Часть 19

После памятного ночного разговора Мика заболел и выздоровел одновременно. Казалось, тот яд, который когда-то разлила в его душе Сиера, то липкое проклятье, которое силится выкорчевать пирамида, стали покидать его душу, как гной покидает вскрытый нарыв. Мика чувствовал себя… Счастливым. Это было не то счастье, которое он испытывал, когда наедался досыта или когда удавалось поотлынивать от работы, выкроить свободный часок. К нему вернулась непринуждённость, с которой человек радуется солнцу или свежим весенним листочкам, порывам теплого ветра и шуму листьев в кронах. Вокруг юноши разворачивалась весна — и весна разворачивалась внутри него. Как будто из-за тяжелых снеговых туч промелькнуло пронзительно-ясное небо, и просвет всё ширился, и вот-вот должно было показаться ослепительное солнце. Аморфные человекоподобные женщины покинули его сны, и юноша не испытывал ни малейшего желания вернуть их. Устраиваясь днём на низкой постели, Мика мысленно представлял себе ночной парк, шеренги величественных дубов, молчаливые статуи и Ниилону, с которой было бы так чудесно гулять и… Разговаривать. Смешно сказать, но Мика отчаянно желал просто поболтать с ней, выговориться. Он ведь никогда и ни с кем не мог обсудить, например, то, что поведал ему Нат о чужих землях, о верованиях других людей, людей, над которыми пирамида не имеет власти. Мика хотел рассказать о своей семье, о матери и сёстрах, попросить совета, как примириться с ними. Иногда в своих мечтах он набирался смелости рассказать Ниилоне про Сиеру, но здравый смысл подсказывал, что подобные откровения стоит оставить на потом. Но будет ли это «потом»?! Размечтавшись, Мика вдруг падал духом: а подойдёт ли к нему Ниилона ещё хоть раз? Ведь в ту ночную встречу он вывалил на неё не самые располагающие к дальнейшему общению подробности. Да и кто он такой, чтобы гулять по парку в сопровождении такой, как она?! Она ведь девушка из благословлённого сословия, а он сын бедного цирюльника, милостью господина Калиба живущий в особняке, чтобы убить неугодного тому соседа. Засыпая в смятении и надежде, он просыпался в ещё большем смятении и ещё большей надежде. Его тело, привыкшее к обилию нагих прелестниц в его снах, казалось, недоумевало, отзывалось на новое влечение тупым нерастраченным желанием. Нередко Мика вспоминал так вовремя подвернувшегося клеща, запах нежной кожи, взволнованное биение сердца, доверившегося ему, и по его телу проходила волна мурашек. То, что он испытывал при воспоминании о пустяковой близости с Ниилоной, не поддавалось рациональному осмыслению. Не то, чтобы он не хотел её… Просто, он не хотел её как животное. Пожалуй, так. Да разве можно было сравнить её, такую невинную, с кем-либо из женщин, которых бедовый циник-Мика так запрезирал в последние месяцы? И ещё Мика свято уверовал, что Ниилона не знает, как пирамида обманывает простолюдинов. А вот каково было бы рассказать? Мечтатель воображал, попеременно бледнея и краснея, как завёл бы с ней такой разговор, и она задавала бы наивные, невинные вопросы, опасливо посматривая на него своими большими птичьими глазами. Он сохранил тонкую косичку из трёх её светлых волосков. Жреческую мантию, в которой плутовке-Ниилоне удалось выбраться на прогулку, забрал с постамента Иегонги и подсунул под лестницу — туда же, где недавно спрятал книгу. Следующей ночью Мика, едва только стемнело, натаскал воды на весь особняк, бегом обошёл все свежепосаженные гортензии, немилосердно заливая нежные ростки. К ограде Джара он не подошёл — даже не вспомнил об этом — а затаился около статуи Иегонги, и ждал до самого рассвета, тщательно прислушиваясь, чтобы ни в коем случае не пропустить лёгких шагов Ниилоны. Девушка не пришла. Утром Мика почувствовал себя таким безнадёжным дураком, что захотелось немедленно уйти, вернуться домой и никогда-никогда не появляться более на улице, мощёной белым мрамором. Уйти он так и не решился, но пообещал себе всегда носить с собой выплаченное ему жалование, чтобы иметь возможность в любой момент перемахнуть через кованную ограду имения и удрать на другой конец света. По чести сказать, это была самая циничная и самая здравая его мысль после ночного разговора с Ниилоной. Прочие мысли были гораздо наивнее. Всю первую половину дня юноша ненавидел и презирал себя за идиотские мечты, которые упорно лезли ему в голову. Обрушивая удар за ударом на дровяную колоду, Мика клялся никогда больше не думать о Ниилоне ни под каким предлогом. Однако, стоило устроиться на сон, как послышалось мерное поскрипывание качелей. — Привет! — Мика стоял у окошка комнаты для слуг. Ниилона, устроившаяся на своём обычном месте, держала в руках новую книгу. — Привет, — она улыбнулась. Юноша просиял, приподнялся на цыпочки и взялся, руками за решётку окна. Тысячи удачных фраз для начала беседы выветрились из его головы, оставив только глупую улыбку. — А… А что ты теперь читаешь? — спросил он наудачу. Ниилона посмотрела на корешок, обречённо вздохнула. — Гармоничная мудрость справедливых богов, — ответила она таким тоном, каким можно было бы говорить о затяжных неприятностях. — Очень скучная книга. — Тебе много нужно прочитать до зимы? — простодушно спросил юноша. Ниилона выдала непринуждённый жест, показывая, мол, да, достаточно много. Мика сделал строгое лицо, вспомнив, как его самого некогда допрашивал школьный учитель. — А ты хоть запоминаешь то, что читаешь? Как называется, например… — юноша помедлил, опасаясь возможности опозориться, — каково имя любви, приносящей… — Не надо, пожалуйста! — запротестовала Ниилона. — Это хуже всего, пощади! — Ладно-ладно, — Мика покорно отступился от задуманного, но не пожелал расстаться с ролью строгого наставника. — Тогда скажи, сколько будет семьдесят один плюс девятнадцать? — Девяносто, — почти без паузы отозвалась Ниилона. Мика сам не успел сосчитать, да к тому же позабыл придуманное на ходу условие задачи. Видя его озадаченное лицо, более сильная в науках девушка хихикала в рукав светлого платья. — Девяносто пять, — наобум ляпнул он, и она снова прыснула. — Когда складываешь два нечётных или два чётных числа, в сумме обязательно должно получиться чётное, — с видом умницы сказала Ниилона. Мика беззвучно шевелил губами, пытаясь понять, почему. — Почему? — Ну сам подумай, — Ниилона отложила свою книгу, наклонилась к нему, не вставая с качелей. Юноша честно сделал над собой усилие и вдруг обнаружил совсем простой и наглядный пример. Сколько бы пар ни сочеталось в пирамиде зимой, число брачующихся непременно чётное — делится на два. Скажем, на улице красильщиков было двадцать девять молодых парней, одногодок Мики, на них двадцать девять девушек. Итого пятьдесят восемь человек вошло через портал пирамиды, а целым и невредимым вышел только Джар… Мика немедленно поделился с Ниилоной своим открытием. Удручённая новой невесёлой вестью, она подпёрла щёку кулаком. Юноша, впрочем, быстро изгнал мрачное воспоминание из головы и спросил без малейшего подтекста: — Ниилона, а что значит «играть с нулевой суммой»? — Почему ты спрашиваешь? — удивилась девушка. Мика пожал плечами. — Я слышал, твой отец так говорил. Он сказал «пирамида сотни лет играла с нулевой суммой». Подумал, ты знаешь. Они помолчали, пока Ниилона подбирала слова. Наконец, она ответила так: — Игра с нулевой суммой, это когда для выигрыша одного необходимо, чтобы проиграл другой. Скажем, обязательное условие, понимаешь? Чтобы были счастливы одни, надо чтобы были несчастны другие. — Понимаю, но он… — Мика очень хотел добавить что-то ещё, однако их беседа была прервана лакеем, который принёс Ниилоне широкий тёплый шарф. Девушка поблагодарила слугу, но стоило ему отойти, смерила шерстяную полосу уставшим взглядом и отложила. — Ты не болела? — напрямую спросил Мика. Ниилона отрицательно покачала головой, посмотрела искоса куда-то в сторону дома. Потом как бы невзначай погладила подбородок. Юноша догадался, что за ней наблюдает господин Калиб из окна коридора на втором этаже — больше ни у кого в доме не было и не могло быть бороды. Под внимательным взглядом отца послушная дочь закутала стройную шею и точёные плечи шарфом, став похожей на большую нахохлившуюся птицу. Устроившись поудобнее, девушка раскрыла книгу, уткнулась в неё, но уже через минуту задорно глянула на Мику поверх корешка. Он догадался, что нельзя говорить вслух. Бдительный отец Ниилоны был где-то поблизости. Сняв с дверцы шкафа чужое полотенце, Мика набросил его на голову на манер капюшона, спародировал жест, которым жрец приветствует мирянина. Потом ткнул пальцем в сторону крыльца. Так он сообщил Ниилоне, где спрятал мантию её брата. Она кивнула, давая понять, что благодарна юноше за предусмотрительность. Мике совершенно расхотелось спать. Для вида перелистнув страницу, Ниилона принялась сгибать и разгибать пальцы, как они делали ночью, чтобы сосчитать парней и девушек. На пять распрямленных пальцев пришлось так много согнутых, что, обозначая их, Ниилона красноречиво постучала сжатым кулачком по толстому кожаному переплёту своей книги. Мика догадался, что она спрашивает о недавних гостях и принялся в красках изображать их, и мужчин, и женщин. Шпионя за ними, он многое запомнил, и теперь развлекал Ниилону, то хмуря брови, на манер старика, то размахивая платочком, как делала весёлая женщина, бывшая предводительницей в играх молоденьких красавиц. Ниилона едва сдерживала смех, пряча улыбку в складках шарфа. Время от времени негодница перелистывала страницу, не читая. Смачно причмокивая, Мика жестами показал, что к столу подали великолепную говядину — то, что это была именно говядина, паяц пояснил, пристроив пальцы к вискам на манер рогов и набычившись. Тут уж девушка не выдержала и рассмеялась, закрываясь от возможных взглядов разворотом книги. Потом «слово» взяла Ниилона. В то время, когда Мика угощался говядиной, она пила горькие снадобья — кислая гримаса на её точёном личике — и томилась взаперти в своей комнате. Та бойкая молодуха, которую вспомнил юноша, оказалась её подругой. Статус замужней женщины позволял той ходить в гости, Ниилона же покидала границы имения только во время всеобщих молений на храмовой площади — четырежды в год. Они общались молча, показывая на пальцах неожиданно сложные фразы. Мика никогда не знал, что можно так разговаривать — это было весело и увлекательно. Время от времени беседу приходилось прерывать, когда кто-либо проходил мимо. Когда тень высокого дуба коснулась опоры качелей, Ниилона спохватилась: Мике ведь требовался сон, а она совсем его «заболтала». Жестами пожелав ему сладких снов, дочка господина Калиба захлопнула книгу, потянулась и встала. «Приходи ночью» — безмолвно умолял Мика. Девушка осторожно осмотрелась. Выждав момент, она подошла к крыльцу и достала свёрнутую мантию. Улыбнувшись юноше напоследок своей заговорщической улыбкой, унаследованной от отца, Ниилона пошла в дом. Проводив её взглядом, Мика отошёл от окошка, покладисто устроился в своём закутке и, ненароком коснувшись ладонью щеки, почувствовал, что улыбается.

***

Так начались беспокойные, исполненные сладостного волнения дни. Уверенный в благоразумии дочери, господин Калиб укатил в гости, как всегда делал, когда его сын появлялся в особняке. Благословлённый господин велел слугам присматривать за Ниилоной, но те, привыкшие к её покладистому характеру, не отнеслись к этому приказу с должной ответственностью. Как только начинало смеркаться, Мика торопился разделаться с еженощными обязанностями и шёл к небольшой угловой башенке, где располагалась комната Ниилоны. Увидев его, девушка бесшумно открывала окно, садилась на подоконник и соскальзывала вниз. Мика подставлял плечи и сцепленные замком ладони под её ступни, помогая сойти на землю. Лёгкая, как огонь, она спускалась к нему, а потом, едва сдерживая счастливый смех, пара скрывалась в прозрачной темноте ночного парка. Такие непохожие, они, между тем, отчаянно тянулись друг к другу. Мика, когда-то бывший во власти привередливой кокетки Сиеры, не знал, что между парнем и девушкой могут быть такие чистые, хоть и тщательно скрываемые от окружающих отношения. Сиера всегда старалась казаться взрослее, презирала «детские», с её точки зрения, забавы, а играм предпочитала долгие томные беседы на грани приличий. Также, немало не стесняясь, Сиера частенько требовала от бывшего жениха различных услуг, подарков, храмовых сладостей — и всегда оставалась им недовольна, изматывала обидами, ловко манипулировала простодушным юношей. Ниилона, наоборот, совершенно искренне радовалась каждому открытию и ничего не требовала — да и что Мика, в самом деле, мог бы ей подарить? Однажды он поймал для неё лягушонка. Девушка одним пальчиком гладила сидящее у него на ладони крошечное существо по скользкой головке, воркуя от умиления. Они попытались накормить лягушонка комаром, которого также изловил Мика, но маленький пленник объявил голодовку до тех пор, пока его не выпустили на вольную волю. Ниилона хохотала, впервые увидев так близко маленькую амфибию. Ниилона оказалась превосходной собеседницей. Пересказывая то, что он слышал от Ната о далёких странах за границей Кавата, Мика неожиданно узнал и немало нового. Оказалось, господин Калиб немало времени провёл в портах и на границе, договариваясь с заезжими купцами о покупке иностранных книг и, что было ещё сложнее, об их переводе. Удобнее всего было бы нанять переводчика из числа чужеземцев, привезти его в имение и загрузить работой, но строгие законы Кавата предписывали изувечить того в течение суток, как это сделали с Натом. Поэтому благословлённому господину приходилось искать расположенных к диалогу людей на курсирующих туда-обратно судах, договариваться, торопливо знакомиться, покупать разноголосые сведения, ошибаться, находить, терять, нарываться на обман и снова искать. Он покупал и переводил всё, до чего мог добраться: бортовые журналы, заметки, товарные сметы, религиозные книги. Ниилона, нежно любимая отцом, имела возможность читать их и даже обсуждать с господином Калибом кое-что из прочитанного. — Это куда интереснее «Гармоничной мудрости справедливых богов»! Жаль, что чужеземцы привозят так мало книг. Я за пару дней проглотила всё, что отец переводил годами! — смеясь, сообщила девушка. Мика фыркнул, тоже пошутил: — Хорошо, что никто не переводит «Гармоничную мудрость справедливых богов» на язык чужестранцев. Иначе они бы к нам больше не заглянули! Мика также поведал девушке, что тоскует по матери и хочет помириться с ней. Ниилона предложила ему написать письмо семье, но идея оказалась неудачной: Линма не умела читать, и её дочери были неграмотны. После смерти отца Мика единственный в семье владел чтением и письмом. Плебеек, как правило, такому не обучали. Зачем? Перед рассветом слуга, дежуривший на входе в дом, сменялся, и Мика провожал Ниилону до дубовой аллеи, ведущей к дому. Там она набрасывала на плечи жреческую мантию, прощалась с ним и шла к крыльцу, изо всех сил стараясь подражать неторопливой походке жреца-осеменителя. Когда она продефилировала так в первый раз, Мике пришлось её окликнуть: Ниилона на женский манер придерживала край мантии, словно это была юбка. Проследив, что девушка благополучно добралась до дома, Мика торопливо поил гортензии и встречал рассвет у ног Иегонги — любви, способной на преданность. Однажды он так и заснул, сидя на земле, привалившись боком к мраморной лапе её питомца. Днём они встречались, но не могли говорить: слишком много вокруг было посторонних глаз. Не то, чтобы это было им запрещено, но обоим полюбилась игра, в которой надо было общаться жестами. Чуткая Ниилона стала меньше времени проводить на своих качелях. Несмотря на отчаянное, хоть и безмолвное, сопротивление юноши, она решительно закрывала так и непрочитанную книгу, вставала и, кивнув ему на прощание, уходила восвояси. Мике, бдевшему всю ночь, требовался дневной сон. Учительница пения в кои-то веки была довольна успехами молодой госпожи. Ниилона, прежде покорно, хоть и без энтузиазма исполнявшая молитвенные гимны под её надзором, теперь пела вдохновлённо, кротко и проникновенно. Во время очередной ночной встречи Мика простодушно сказал ей об этом — девушка так и вспыхнула от радости.

***

Эвер, брат Ниилоны, так и не хватился своей мантии. Жрец-осеменитель, явившийся домой на побывку, большую часть времени отсыпался, отдыхая после бесчисленных совокуплений с сотнями безликих влагалищ. Он не приводил женскую половину прислуги в то игривое настроение, которое овладело ей при виде гостей, однако, одна из служанок всё-таки настойчиво искала встречи с ним. Это была мать ребёнка, так неоспоримо похожего внешне на господина Калиба и ещё больше на самого Эвера. Женщина изо всех сил старалась напомнить ему о себе, но, как ещё ранее заметил Мика, жрец не придавал этому никакого значения. Однажды, безмолвно попрощавшись до вечера с Ниилоной, Мика, уже лежавший в постели, вдруг услышал короткие всхлипывания из места для омовения. Ему меньше всего на свете хотелось отвлекаться от мыслей о девушке, но, влекомый неожиданным порывом благородства, он всё же встал и подошёл к двери той подвальной комнаты, где слуги могли смыть с себя грязь. Сгорбленная фигура плачущей женщины шарахнулась в угол, когда он заглянул внутрь. Из-под шапки всклокоченных волос на Мику смотрели два затравленных чёрных глаза, а бледные руки терзали поясок, на котором был завязан тот же узел, что когда-то завязала Тилла. Юношу обдало густой волной холода. — Обещал наложницей сделать, чтобы ребёнок… Чтобы ребёнка признать, чтобы ребёнок мог хоть в пирамиду пойти служить, чтобы его не оскопили, как всех вас… — сипло шипела она, когда Мика вырывал у неё смертную верёвку. — Не жить мне с этим, пусти меня… Отпусти… Женщина выла и каталась по полу, изливая на единственного слушателя свои беды. Молодого жреца, некогда вступившего с ней в связь, она кляла последними словами, но всё же за все минувшие годы не посмела пойти с жалобой к его отцу. Дело в том, что, признай Эвер её своей наложницей, другие дети этой женщины могли бы стать жрецами низшего ранга, избегнуть увечья и получить лучшую судьбу, нежели их родители. У служанки был целый выводок, и все, как на грех, родились мальчиками. Исходя горем и ненавистью, несчастная принимала неизбежную правду: статуса наложницы господина Эвера ей не видать. Не удалась её прозаичная авантюра. — Твари, убийцы, — хрипела женщина, колотя кулаками по каменному полу. — Сволочи… Все они, все-все. А жених Ниилоны, знаешь? — Жених Ниилоны?! — Мика, никак не ожидавший такого поворота в разговоре, весь напрягся, насторожился. Безликий и безымянный сверстник вызвал у него сложную гамму чувств, главным из которых была сильнейшая ревность. — У него жён прикуплено на двадцать лет вперёд, по одной-две в каждую зиму. А наложниц и того больше, чтоб ты знал, признает и не постесняется, так в их семье заведено. Да если б я у них работала, а нет, продали меня сюда, к этому гадёнышу в услужение… — речь несчастной прервали рыдания. Мика схватил её за плечи, встряхнул, силясь прекратить истерику. Ему нужно было знать всё о том парне, который будет совсем скоро распоряжаться судьбой Ниилоны. — Она у него будет первая? Первая жена? — вопрос, сорвавшийся с губ Мики, мог бы показаться неуместным, однако об этикете речи не шло. Он ещё раз встряхнул женщину. Её голова безвольно мотнулась в сторону. — Говори! — Первая, — простонала убитая своим горем, а потому не имевшая сил на подозрительность служанка. — Пройдёт с ней испытание в пирамиде, и заживёт припеваючи… А мне в петлю… Бедные мои детки, как я ждала, что хоть они поживут, хоть они…