Часть 21

Летняя мистерия, год назад пропущенная Микой из-за болезни, свершилась в предписанный обычаями день. Собираясь на праздник, уменьшившаяся вдвое семья тщательно старалась принарядиться. Линма давно продала и выменяла на продукты все свои украшения, а потому её ключицы обвивала лишь траурная шёлковая лента — знак скорби по погибшему мужу, который она так и не сняла. Её дочери накануне выкрасили хной самые дешёвые деревянные бусины, нанизали их на нитки, чередуя с живыми цветами и рябиновыми ягодами, а потом надели их поверх простых рабочих платьев. Мика начистил и смазал жиром свои ботинки, подлатал на одном дыру и попросил мать постричь его. Обувь всё равно оставляла желать лучшего, но у юноши было другое украшение, которое могло отвести изучающий взгляд от его ног: щетина. Да-да, подбородок у Мики начал покрываться первыми волосками, которые он любил перебирать, почесывать, и, пока их было совсем немного, даже пересчитывать. С каждой неделей щетина, покрывавшая щёки, подбородок и острый кадык, становилась всё гуще. Однажды Линма услышала о своём сыне завистливое: «твой скоро на стража пирамиды станет похож». Нат, как и всегда, относился к летнему празднику с нескрываемым отвращением. Год назад он зарёкся даже близко подходить к пирамиде без крайней нужды, но теперь его тянуло к ней чувство злого торжества. Он один не потрудился привести себя в порядок, но такого шага от чужеземца никто и не ждал. Конечно, можно было бы купить ткани для новых нарядов на те деньги, что заплатили Мике в доме господина Калиба, но Линма почти сразу отобрала и спрятала их. До прибыльных зимних дней было ещё далеко, и потому надо было крайне экономно расходовать этот запас. Также было решено спрятать в тайник выданную юноше одежду и войлочную обувь слуги, пока возможные поиски убийцы благословлённого господина Джара и его семьи не сойдут на нет. Наконец, все собрались, и семья выдвинулась в сторону храмовой площади. Впереди шла Линма, держа за руки обеих дочерей, позади неё, вполголоса беседуя, брели Мика и Нат. Между этими двумя, такими непохожими друг на друга людьми, вынужденными жить под одной крышей, установилось что-то вроде шаткого перемирия. Нат не потрудился принести извинения или же как-либо объяснить свои прежние поступки, а Мика великодушно не стал этого требовать. Два преступления, совершённые в одну ночь, привели их к некому паритету, соблюдая который, они снова могли существовать рядом друг с другом. … Пирамида доминировала над площадью, как доминировала, вероятно, последнюю тысячу лет, однако, Мика сразу обратил внимание, что у самого её подножия дежурит много больше солдат, чем обычно. Конечно, они и раньше присутствовали на главном летнем празднике: солдаты пригоняли жертвенных быков, удерживали толпу горожан от давки, следили за порядком, но их никогда не было так много. Видимо, жрецы опасались новой выходки от безымянного и безликого врага, которого обрели с недавних пор. Вывесив бездыханное тело жреца-оскопителя на всеобщее обозрение, Нат и его сообщники донесли до пирамиды ясное послание, предсказанное дальновидным господином Калибом: вы режете нам яйца — мы режем вам глотки. Произошедшее развязало языки мужской половине города. Теперь близкие друзья, прежде категорически не желавшие говорить на подобные темы, начинали делиться друг с другом воспоминаниями о своем мучительном оскоплении в недрах пирамиды. Очень скоро нашлись те, кому яички отрезала именно рука того, вздёрнутого на столбе жреца. Говорили, что он был особенно жесток, и при этом выполнял свои обязанности неумело, превращая юношей не просто в скопцов, но и в хромых калек, а порой и губя их. Говорили, начиная кастрацию, он подолгу издевался над прикованным к стальному ложу, которому и без того приходилось несладко. Говорили, он не дал кому-то снега, благодаря которому мошонка отчасти теряла чувствительность, и несчастный умер от боли. Но Мика знал, что оскопитель был, напротив, мастером своего дела, да только на свою беду именно он четыре года назад отрезал яйца Нату. Разумеется, чужеземец не мог провернуть такое дело в одиночку, но назвать имена сообщников отказался, и отказалась Линма. Впятером они скрутили жреца в подворотне, пырнули ножом в пах, а потом удавили и вытащили на середину улицы. Мика так и не узнал, кто же, кроме его матери, помогал Нату отомстить, но догадывался, что счёты с храмом могли быть у многих. По улице красильщиков и соседним с ней прокатилась волна арестов. Арестовали и самого Ната, но тот умудрился-таки отовраться, и его выпустили из лап правосудия. Видимо, бог его родины всё-таки вполглаза присматривал за своим блудным сыном. Не успел позабыться инцидент на родной улице Мики, как в другом конце города произошло аналогичное преступление. На сей раз оскопителю вырезали яички и бросили на мостовую прямо под импровизированную виселицу. Когда это произошло и в третий раз, в городе ввели комендантский час, а оскопители стали на порядок осторожнее. Всё чаще на городских улицах можно было увидеть элитный отряд стражей пирамиды: неоскопленные мужчины, очень сильные и прекрасно обученные приёмам боя, проходили строем мимо бедняцких жилищ, выстукивая зловещую дробь подкованными сапогами. Каждый день они уводили в храм для пыток и допросов двух-трёх задержанных, заломив им руки за спину и надев на головы чёрные мешки с вышитыми храмовыми символами. Летней мистерии предшествовали казни: некоторых убийц удалось найти. Их после долгих пыток и мучительных обрядов зарыли живьём в землю на глазах горожан. Не к их чести сказать, соседи доносили друг на друга с упорством, достойным лучшего применения. Мика знал, что и на его мать написано немало доносов — улица не могла забыть того, что именно её дочь стала когда-то женой благословлённого господина. Но храм до поры не трогал обнищавшую цирюльню. … Когда мистерия началась, все взоры обратились на третью ступень. Взбудораженные слухами горожане, похоже, ожидали увидеть, что жрецов в белых мантиях, расшитых красным, станет заметно меньше. Бросаясь ниц и поднимаясь, Мика видел, как напряжены лица окружающих его мужчин. Один из его одногодков, кастрированных прошедшей зимой, что-то вполголоса спросил у беременной жены, а та, впившись взглядом в строй оскопителей, едва заметно кивнула. Оглушительно ревели жертвенные быки. Мика, больше глазевший по сторонам, нежели на пирамиду, почувствовал, как Нат подтолкнул его в бок локтем. Рядом с жрецом, руки которого были уже по локоть в бычьей крови, стояла Сиера. Чёрная жрица подавала служителю культа инструменты, и её остренькое личико показалось бывшему жениху особенно некрасивым. Нет, Сиера оставалась ещё молодой и весьма привлекательной, но написанное на её лице упоение чужими — хоть бы и бычьими — страданиями отталкивало. Оскопитель, тоже сравнительно молодой, улыбаясь, что-то сказал ей перед тем, как отрезать быку тяжёлые, пронизанные багровыми венами окровавленные яйца. Сиера засмеялась, кокетливо зарделась. Мике и Нату оставалось только гадать о содержании шутки, но смотреть на эту пару было неприятно. Мика и не смотрел. Его глаза обшаривали ту часть площади, где собралась самая изысканная публика из богатого района. Когда толпа бросалась ниц, он опускался последним, а, когда поднималась с колен, первым вскакивал на ноги. Это требовало немалой сноровки, но Мика исхитрился в короткие несколько мгновений, что его голова возвышалась над человеческим морем, увидеть Ниилону. Она стояла на коленях на небольшом возвышении, как и другие невесты из благословлённого сословия. Когда Мика, улучив момент, разыскал её глазами, она, также выискивавшая его в толпе плебеев, встретилась с ним взглядом. Вернувшись, наконец, домой, Мика жил как в тумане, без мыслей, без фантазий, без цели. Его прежнее рабочее место оказалось занято, но хозяин бани был недоволен новым работником — и юноша смог вернуться к своему нехитрому занятию. Таская воду в общественную баню, собирая тряпкой грязь и вычищая ножом плесень, он не мог отвлечься от мыслей о Ниилоне. Душа, ещё недавно, казалось бы, заледеневшая от цинизма, мучительно саднила. По ночам Мике было особенно тоскливо и холодно. Он не смел более фантазировать, даже о самых безобидных вещах — так болело сердце. Сотни раз он гнал от себя воспоминания, и сотни раз к нему возвращалось её согласие, её слова «Наши дети никогда не увидят пирамиду», её нежный образ, и тогда Мике становилось совсем невыносимо. Он тяжело горевал о своей потерянной любви, несбыточных мечтах. Прав был гордец господин Калиб, когда предостерегал Ниилону, когда говорил ей своим красивым низким голосом «Он будет страдать». Мика страдал. Теперь, глядя на женщин, приходивших в баню, он искал те же светлые брови, те же птичьи глаза, легкую поступь и дружелюбную улыбку — и не находил. Посетительницы бани проходили перед его глазами обнажёнными и полуодетыми, но ни одна не вызывала даже слабого отзвука того желания, какое могла бы одним кивком породить одетая и укутанная в тёплый шарф Ниилона. Теперь же, стоя в толпе рабочего люда, он снова увидел её. Светлая, нежная, она тоскливо смотрела на того, кто так недавно предлагал ей бежать. Как-то она восприняла новость о том, какую бесчеловечную расправу Мика учинил над её развратными соседями? За спиной коленопреклонённой дочери возвышался, скрестив руки на груди, господин Калиб. Высокое положение позволяло ему не бить поклоны пирамиде. Гордец изжил-таки неугодного соседа и отделался от слуги, который едва не соблазнил его любимую дочь. Порой Мика отрешённо размышлял, как ему следует относиться к благословенному господину, стоит ли его ненавидеть, и волей-неволей возвращался к чувству уважения. Он уважал этого гордеца, который не боялся идти против общественных устоев. То лучшее, что было в нём, перешло к Ниилоне. Действие у подножия пирамиды перекатило через кульминацию. Оскоплённые быки охрипли от рёва, а священные тигры, рыча, жадно вгрызались в своё излюбленное лакомство. Полосатые шкуры лоснились, мощные челюсти подхватывали скользкие куски плоти. От гадкого зрелища невозможно было оторвать глаз, но Мика краем уха услышал, как один из его соседей, уже прошедший через руки оскопителя, мрачно заметил, что бычьи яйца куда крупнее человеческих — те-то тиграм на один укус. Ранее послушные граждане Кавата не позволяли себе таких высказываний. Или просто Мика не умел их услышать? Пока тигры доедали законную добычу, жрецы принялись мастурбировать, покрывая пирамиду каплями спермы. Нат шипел сквозь зубы ругательства, а Мика в перерывах между поклонами снова попытался рассмотреть Ниилону, но между ними стеной стояли горожане, вытягивавшие шеи, чтобы увидеть происходящее на ступенях пирамиды. Резкий порыв ветра принёс густой запах благовоний, в ещё тошнотворный, напоённый болью и ужасом дух бычьей крови. Взвинченная до предела толпа снова принялась бросаться на колени и вставать, бормоча молитвы. По лицам и толстым шеям мужчин катились капли пота, промокали спины и бёдра, каждый взрослый плебей страдал отдышкой. Женщины-плебейки, взбудораженные, катались по земле и выли, криком выплёскивая скопившееся за годы горячее желание. Выдержка изменила и Линме. Мика краем глаза видел, как его мать упала на живот, ткнулась лицом в сгиб локтя и зарычала, взмыкнула низким голосом. Когда она снова поднялась на колени, прижимая к груди траурную ленту, по её скуластому лицу катились злые слёзы. Юноша подал матери руку, помогая встать, но она так и не отняла серых от каменной пыли ладоней от той ниточки, что соединяла её с погибшим мужем и возлюбленным. Пришло время закалывать быков. Никто не прятал последние приготовления от обречённых животных, как-то делают на мясобойне, но тем, похоже, было уже всё равно. Оскоплённые быки не пытались шарахнуться от своих убийц, многие даже и не ревели — то ли охрипли, то ли им уже было безразлично, что с ними ещё сделают. Нат все ругался на языке своей далёкой родины, глядя, как с могучих рогатых скотин заживо срывают шкуру, выпускают кишки. — Вот так со всеми нами, — тихо прошипел он на ухо Мике. Тот кивнул, каменея от омерзения. И ведь правда, когда выпадет снег под нож оскопителям пойдут уже не быки, а люди. А после с них начнут драть в три шкуры, пользуясь их покорностью. Мясо жертвенных быков, согласно обычаям, доставалось стражам пирамиды — сильные бородатые мужчины, облачённые в доспехи из кожи и металла, пожирали натёртые солью куски говяжьей вырезки. Мика поневоле вспомнил мясо, поданное к столу господина Калиба и сглотнул набежавшую слюну. Дома кормили не в пример скромнее. Началось гадание. Расплескивая бычью кровь, жрецы пели, призывали благо и процветание в принадлежащий им затхлый мир каватского города. Воздавая почести справедливым богам, они не забыли и Тысячеликую. Теперь, когда чужие губы перечисляли имена богини, дарующей любовь, Мика изо всех сил старался не пропустить хвалу Иегонге — и, когда она прозвучала, ударил поклон, снова потянулся мыслями к мраморной статуе прекрасной девушки, олицетворяющей любовь, способную на преданность. Отчего-то он плохо запомнил её лицо. Теперь она казалась ему похожей на Ниилону. Была предсказанна дата первого снега, а после жрец начал оглашать названия улиц в том порядке, в котором им предстоят зимние свадьбы. Мика, чьи глаза всё ещё искали Ниилону, пропустил бы мимо ушей эту часть мистерии, но Нат снова подтолкнул его локтем. Сиера, стоявшая у разделанной туши быка, тоже разыскала взглядом бывшего жениха. Чёрная жрица кровожадно ухмыльнулась, игриво переступила с ноги на ногу. Улицу красильщиков, откуда происходил Мика, объявили первой. Это значило, что в день после первого снега всем подросшим юношам из числа его соседей предстояло испытание, а бывшему жениху Сиеры, который так и не нашёл себе невесту, должны были отрезать яйца без лишних церемоний, как никому не нужному неудачнику. … Вечером они сидели с Натом за столом, давясь храмовым вином и дешёвой праздничной снедью, что продавали на улице за символическую цену. В день летней мистерии пирамида всегда была щедра к своим рабам. Мика ни словом не обмолвился дома о Ниилоне, зато в красках рассказал, как разделался с Джаром и его семьёй. Нат всё выслушал, даже сумел поддержать юношу на свой лад — несколько опомнившись, Мика начал страдать от ночных кошмаров. Всё-таки он не был прирождённым убийцей, и совершённое преступление очень тяготило его. Вспоминались предсмертные хрипы Джара, как он бился в агонии под телом своей матери, и как Мика раз за разом вонзал нож в его грудь, силясь скорее прекратить это чудовищное действо. Он тогда не сразу понял, что по-настоящему убил человека — и не одного, а трёх. Позже, когда он вернулся, Линма долго обнимала его, молча прижимала к себе, уложила спать через перегородку от своей постели и долго-долго сидела у него в ногах, словно сторожа единственного сына от какого-то неведомого зла. Она всегда спала чутко, как хищный зверь. Стоило Мике задрожать во сне, заворочаться, застонать, мать немедленно появлялась рядом, гладила юношу по голове, что-то шептала, приникнув губами к виску. Её страстная убеждённость в правоте учинённой расправы пугала Мику. Нат, более опытный и, что ещё важнее, много более спокойный, расспросил юношу, не могло ли у него быть свидетелей, как именно он покинул безобразную хибару, не мог ли оставить после себя какие-нибудь улики. Рассудив, что убийце удалось хорошо замести следы, Нат несколько вечеров подряд поил его храмовым вином, отмеряя дозу, достаточную для того, чтобы юноше лучше спалось, но не больше. Линма не показывалась до позднего вечера. Когда стемнело, Мика и Нат начали беспокоиться, где она пропадает. Они даже решили сходить к соседям из числа её прежних подруг, но те уже отходили ко сну и знать не знали, куда подевалась хозяйка обнищавшей цирюльни. Неприятные подозрения обоих подогрело и то, что заработанных Микой серебрянных не оказалось в семейном тайнике. Младших сестёр Мика отправил спать, а сам уже был готов идти разыскивать мать в засыпающем городе, и тут услышал, как Линма проникла в дом через дверь женского зала. — Где была, стерва? — небрежно спросил Нат, когда мать Мики взошла по лестнице. — Что, нашла шлюху в штанах и решила отметить праздник, как надо? Линма не почтила его своим вниманием. Поздоровавшись, она ласково улыбнулась сыну, переоделась в своё обычное домашнее платье и, к удивлению уставших за долгий день домочадцев, немедленно принялась за уборку. Мысли её были далеко. — Мама, — укоризненно произнёс Мика. Он почти поверил, что Линма действительно нашла кого-то вроде Джара и отдала их последние деньги за минутное удовольствие. — Где наше серебро? — Я походила по соседям и на рынок, отдала долги, — ровным голосом произнесла женщина, становясь на колени, чтобы протереть пол под столом. — Ещё кое-кому пришлось заплатить… Утром расскажу. Идите спать. Она улыбнулась своей полубезумной улыбкой, и Мика отчего-то поверил, что зря заподозрил её в новой измене. Но с чего вдруг мыть полы по ночам?! — Идите спать, — повторила мать. Нат хмыкнул и, не споря, двинулся в свой закуток. Он прихватил было с собой бутыль храмового вина, но стоящая на коленях Линма отточенным движением перехватила его руку. После небольшой потасовки бутыль была возвращена на прежнее место. — Тебе чем-то помочь? — Мике отчего-то сделалось жутко. Линма медленно покачала головой, но он всё-таки предложил. — Воды принести? Мама? — Ничего, мой мальчик, — она снова улыбнулась, на этот раз ещё более таинственно. Юноше ничего не оставалось, кроме как отправиться в постель. Засыпая, он слышал, как мать копается на тёмной кухне, переставляет посуду, скребёт чёрный от копоти котёл. … Утром секрет странного поведения Линмы остался нераскрытым. Когда семья проснулась, хозяйка уже куда-то ушла, оставив на столе скромный завтрак. На кухне пахло мокрым деревом, полы и стены были начисто выскоблены, и даже глинобитная печь оказалась отмыта от застарелой грязи. Так и не дождавшись матери, Мика проводил девочек до швейной фабрики, а сам отправился на работу. Немногим после полудня в общественную баню нежданно-негаданно явился Нат. Разыскав Мику — юноша оттирал пол в полутёмном коридоре — он решительно отобрал у него тряпку и добродушно заявил: — Валяй домой, парень. Мать тебе всё устроила. Я за тебя отработаю. — Что?! — не понял юноша. Чужеземец ухмыльнулся, подтолкнул его к выходу. — Потом зайди за мной, а то твоя мамаша-ведьма меня зарежет, если я припрусь раньше времени. Ничего не понимая, Мика торопливо разыскал свои ботинки и бегом бросился к дому. Ещё на подходе к крыльцу цирюльни он почуял густой аппетитный запах печёного мяса. Это было уже совсем странно: семья давным-давно забыла вкус подобных блюд. С чего бы матери так расщедриться?! Конечно, это была не та говядина, что подавали гостям господина Калиба, но всё-таки это было мясо, обильно приправленное и хорошо распаренное в глинобитной печи. Переступив порог, Мика услышал чужие голоса, а потом Линма позвала его ласково, но в то же время нетерпеливо. За обеденным столом, накрытым, словно на небывалый праздник, сидели трое: мужчина и женщина примерно одних лет с родителями Мики, а с ними молодая девушка, по всей видимости, дочка. Как ни ухудшилось положение семьи погибшего цирюльника Гарела после его смерти, но гости были много беднее их. Ветхие наряды из выцветшей дешёвой ткани, полное отсутствие украшений — разве что мятый бумажный цветок в волосах девушки — всё выдавало их низшее положение в обществе. Оглядывая гостей, Мика ненароком опустил глаза и заметил, что чужая семья пришла босиком. Линма, напротив, вовсю строила из себя богачку. На столе стояло не только печёное мясо, но и обвалянные в сухарях куски жареного сала, фрукты, творог с кусочками овощей и курицы, сыр и варёные утиные яйца, а рядом с каждой тарелкой лежала свежая булочка из дорогой белой муки. Между ней и старшими из гостей шла возбуждённая беседа, вертевшаяся, казалось бы, вокруг каких-то пустяков — но Мике не потребовалось много времени, чтобы понять, ради чего мать заманила этих бедняков к ним в дом. Девушку звали Корья. Невеста, одних лет с Ниилоной, она была покрыта густым загаром и имела большие проблемы с кожей. Полчища угрей и гнойников теснились на лбу и впалых щеках, а один, самый перезревший, маячил на мочке уха. Размерами прыщ был сопоставим с жемчугом серёжек Ниилоны. Узкий девичий пояс подчеркивал худющую талию, и на топорно изваянной груди можно было даже сквозь платье пересчитать выпирающие рёбра. Кривоватые передние зубы приподнимали верхнюю губу дурнушки, а заплаканные глаза и распухший нос довершали унылую картину. Мать Мики всё-таки нашла для него девушку, готовую перейти к нему от своего жениха. Или для этой тощей козы просто не нашлось пары? Хозяйка мурлыкала, заверяя гостей в своем намерении стать самой доброй, заботливой и предубедительной свекровью. Она снова и снова подсовывала им в тарелку то одно, то другое кушание, а для дурнушки-Корьи даже взялась очищать варёное яичко. Мика был немедленно усажен рядом с девушкой. Ему хотелось есть, да только кусок не лез в горло. Вот судьба и решилась, вот и спасение от увечья, которое ему с первым снегом собиралась нанести пирамида. Да, прыщи и худоба — но с лица не воду пить. Под платьем, как говорит Нат, все бабы одинаковые. Линма позаботится о том, чтобы единственный сын прошёл испытание. Под свирепыми взглядами родни без пяти минут помолвленные молодые парень и девушка посмотрели друг на друга. Корья сглотнула, попыталась отвернуться. Мика равнодушно изучал её, стараясь вызвать в себе хоть какие-то чувства, но внутри было пусто. Юноша был глух и целен, как камень, голову заполнял тягучий туман. Лишь явилось откуда-то извне отрешённое ощущение, что подвешенный вопрос женитьбы разрешился сам собой. Да. Его не кастрируют, как неудачника. — А что же с женихом? — невпопад спросил Мика, когда ему показалось, что от него ждут какой-то реплики. Линма кинула на него уничтожающий взгляд. Воистину, вопрос был более чем неуместен. Корья вздрогнула, словно её ударили, а ее родители, напротив, заголосили, перебивая друг друга. Парень, с которым Корья была помолвлена, несколько дней назад попал под колёса телеги и потерял ногу. Он и его семья занимались сбором и вывозом мусора на улицах, теперь же прежний жених болтался на грани жизни и смерти, и, доведись ему выжить, то какое будущее ждёт девочку? С одноногим только побираться можно, а на их улице разве много подадут? То ли дело Мика, выходец из такой семьи, в будущем будет цирюльником, как его отец. Работа хорошая, не грязная, уважаемая. Поди такому и в лицо не плюют. Решившись на откровенность, сторона невесты для порядка потребовала откровенности и от будущих сватов. Почему это такой хороший молодой человек — и вдруг без невесты? Линма ловко, без лишних подробностей объяснила, что Сиера оказалась душевнобольной, и потому помолвку пришлось расторгнуть. От Мики объяснений не потребовали, и он, как и Корья, не проронил ни слова. Та всё ниже наклонялась над тарелкой и теребила ухо, украшенное злополучным прыщом, который ближе к концу беседы всё-таки лопнул. Линма наливала гостям храмового вина, но те были пьяны уже от снеди. Улыбки становились всё шире, а жесты всё более раскрепощёнными. Родня постепенно вошла в такой раж, что о молодых почти забыли — только Линма время от времени кидала приторно-умиленный взгляд на Корью. Наконец, когда всем стало ясно, что лучших кандидатур для брака своих чад заботливые родители не найдут, Мике вложили в оцепеневшую руку негнущиеся пальцы Корьи, покрытые мозолями, и выпроводили на улицу. Им предстояло немедленно отправиться в пирамиду, чтобы девушка разорвала помолвку с прежним женихом и юноша немедленно закрепил её за собой. Линма пошла бы с ними, но будущие сваты так нажрались и наклюкались с непривычки, что не могли выйти из-за стола, а оставлять их одних в доме хозяйка не решилась. Все трое старших пребывали в эйфории, страшно довольные тем, что справедливые боги позволили им познакомиться. Как Мика узнал позже, именно за услуги сводни его мать отдала почти все деньги, что он получил в доме господина Калиба.