Часть 2. Bit Deep, Voice Deeper

Следующие несколько дней прошли примерно одинаково. Днем — академия, занятия, репетиции хора, лаборатории с Твайлайт. Всё шло своим чередом: я конспектировала лекции, работала в группах, иногда ловила себя на том, что машинально напеваю кусок мелодии, пока кто-то что-то объясняет у доски. К вечеру я возвращалась в комнату, закрывала дверь и включала настольную лампу. Половина стены у стола была заклеена черными квадратами акустического поролона. Формально — чтобы спокойно тренировать сольные партии в хоре и не бесить соседей. Когда я только приклеила эти штуки, комендант долго смотрела на стену и сказала, что выглядит «очень профессионально». Я не стала уточнять, для чего именно. Телефон стоял на подставке у края стола. Я проверяла уровень записи, делала шаг назад и пробовала очередную фразу. Вживую все звучало нормально, даже приятно! В тихой комнате голос ложился ровно, без дрожи, без лишних призвуков. Но стоило надеть наушники и послушать запись, как все снова становилось плоским, сухим. Я пару раз пыталась обмануть это ощущение: отходила дальше от телефона, меняла угол, даже один раз встала на стул, будто высота могла что-то изменить. Результат оставался тем же. В заметках телефона уже накопилось несколько десятков коротких файлов: куски мелодии, обрывки строк, странные вокальные заходы, которые казались неплохими ровно до момента, пока я не слушала их через наушники. Я даже не знала, как конкретно можно было описать это ощущение. Вот как картина не дышит, так и голос не заполняет пространство. Из-за этого я начала приходить в классы позже. Сначала на пару минут, потом ещё чуть-чуть. Один раз даже пришлось почти бежать через коридоры, потому что я слишком долго ковырялась с записью и опомнилась, только когда посмотрела на часы. Я нисколько не удивилась, что Твайлайт заметила это довольно быстро. Мы сидели в лаборатории электромагнетизма, разбирая результаты эксперимента. Перед нами лежали листы таблицами измерений и мы как раз закончили прогонять образец через установку и теперь пытались аккуратно восстановить петлю гистерезиса по полученным точкам. Твайлайт склонилась над тетрадью, выводя график почти с хирургической точностью. По горизонтали она отмечала напряженность магнитного поля, по вертикали — намагниченность образца, иногда сверяясь с цифрами, которые я выписывала из таблицы. Рядом на столе еще стоял блок питания и катушка, от которой тянулись провода к датчику. Установка уже была выключена, но выглядела так, будто ее только что перестали мучить переменным током. — Если здесь все правильно, — пробормотала Твайлайт, соединяя точки плавной линией, — то при уменьшении поля кривая должна вернуться не по той же траектории. — Потому что остаточная намагниченность, — сказала я, перелистывая страницу с измерениями. Она кивнула, аккуратно замкнула контур петли и только потом остановилась, подняв на меня глаза: — Ты стала приходить позже. Я продолжала писать еще пару секунд, потом только оторвалась от страницы: — Правда? — Да. Несколько дней подряд. Сказано это было без упрека, просто как факт. Я пожала плечами: — Наверное, поздно ложусь. Твайлайт посмотрела на меня чуть дольше, чем обычно, как будто проверяла эту версию на правдоподобие: — Лиза, ты где пропадаешь по вечерам? — Музыка, — сказала я. Формально это было достаточно точным ответом. Твайлайт кивнула и вернулась к тетради, но пару раз за занятие я все равно ловила ее короткие взгляды. Вечером того же дня я снова сидела у стола. На экране телефона лежала свежая дорожка, и я уже знала, что услышу, даже не надевая наушники, но все равно надела. Так что, как и ожидалось, я покрутилась на стуле, сняла наушники и несколько секунд просто смотрела на стену с поролоном, будто она лично виновата в происходящем. Да я точно знала, что ритмы есть, что голос хочет жить, но пыталась их ухватить, и ничего не ложилось! Как будто я бегала за собственной тенью: мелодия казалась где-то рядом, но конкретно поймать ее не удавалось. Слушая дорожку снова и снова, я пыталась вспомнить, какие движения пальцев, какие дыхания помогали мне уловить эту вибрацию раньше. И все было на месте, но итог звучал чуждо, как отражение в кривом зеркале. Потом задумалась о бите Эллиота, о котором мы с ним говорили несколько дней назад. Он как-то сам собой ложился, точно и плотно, но что, если я под него буду тянуть свой вокал? Мой текст, моя подача — не потеряются ли они, не растворятся ли в чужой структуре? Это был маленький, но весомый риск: с одной стороны, шанс наконец услышать что-то цельное, с другой — впервые кому-то доверить ритм, который до этого был только моим. Я просидела с телефоном на коленях, вертясь на стуле, перебирая варианты. Одновременно вспоминала, как пальцы сами отбивали ритмы на столе, как шаги по коридору попадали в такт мелодии, но все это не вставлялось в готовую картину. А мысль про Эллиота не уходила. Сидя так с убитым видом, поняла, что, так уж и быть, можно и рискнуть. Правда, решимость была смешана с осторожностью, поскольку я не до конца понимала, где проходит граница между собственной идеей и чужим вкладом. Короче, я все-таки открыла файл с битом. Сначала просто включила, не записывая ничего, чтобы вспомнить, как он ощущается. И с первых секунд мне стало понятно, почему он тогда зацепил: в нем все было собрано, как будто каждый звук стоял на своем месте не случайно. Ну Эллиот, ну гений! Кик шел ровно и уверенно, а поверх него ложился клэп. Причем не на прямую долю, а чуть сдвинутый, с характером, из-за чего ритм не был тупо прямым, а как будто слегка качался. Внутри восьмерок прятались мелкие синкопы, но именно они не давали уху расслабиться, постоянно подтягивая внимание. Фон был собран из коротких, четких звуков: квадраты, обрубленные хвосты. Ничего лишнего, но за счет этого между ними оставалось пространство, в которое хотелось что-то положить. Бит не давил, не перетягивал на себя, он держал форму и оставлял место. И это было странно непривычно: обычно я либо тонула в звуке, либо проваливалась в пустоту, а здесь было ощущение, что мне уже заранее освободили место под голос. Я стояла, просто несколько раз слушая, как он раскладывается по слоям, и только потом попробовала зайти поверх. Первые попытки мне, естественно, не нравились: я опять сбивалась, тянула фразы не туда, ловила себя на том, что снова начинаю «искать», а не петь. Но потом вдруг попала. Не идеально, но достаточно, чтобы не захотелось сразу все выключить. Остановила запись, надела наушники и переслушала. Это все ещё была я, но голос перестал звучать потерянно, будто у него наконец появилась точка опоры. Я невольно улыбнулась и почти сразу потянулась к телефону: — Ты сейчас где? — написала я этому гению. Ответ пришёл быстро: — в общаге а что Я посмотрела на экран, будто еще могла передумать, но все-таки отправила: «Забеги ко мне. Есть что показать». Он не стал ничего уточнять. Минут через десять в дверь постучали. Эллиот зашел спокойно, как будто просто продолжил разговор, который мы не закончили. Оглядел комнату, задержался взглядом на стене с поролоном и усмехнулся: — А, вот куда ты пропала, — сказал он с небольшой подколкой, скрестив руки на груди и оперевшись о дверной косяк. Я кивнула на стул и включила запись. Он слушал внимательно, иногда чуть кивал, отмечая какие-то моменты. В одном месте уголки губ слегка поднялись — это та самая его спокойная, теплая улыбка, которая появлялась ненадолго и от этого почему-то цепляла сильнее. Честно, до сих пор не понимаю, как он с таким лицом и этим странным сочетанием отстраненности и мягкости до сих пор никого себе не нашел. Или не захотел. В его случае это было менее очевидно. Когда запись закончилась, он чуть наклонил голову: — Уже лучше. Я фыркнула на это «уже», но он только пожал плечами: «Есть, за что зацепиться». Он встал, прошелся по комнате и остановился у окна, за которым уже темнело: — Пошли в парк. Тут ты сейчас закопаешься. Я сначала возразила, что мы только начали, но он спокойно добавил: — Вот именно. Возьмем кофе, сядем, покрутим. Там проще. Я замялась и все-таки озвучила то, что недавно крутилось в голове: что я не до конца понимаю, где граница в совместной работе, и если начну под него подстраиваться, трек может перестать быть моим. Эллиот посмотрел на меня пару секунд, потом коротко усмехнулся: — Да господи, забей. Делай как хочешь. Хочешь — используй бит и выпускай все от своего имени. Мне не принципиально. Я даже переспросила, мол, а ему тогда что с этого, на что он просто пожал плечами и чуть улыбнулся: «Чтобы звучало круто». Сказано было так спокойно, что и спорить не хотелось. Я выдохнула, взяла куртку. На улице уже стемнело, воздух стал прохладнее, доносились звуки сверчков. У входа в парк гудел автомат с кофе, рядом кто-то громко смеялся. Мы взяли по стакану и прошли чуть вглубь, к скамейкам, где было потише. Эллиот, как обычно, наслаждался своим горьким американо, мне по душе больше что-то молочное и послаще, поэтому взяла капуч. Села, поставила кофе рядом и снова включила бит. Была какая-то неловкость, потому что это был не хор и не песни про прекрасную Кристальную Академию, а мое творчество. Это как показать свою изнанку. Эллиот сидел рядом, сначала молча, потом начал отбивать ритм ногой, иногда что-то накидывал поверх почти вполголоса, как будто проверял, куда это можно развернуть. Я же просто читала свой текст, чуть включая пение, чтобы случайно не устроить концерт в парке. Да и неловко же все еще! — Стоп. Давай здесь ещё раз, — сказал он в какой-то момент. Я перемотала и попробовала иначе. — Во. Это оставь. Мы гоняли одни и те же куски по кругу, что-то меняли, где-то я сбивалась и начинала смеяться, где-то он вставлял короткие комментарии. В какой-то момент я поймала себя на том, что наконец перестала делить это на «мое» и «не мое». Это уже не ощущалось как риск или уступка! Просто вещь, которая начинает складываться, потому что мы оба в нее вкладываемся. И, как ни странно, от этого она не становилась менее моей. Скорее наоборот. Через некоторое время, когда я снова сбилась на середине фразы, вместо того, чтобы продолжить, я просто рассмеялась. Эллиот что-то сказал, я отмахнулась, пытаясь заново собраться, и в этот момент боковым зрением зацепилась за движение на дорожке. За ярко-салатовую шевелюру. Девушка шла мимо, в наушниках, с рюкзаком на одном плече, и так уверенно качала головой, будто у нее внутри играет что-то гораздо лучше, чем у всех вокруг. Она уже почти прошла, и я бы, наверное, даже не обратила внимания, если бы не эти волосы. Я замерла на секунду. — Подожди… — тихо сказала я. Эллиот тоже глянул в ту сторону, прищурился и так же тихо выдал: — Лемон Зест. И вот тут стало весело. Потому что из всех людей, которых можно встретить в парке вечером, Шедоуболты были буквально последними, перед кем хотелось сидеть с телефоном, треком и попытками петь. — Здорово, — прошептала я. Она в этот момент остановилась. Прямо посреди дорожки. Медленно сняла один наушник и повернулась к нам. Я автоматически напряглась, в голове за долю секунды пронеслось все. Сейчас начнется: «что вы тут делаете», «это что за звук», «почему не на репетиции», «покажите ещё раз». Эллиот рядом тоже чуть выпрямился, явно готовясь к объяснениям, которых у нас не было. Она пару секунд просто смотрела на нас. — Ты круто поешь, — сказала она. Я моргнула. — …что? — Круто поешь, — повторила она, как будто я не услышала, а не не поняла. — Э… спасибо? — у меня голос прозвучал так, будто это вообще не ко мне. Она кивнула, перевела взгляд на телефон, потом снова на меня. — Вам на сцену надо, — выдала она абсолютно буднично. — Тут в паре кварталов андеграундный клуб, по пятницам открытый микрофон. Я туда завалюсь. Погнали. Короткая пауза. Она кивнула в сторону Эллиота: — И паренька своего захвати. И все. Она просто надела наушник обратно, развернулась и пошла дальше, снова впадая в свой грув, как будто только что не вкинула нам квест. Мы с Эллиотом сидели молча ну... с десяток секунд точно? Потом я закрыла лицо руками и начала смеяться: — Это что сейчас было вообще? — выдавила я сквозь смех. — Короткая версия социальной коммуникации, — сказал Эллиот, уголки губ у него тоже поползли вверх. — Она просто подошла, — я махнула рукой в сторону дорожки, — сказала «иди на сцену», «возьми своего парня» и ушла. — Угу. Я снова фыркнула. — Подожди. Тут есть андеграундный клуб? — Похоже, да. — И люди туда реально ходят? — Судя по ней — не только ходят, но ещё и живут там. Я покачала головой, всё ещё посмеиваясь. — Мы тут сидим, типа… «ой, а вдруг кто-то услышит», а она просто: «давай на сцену». — Разный подход к жизни, — пожал плечами Эллиот. Я на секунду задумалась, и смех стал тише. — Я вообще-то боялась даже просто сказать, что хочу писать треки, — пробормотала я. — А она… клуб, сцена, микрофон. — Ну, теперь ты знаешь, что это существует, — спокойно сказал он. Я кивнула, потом вдруг снова усмехнулась: — Она подумала, что мы встречаемся. Эллиот посмотрел на меня, хихикнул, потом пожал плечами: — Логично. — В смысле «логично»? — я повернулась к нему. — Мы сидим вместе, ты поёшь, я рядом, — он чуть развёл руками. — Со стороны выглядит вполне однозначно. Я на секунду представила это со стороны и снова начала смеяться. — Окей. — Не самое худшее, — ответил он и начал улыбаться этой своей тихой, теплой улыбкой. Честно говоря, я до сих пор удивлялась, как Эллиот почти всегда сохраняет эту невозмутимую стойкость. Даже когда происходили подобные штуки, он просто слегка улыбался и ничего не выдавало волнения. Но стоит разговор зайти про парней, и весь его образ меняется: мягкая, почти мечтательная улыбка, чуть наклоненная голова, и глаза, которые будто плывут, показывая, что все же даже он тоже способен на эмоции. Я больше никак не стала комментировать всю эту ситуацию и почему-то именно после этого стало еще легче продолжать.

***

На самих занятиях все шло почти по привычному сценарию. Лиза добавляла свои наблюдения, переписывала заключения в тетради. Казалось бы, обычная работа, ничего драматичного. Но Твайлайт заметила, что в этом привычном ритме появилось новое напряжение: Лиза приходила точно к началу урока, делала свои заметки и тут же исчезала, не задерживаясь ни на минуту. Твайлайт ощущала это как пустоту рядом с собой, словно часть привычного потока вдруг исчезла. Она видела, как Лиза быстро записывает данные, точно и спокойно выводит графики, и одновременно ловила себя на мысли, что эта скорость и краткость движения создают какой-то внутренний коллапс, чуждый привычной синхронности. Казалось, Айвер здесь, но одновременно ее будто нет. И Твайлайт пыталась уловить этот новый порядок, понять, что именно изменилось. Когда Лиза бросало краткое «извини, задержалась» и убегала после урока, девушка ощущала странное сочетание обиды и любопытства. Обида — за то, что привычный ритм их работы нарушен, любопытство — за то, что Лиза явно что-то исследует, делает свое, но не открывает, не делится полностью. И даже когда она спокойно делала свою работу, Твайлайт замечала это напряжение: все ровно и правильно, но как будто она проходит через занятие слишком быстро? Не задерживаясь там, где раньше могла задержаться. Каждое ее движение теперь казалось острее, каждое молчаливое наблюдение — наполненным скрытым смыслом. Твайлайт пыталась уловить, что именно Лиза делает иначе, почему ей так непривычно пусто, когда та уходит, и почему эта скоротечность оставляет ощущение, будто что-то важное проходит мимо. Сегодня была пятница, и Твайлайт с удивлением заметила, как Лиза и Эллиот вели себя на занятиях. Они переглядывались чаще обычного, улыбки мелькали между ними, а на перерывах казалось, что их ничто не может разлучить. Возможно, у них закручивался какой-то роман? Или это просто дружеский азарт... трудно было понять. А эта хипстерша Лемон Зест продолжала бросать игривые взгляды то на Лизу, то на Эллиота, и девушка невольно задавалась вопросом, что вообще происходит. Смешно, раздражающе и одновременно интригующе. И как же все это выматывало, когда мысли хотелось унести к более важным делам! Спайк ждал в комнате, и она уже мечтала спуститься и продолжить исследования, чтобы подготовиться к поступлению в институт. Но пока еще оставался последний аккорд дня, а за его пределами — маленькая, яркая жизнь Лизы, которая постепенно выплескивалась за рамки академии.