Часть 20

Мика три дня не находил себе места. Эвер, жрец-осеменитель, покинул имение, забрав так удачно послужившую его сестре мантию, и в тот же день вернулся господин Калиб. Ниилона стала осторожнее, и уже не смела выходить к Мике в ночной парк. Безмолвные беседы, во время которых она сидела с книгой на качелях, а он стоял у окошка для слуг, изменились. Теперь «говорила» Ниилона, большей частью о всяких пустяках, а Мика только стоял, приникнув лицом к решётке, и смотрел на неё — одновременно мечтательно и тоскливо. Господин Калиб, не будучи слепым, почуял перемену в поведении драгоценной дочурки. Он не стал запрещать ей проводить время на излюбленных качелях — проще было бы вышвырнуть на улицу голодранца-Мику. Но в другой раз хозяин особняка сам принёс Ниилоне шарф и своими руками укутал её плечи, закрыл грудь шерстяной тканью. Юноша не успел отскочить в полутьму комнаты для слуг, и потому услышал обрывки их беседы: — Ты ведь всё понимаешь, моя девочка, — низкий голос господина Калиба звучал благородно и предубедительно. — Он будет страдать из-за тебя после. Разве ты жестока? Ниилона не нашлась, что ответить. Спрятав свою красоту за бесполезным шарфом, она покорно склонилась над книгой, невидящими глазами ощупывая бессмысленные строки и не смея посмотреть в сторону окошка для слуг. Мика кусал губы, сознавая, что господин Калиб безнадёжно опоздал со своими добрыми советами. Он знал, что Ниилона помолвлена, да и никак не могло быть иначе. Её плечо всегда украшала храмовая ленточка, говорившая об этом яснее любых слов. Но во время их ночных, таких запретных и таких целомудренных встреч, он почему-то совершенно об этом не думал. Теперь же ему, влюбленному дурню, напомнили о предстоящей зимой свадьбе между Ниилоной, и этим… Этим… Жеребцом. Пожалуй, так. Теперь Мика думал об этом каждую секунду, не мог не думать, да и не пытался изгнать из головы безликий образ незнакомого парня, с которым Ниилона пойдёт в пирамиду. Будучи всего на год старше её жениха, Мика ясно представлял себе ход его мыслей. Ниилона, такая умная, добрая, начитанная и чистая девушка, станет для него лишь безделушкой. Очень скоро она забеременеет, а после родов нужно ли ему будет её испорченное тело? Как скоро она завернется в серую шаль и сядет у края стола, тоскливо поглядывая на своего мужа? У него всегда будет пруд пруди молоденьких красавиц, а она, выросшая в доме господина Калиба, гордеца, хранившего всю жизнь верность её матери… По чести сказать, Мика не слишком много думал о непростой участи старших жён, которые могут быстро надоесть своим мужьям. Его сводила с ума сама мысль, что некто может забрать у него его Ниилону. Неизвестно, когда именно он посмел считать её «своей», но сама мысль о сопернике, была невыносима и мучительна. Надо было решиться на что-то, пока не произошло необратимое — и на третий день мучений юноша решился. … Мика подкараулил Ниилону у неприметной дверцы, что вела на лестницу для слуг. Обычно в такое время он спал, но и сон, и покой были давно уже позабыты. Увидев покрасневшие, взбудораженные глаза Мики, Ниилона обеспокоилась и, забывшись, хотела было потрогать пальцами его лоб, но тот увернулся. — Выходи вечером ко мне, — торопливо шепнул он, опаляя девушку горячим дыханием. — Прошу, выйди ещё раз! Это… Это очень важно! В конце коридора показался лакей. Мика впился пытливым взглядом в лицо Ниилоны, которая, бледнея от волнения, смотрела на него распахнутыми, чуть припухшими, словно от недавно пролитых слёз глазами. Несколько мгновений, которые юноша ждал ответ, показались ему вечностью. Наконец, она легонько кивнула. Не имея сил стереть глупую счастливую улыбку с лица, Мика отступил в полутьму лестницы. Ниилона вцепилась бледными пальцами в тонкую светлую ткань своего платья, едва сдерживаясь, чтобы не окликнуть его — дрожащая, нерешительная, разрываемая внутренней борьбой. Едва только стемнело, Мика, вопреки заведённому порядку, не принёс в дом и горсти воды. Затаившись с вёдрами у окна, из которого он ранее помогал Ниилоне выбраться на свидание, он несколько часов просидел абсолютно неподвижно, прислушиваясь к доносившимся из особняка звукам. В хибаре Джара, как обычно, стонали, ругались и плакали, а в особняке господина Калиба было тихо и спокойно. Ниилона подошла к окну только тогда, когда была твёрдо уверена, что отец и слуги спят. Мика встрепенулся, хотел было подбежать и подставить ей руки, но девушка знаками объяснила, что выберется из окна коридора. Неужели предусмотрительный господин Калиб приставил к ней охрану? Обогнув угол дома, Мика, чуткий и настороженный, снял её с подоконника, но не выпустил, как обычно — понёс на руках прочь от стен, крепко прижимая к себе её лёгкое, словно птичье, тело. Он поставил её на ноги только в укромном уголке — у окруженной густыми вечнозелёными кустами статуи Иегонги. Сердце ухало в груди, как кузнечный молот, и, едва слыша самого себя сквозь оглушительный гул крови в ушах, Мика прошептал то самое, невыносимо глупое и наивное, так бесповоротно нелепое, невозможное, и всё-таки… — Давай убежим? Убежим вместе! Она ахнула, закрыла руками лицо. Мика обнял её, словно пугливого зверька, заговорил торопливо, захлёбываясь словами: — Бежим отсюда вместе, Ниилона! Уйдём на запад, мы сможем перейти границу через перевал вместе с караванами! Мы убежим отсюда туда, где нет пирамиды, и там начнём другую жизнь, вместе, понимаешь? Она молчала, а он всё говорил и говорил, излагая свой безумный план. Мика достал из-за пазухи юбку и платок, которыми когда-то обманул поддатого старика, отца Джара. Согласись Ниилона с ним бежать, она могла бы переодеться плебейкой, и никто бы не узнал её по дороге к границе. — Мой отец приютил чужеземца, дал ему работу и крышу над головой, — продолжал Мика. — Я верю, что на западе у людей есть сердца, и мы сможем найти там приют. Я буду работать, буду делать что угодно, лишь бы ты была сыта и в тепле, я… — он запнулся, остро поняв, что никогда не сможет обеспечить Ниилону так, как это сделал бы её будущий муж, на мгновение стушевался, но потом продолжил, сглатывая предательский комок в горле. — Да, я не смогу дать тебе ту жизнь, что дал отец, но я… — он поднял на неё безумные измученные глаза. — Я люблю тебя! Только… Только любовь могу дать, ты… Ты — свет, ты — солнце! Я увидел свет, я увидел тебя, и… Он запнулся, отвёл взгляд, а потом снова взглянул в её глаза — и утонул в их синевато-серой глубине. Дно её глаз было как будто устлано лепестками каватских гортензий. Эти глаза Ниилона унаследовала от матери — не потому ли господин Калиб распорядился посадить их в великом множестве в своём парке? Ниилона, стоявшая в кольце его рук, прошептала бледными губами: — Сбежать на запад… И наши дети никогда не увидят пирамиду? Об этом Мика не подумал. Он даже в самых невероятных своих фантазиях не пытался представить Ниилону в качестве матери своих — по-настоящему своих — детей. Оказывается, её фантазии были ещё более смелыми, чем его! — Они не будут жить в тени проклятья, — Ниилона обеими руками прижала его ладонь к своей груди, и он чувствовал торопливое биение сердца. — Да! — Мика воспрял духом. Он ощущал, как девушка в его объятиях решается на отчаянный шаг. — Ты всегда будешь для меня одной, одной-единственной, любовь моя… Ты нужна мне, нужна, я только с тобой понял, что такое свет, я всю жизнь провел в темноте, но ты… — Мика… — она обняла его в ответ, обвила шею тёплыми руками, ткнулась носом в его щёку. Он неумело потёрся губами о её лоб, неловко ущипнул ртом уголок её рта. Плебеи ведь не умеют целоваться. Кто бы их научил? — Любимый, уведи меня отсюда… Мне душно здесь, мне гадко, я не могу видеть всё то, что происходит вокруг, я не хочу жить там, где есть пирамида, любимый… Он не сразу понял, что получил согласие. Его сердце, неспокойное, остановилось и расплавилось, когда с её губ слетело слово «любимый». Задыхаясь от счастья, Мика шептал, что, встав на ноги на чужбине, он найдёт способ вернуться, чтобы вывести мать и сестёр. Ниилона вторила ему, говоря, что отец, вероятно, со временем поймёт и не осудит её поступок слишком строго — он ведь тоже ненавидит пирамиду и всё, что с ней связано. Юноша говорил что-то ещё, шептал слова любви и тесно прижимал к себе Ниилону, трепеща от нежности. И вдруг почувствовал, как она замерла, попыталась вырваться из его объятий. — Нет… — слабым голосом произнесла девушка, отстранилась. Мика задрожал всем телом, ощущая предельный страх, почти животный ужас. Ведь она хочет бежать с ним! Ведь она любит его! Что может встать между ними теперь, когда они полюбили друг друга?! Он положил обе руки ей на плечи, встал перед ней, тревожно заглядывая в лицо возлюбленной. — Так нельзя! — в её голосе было отчаяние. Мика замер, приоткрыв рот. Мир, пронизанный не просто надеждой, пронизанный окрепшей уверенностью в будущем счастье, стремительно рушился. Небосвод его души, чистый, от горизонта до горизонта освобожденный от низких серых облаков, содрогнулся. — Почему?! — беспомощно проскулил он. — А как же мой жених? Ты же знаешь, что с ним сделают, если я не пойду с ним в пирамиду, — едва слышно прошептала Ниилона, отводя взгляд. Мика молчал, потрясённый. Он понимал, что толкает Ниилону на предательство по отношению к тому неизвестному парню, которому она была обещана с рождения. Но ведь его предложение бежать с ним от пирамиды было… Он ведь звал её жить свободно, жить вдали от этой мерзости, жить! Жить!!! Он знал, что её решительной натуре чужд страх, что она успела полюбить его, Мику, что готова довериться ему и идти с ним туда, где их ждёт жизнь. Да, через предательство, но Мика уже простил ей этот грех. Он знал, давно знал, что ни одна женщина не способна на преданность, и уже простил Ниилоне эту слабость. Пусть предаёт, пусть будет такой же сукой, как все женщины. Она не виновата, что родилась девчонкой. Но лишь бы была хоть один день с ним, хоть один день… Ниилона оказалась способна на преданность. О, справедливые боги, если бы тот подонок, её жених, да если бы он только знал, какое ему досталось сокровище! По коже Мики побежали мурашки. Он был готов подхватить Ниилону и силой унести хоть на край земли. Да ведь она не предала! Она — не сука, как те, кто при первой возможности предаёт своего мужа, пусть даже и будущего! Такой соблазн, и, вдруг, отказ… Влюбленность, не дававшая ему покоя дни и ночи, оказалась тлеющим угольком по сравнению с пожаром того чувства, что овладело Микой в то роковое мгновение. О, если бы она только принадлежала ему! Если бы она ради него отказывала другому, о, как бы он был счастлив! Если бы она, способная на преданность, хранила эту преданность ему, Мике… Он вцепился пальцами в её плечи. Ладони взмокли, и по спине побежали струйки холодного пота. Мике почудилось, что во всей этой логике должно быть какое-то слабое место, ловушка. Лазейка. — Не сделают с ним ничего! — надежда разгорелась вновь. — Он же из благословлённого сословия, богач и завидный жених! Возьмёт себе жену попроще, не тебя! Девки же за него сами передерутся! По бледной щеке Ниилоны скатилась слеза. Она зажмурилась и замотала головой, обречённо оспорила эту идею. — Он-то легко найдёт себе девушку из менее богатой семьи, но как же жених этой девушки? — Найдёт себе плебейку! — Мика сжал плечи Ниилоны ещё сильнее. Ведь не могут же они заботиться о счастье всех и сразу! — А жених этой плебейки? — Ему заплатят денег! Договорятся как-нибудь! С деньгами невеста-плебейка быстро найдётся, перебежит от кого-нибудь! — мысли юноши ужами вертелись вокруг этой странной незамкнутой цепочки предательств, в которой девушки переходили бы от одного жениха к другому. — А что станет с тем, от кого невеста уйдёт к другому, кому заплатили деньги? Что уж тут было непонятного. Парень, пока неясно, какой именно, но всё же такой же нищий плебей, как Мика, должен будет остаться один в день первого снега. Ему, последнему неудачнику, с позором отрежут яйца в пирамиде, но ещё раньше — быть может, всего на день раньше — от него уйдёт любимая девушка, с которой он надеялся прожить всю свою жизнь. Это и была игра с нулевой суммой, когда счастье одних неизбежно влечёт за собой несчастье других. — Я не могу этому служить, Мика, — произнесла Ниилона. — Я не смогу быть счастливой, если с другим так поступят из-за меня. Ты… Понимаешь? Мика ничего не ответил. Его пальцы, вцепившиеся ей в плечи, медленно разжались, взмокшие ладони с неизъяснимой горькой нежностью задержались на её теле — и он почувствовал то, что, вероятно, чувствует огромный породистый пёс, опирающийся лапами на плечи Иегонги. Сделав долгий прерывистый вдох, он бессильно уронил руки. Всё. — Мика? — она всё-таки заплакала, в отчаянии заломила руки, не решаясь ни подойти, ни убежать. Юноша невидящим взглядом смотрел сквозь неё. Ему хотелось немедленно исчезнуть, убежать, изгнать из сердца невыносимую боль. Надежда погасла. Солнце, которое должно было взойти на чистом прекрасном небосводе, не взошло. — Мика!!! Он повернулся и пошёл прочь. Существовал один-единственный способ покинуть это место так, чтобы больше никогда сюда не возвращаться. Ниилона, плача, протягивала обе руки к нему, и беспечно улыбалась мраморная Иегонга, отворачиваясь от любимого пса. Мика шёл, не оглядываясь, и не скрываясь, наискосок миновал лужайку, потом добрался до кособокого забора, окружавшего хибару. В тот час ночные посетительницы уже разошлись. Мика беспрепятственно прошёл через то место, где в безобразной границе, разделявшей два имения, всё ещё осталась брешь. Старик-отец Джара лежал мертвецки пьяный у крыльца. Мика не остановился подле него, прошёл внутрь, где, судя по звукам, не спали. Тусклый свет, источаемый грязным от прогорклого масла светильником, освещал потную женскую спину, наполовину усыпанную чёрными с проседью волосами, жирные бёдра, перевитые тёмными венами ноги, обвисшие груди. Старуха-мать Джара, занятая своим отвратительным делом, не повернула головы, а может, не расслышала, как в хибару вошёл кто-то третий. У неё была сильная отдышка, и сквозь вздохи изредка прорывался стон. Джар, погребённый где-то под складками её необъятного тела, был неподвижен. Прежний Мика закричал бы, попятился от омерзительной картины, убежал прочь — но теперь он не отступился. Та боль, что гнала его вперёд, оказалась много сильнее брезгливости перед этими людьми. Лишь два шага, и он подошёл к грязной постели, схватил свекровь своей сестры за мокрые от пота волосы, задрал ей голову и одним резким движением перерезал горло. Тело, всё ещё нанизанное на стоявший колом член, забилось в конвульсиях, кровь ручьём потекла по бурым от грязи простыням, залила узкую нагую грудь Джара, забрызгала его лицо. Он, вероятно, был пьян, но протрезвел мгновенно, попытался выползти из-под грузного тела матери, в ужасе впился глазами в того, кто уже заносил руку для смертельного удара. — Джар! Вспомни мою сестру! … В предрассветных сумерках Мика обогнул пирамиду, направляясь прочь от улицы, мощёной белым мрамором. Выходя из хибары, где остались тела мужа и свекрови его сестры, он перерезал глотку пьяному старику. Теперь ему осталось только убить Ната — и волна боли, от которой он так отчаянно убегал, накроет его с головой. Мыслей не было. Мика шёл, как мог бы шагать механизм, не оглядывался по сторонам, не выбирал дороги. Он шёл домой, в бедную цирюльню на улице красильщиков, а позади… Горожане постепенно просыпались, выходили из домов, стекались на фабрики. Кто-то, запряжённый вместо лошади в кособокую повозку, торговал кипятком. Босые дети копались в мусорной куче, выискивая то ли еду, то ли игрушку, то ли и то, и другое. В самом начале родной улицы Мика увидел неожиданную в такое время толпу зевак. Большинство в ней составляли мужчины, но было немало и женщин. Ладони сжимались в кулаки, до скрипа стискивались зубы, из глоток вырывались вздохи, но очевидцы взирали на свидетельства произошедшего молча. Все глаза были прикованы к столбу и висящей на нём фигуре человека, облаченного в белое. Мика ещё издалека заметил красные узоры, покрывавшие ткань, но, подойдя ближе, понял, что чуть ниже живота они как будто сгущаются, дополненные пятнами свежей крови. Мертвец покачивался, тревожимый лёгким ветерком, ронял багровые капли на мостовую. Юноше не дано было знать, умер оскопитель от удушья или от ран, но каждый из собравшихся прекрасно понимал, откуда именно у мертвеца сочится кровь. Повешенный, чья душа отныне пребывала со справедливыми богами, походил на свиную тушу в лавке мясника. Мика смотрел, не в силах оторваться, чувствуя, как перед новым потрясением меркнет в его памяти случившееся в доме Джара, а сквозь пелену мучительной боли проступают мысли: кто? Кто смог это сделать? Кто не побоялся? Кто-то ненароком толкнул его, юноша опомнился и пошёл дальше, все ускоряя шаг. Цирюльня стояла тёмная и пустая. Мика не хотел стучать и еще более не хотел лезть домой через окно, но дверь оказалась не заперта — юноша запоздало вспомнил обещание матери ждать его возвращения. Мика бесшумно прошел к лестнице, поднялся на второй этаж, надеясь застать Ната в постели, но, едва выбравшись на кухню, увидел того сидящим за обеденным столом. Перед чужеземцем стоял пустой стакан, початая бутыль храмового вина. Еще три таких же пустых стакана выстроилось на краю стола, свидетельствуя о недавно ушедших гостях. Линма сидела здесь же, отощавшая, со следами бессонных ночей на узком скуластом лице. Стоявший перед ней стакан был наполнен лишь наполовину — так предписано пить вдовам, оставляя часть вина в качестве жертвы справедливым богам за душу погибшего мужа. При виде сына она вскинулась, протянула к нему руки, осторожно подошла и обняла Мику, потянула на себя, заглянула в лицо. Юноша решительно отстранил мать, шагнул навстречу сидящему Нату. Несколько секунд длилось безмолвное противостояние: Мика вглядывался в лицо своего последнего врага, пытаясь понять, причастен он к убийству оскопителя или нет. Торжествующе приподнятые уголки губ выдавали Ната с головой. Он, вероятно, уже очень много выпил и не смог бы встать. Протянув руку, чужеземец пододвинул Мике один из пустых стаканов, налил вина ему и себе.