. Стив стоит между деревьев, насторожив слух — если кто станет приближаться, он с гораздо большего расстояния услышит, чем увидит, — и легонько покусывая губу. Баки в выемке у его ног листает бумаги при свете всё того же особого фонаря, листает, вчитывается, и опять листает... А потом — Роджерс ахнуть не успевает — разрывает всю стопку вдвое и вчетверо, и ещё раз: его бионика листовой металл способна обращать в клочья, что там какая-то бумага? Так же он ломает вынутые из обложек компакт-диски и всё сломанное и порванное ссыпает перед собой в бесформенную кучу. — Бак, — Стив коротко, рвано выдыхает, — ну ты хотя бы объясни. Баки поднимает на него глаза — во мраке это наполненные усталостью тёмные пятна на бледном фоне лица. — Не надо этому существовать, Стиви, — говорит он. — Поверь. Просто не надо. — Ладно, — говорит Стив. — Я верю. Хорошо. Откуда-то из бесчисленных тайничков в швах куртки, в толстых подошвах ботинок Барнс достаёт крошечный флакончик жидкой термитной смеси, сбрызгивает обломки дисков и обрывки бумаг и чиркает зажигалкой. И пока в земляной ямке в течение секунды-другой пылает огонёк, яркостью и температурой превышающий сердце звезды, Стив, отвернувшись, чтоб не повредить зрение, вертит и вертит в кармане между пальцев подарок Баки, монету с латинской надписью «Если делаешь правильно, ничего не бойся».