Часть 22

Мика и Корья, всё ещё держась за руки, шли к пирамиде. Ошарашенные навалившейся на них необходимостью провести жизнь подле друг друга, они попросту позабыли разжать неловко сцепленные пальцы, но едва ли их объединяло нечто большее, чем этот непрочный мостик. Юноша шёл, как в тумане, и перед глазами его была не грязная улица, мощеная деревянным настилом, а погруженный в мягкую темноту парк. Пение сверчков и серенады ночных птиц, запах росы, запах каватских гортензий, запах… И свет. Свет исходил от белой кожи Ниилоны, которая пила из искусственного родника… И платье цвета полированной кости, обнимало хрупкую фигурку, и капли прохладной воды текли по губам, капали с точёных запястий… Иегонга — любовь, способная на преданность. Иемэрта — любовь, способная остановить сердце, если не будет разделена. Иелэрна — любовь безнадёжная. Ладони Мики непроизвольно сжались в кулаки, и только тогда он почувствовал, что всё ещё не выпустил руку Корьи. Взглянув на нее, он не увидел перед собой девушку, лишь отметил разрозненные детали. По щекам Корьи текли крупные слёзы, и она до крови искусала нижнюю губу. Свободной рукой девушка обхватила себя под рёбра, а горло, в котором на некрепкий замок были заперты рыдания, вздрагивало. — Ты что? — спросил Мика равнодушно, даже грубовато. Девушка взглянула на него и, замотав головой из стороны в сторону на манер блохастой ослицы, сбрызнула слезами его рубашку. Вероятно, она могла бы что-то сказать, но любящие родители ещё накануне строго-настрого запретили ей вступать в конфронтацию с новым женихом. Точнее, с будущим женихом. То есть, с Микой. Она что-то забормотала, запричитала, потом вконец разревелась, но Мика не слушал ни слова. Не бедность наряда, не простота речи, не прыщи, не распухший нос и не заплаканные глаза Корьи отталкивали его от этой девушки. Что-то другое, рвущееся наружу, болезненное и болезнетворное, подобное нарыву… «Я не могу предать его…» Они достигли храмовой площади. Какая-то женщина, всю дорогу шедшая, немного опережая молодую пару, привычным жестом опустилась на колени, поцеловала землю. Подобрав подол юбки до самых ягодиц и завязав узлом, чтобы не волочился по земле, горожанка забормотала молитвы и поползла на коленях к пирамиде, время от времени останавливаясь и бросаясь наземь всем телом. Ноги её были обернуты мешковиной, чтобы не истереть в кровь кожу на коленях. Воздевая руки к небу, просилица молила справедливых богов о прощении. Месяц назад они, по всей видимости, уличили её в вынашивании неблагочестивых мыслей и не дали зачать ребёнка от осеменителя, а теперь она снова пришла к нему на поклон. Вероятно, она много раз кряду проходила этот ритуал, и потому не особо убивалась и раскаивалась, но и не отлынивала. Невдалеке ползла ещё одна такая же, а рядом с ней ещё и ещё, как будто наперегонки. Они текли из каждой улицы, молодые, зрелые и стоявшие на пороге старости. Злой гений пирамиды некогда отнял у их мужей возможность оплодотворить своих женщин, и едва ли кто-то смог бы придумать более унизительный ритуал, чем путь на коленях через всю храмовую площадь. Сколько веков это ещё будет продолжаться? Мика вспомнил сосредоточенное лицо Ниилоны, её согнутые пальцы и свои собственные, растопыренные. Ими был изобретён язык, который понимали только они двое. Сможет ли он забыть? Корья вытерла сопли рукавом, отвернулась от молчаливого Мики. Тот тупо смотрел на чёрную пирамиду, ощущая не столько горечь, сколько… Пустоту. Их всех продают, передают, договариваются у них за спиной, но он сделает всё по-своему. Всю ситуацию можно описать тремя пальцами: два парня и одна девушка… Да. Два парня и только одна девушка, а времени до первого снега осталось менее полугода. Игра с нулевой суммой. Иегонга — любовь, способная на преданность. Он будет или с той, кого любит, или ни с кем. Увидев свет, Мика, живший в темноте, ослеп и не может увидеть чужого лица, не может заставить себя прикоснуться к другой. К чужой. Он больше не будет играть в игры пирамиды, в которых только одна пирамида и выигрывает. Наигрался. — Корья, — начал он хрипло, — ты любишь своего жениха? — Да! — она кричала, и любопытные прохожие оборачивались, чтобы поглазеть на семейную сцену. — Я всегда буду его любить, чтобы ты знал! Когда выпадет снег, я назову тебя его именем в пирамиде, так и знай! Мне всё равно, как тебя зовут, ты грязная, негодная, тупая скотина, тебе просто повезло, ты неудачник, но мои родители и твоя мать… — Где он живёт? — спросил Мика тем же ровным тоном. Оскорбления разбивались об него, как волны о скалу. Корья насторожилась, подобралась, как дикая кошка, почуявшая опасность. — Тебе-то что?! — В пирамиде будешь называть его самого его именем, если не будешь такой дурой и заткнёшься! — рявкнул Мика, отчасти возвращаясь к реальности. Корья уставилась на него во все глаза, разом прекратив истерику. — Что?! — она не сумела до конца заткнуться, и Мика едва сдержался, чтобы не ударить её по губам. Однако, почуяв перемену, несговорчивая невеста воспряла духом. Взяв Мику за рукав, она потянула его через площадь к другой улице. Юноша шёл, с каждым шагом ощущая, что голова его становится тяжелее, как будто наливается чугуном. Дощатый настил под ногами ходил ходуном, солнце немилосердно палило лоб, шею, плечи, и то же солнце в то же самое время ласково касалось бледной кожи Ниилоны… О, да. Их грело одно и то же солнце. Всегда будет греть. Что бы с ним ни сделали в пирамиде, он не может переступить через собственное сердце. Корья привела его в скромный дом, ничем не выделявшийся на фоне других, если не считать нескольких длинных полос ткани, что сушились на ветру под окном второго этажа. Мика догадался, что это выстиранные повязки — искалеченному парню требовалось регулярно перевязывать рану. Дверь оказалась не заперта. Корья скользнула внутрь, потянула Мику следом, кошкой прыгнула на лестницу и мигом взлетела по ступеням. Передумавший жениться на ней Мика, тяжело ступая, потянулся следом. В доме стояла гробовая тишина: родные несчастного ушли на работу, оставив калеку одного. — Терен! — вполголоса позвала Корья с безумной надеждой. — Терен!!! Ты спишь? Ты… Ответа не последовало. Поднявшись, Мика увидел самое плачевное зрелище, почуял тяжёлый запах болезни. Молодой парень, на год младше его, потерявший треть своего тела, лежал, отвернувшись лицом к стенке. Не нужно было касаться его кожи, чтобы почувствовать жар, переполнявший изувеченное тело, и не нужно было заглядывать в глаза, чтобы увидеть тянувшее его в могилу отчаяние. Это и был тот самый последний неудачник, то последнее звено в игре с нулевой суммой. Человек, который должен был расплатиться собственным счастьем за чужое. Терен не спал, но и не подавал голоса, не отвечал на вопросы взвинченной до предела Корьи. Той, вероятно, овладела Иетарга — любовь безрассудная. Девушка вся дрожала, не умея устоять на месте, тормошила своего жениха и что-то торопливо шептала ему на ухо. Безнадёжность и отчаяние последних дней, неожиданная надежда, неверие и в то же время доверие… Мика решительно подошёл к распростёртому на постели парню. — Терен — это ты? — спросил он, нависая над ложем калеки. Тот скосил глаза, потом тяжело перевернулся на спину, равнодушно уставился на него. Болезненная испарина покрывала лоб и виски увечного, мокрые волосы сально блестели в полутьме. — Это Мика, помнишь, я говорила тебе утром… — энтузиазм в голосе Корьи был воспринят не так, как она могла ожидать. Желваки на щеках калеки заходили ходуном, и мрачное безразличие в его глазах сменилось ненавистью. — А-а-а, — протянул юноша, поглядывая на соперника. Особое впечатление на него произвели зачатки бороды, украшавшие подбородок Мики. — Ну, чего тебе ещё нужно от меня?! — Твоя храмовая ленточка, — как ни в чём не бывало ответил Мика. Терен всхрапнул, хотел было плюнуть, но поперхнулся. Закашлялся, морщась от боли. — Тебе разве не дали, когда ты закрепил Корью за собой в пирамиде?! Что, у них шёлк закончился?! Или у тебя денег нет оплатить пошлину? Я в долг не дам, проси у своей гадюки-матери, которая всё это тебе устроила! Давай, иди, попроси у неё! Давай-давай! Тебе повезло! — Мне не нужна твоя Корья, — Мика не хотел придавать своему голосу великодушный тон, но, видимо, пара месяцев жизни бок о бок с господином Калибом изменили его повадки. Терен горько засмеялся, показывая ряд грязных зубов за искусанными до багровых синяков губами. — Тебе уже всё равно, с кем идти зимой в пирамиду. Иди с ней, иди! Тебе повезло! Радуйся! А ты, Корья, давай иди с ним! И не ходи сюда больше, дай мне спокойно сдохнуть! Он забился, крича и плача, стараясь разбить висок об угол перегородки. Корья тоже закричала, схватила его голову двумя руками и обняла, беспомощно оглянулась на Мику. Тот сидел на краю постели, чувствуя беспредельную усталость. — Дай мне кое-что сказать, — наконец, попросил он примирительно. Терен выбился из сил и был похож на выброшенную на сушу рыбу, которую уже почти убило солнце. Корья, всё ещё обнимавшая его плечи, положила голову жениха себе на колени. — Ну? — измученно спросил Терен. — Мне твоя Корья не нужна, — терпеливо повторил Мика. — Я не хочу на ней жениться и не буду. Сейчас мои и её родные думают, что мы пошли помолвиться в пирамиду, а мы туда не пойдём. Полминуты стояла тишина. Мика удостоверился, что до обоих собеседников дошёл смысл его слов, и тогда продолжил. — Мать меня с дерьмом съест, если я не закреплю Корью за собой. Если я приду домой без ленточки жениха, начнётся… Да что вы, не понимаете, что начнётся?! Терен кивнул, настороженный, ожидающий в словах Мики любого рода западню. — В пирамиде она будет записана на тебя, — Мика смотрел прямо в затуманенные болью глаза Терена. — А родным скажем, что на меня. У меня будет твоя ленточка, никто ни о чём не догадается! Понимаешь? Ты только встань с постели до первого снега, и она твоя! — А ты?! — уже попрощавшийся со всеми радостями жизни Терен не верил, что соперник вот так просто отступится и не совершит подлость, в которой он его уже обвинил. Мика печально усмехнулся. — А у меня другие планы, — Мика посмотрел на юношу снисходительно, как старший. Он ведь был старше его на год, уже был совершеннолетним, хоть испытание и отложили. Терен несколько раз моргнул, облизнул сухие губы. Мика постарался выдавить улыбку. — Вот так… Давай сюда ленточку. Терен переглянулся с Корьей, и та легонько кивнула. Неверной рукой искалеченный юноша расшнуровал ворот рубашки и достал из внутреннего кармана сложенную в несколько раз шёлковую ленточку, исчерканную храмовыми знаками. Такую же извлекла из-за пазухи Корья, словно и она хотела отдать свою. Забирая ленточку, Мика коснулся лихорадочно-горячих пальцев Терена. Юноша смотрел потрясённо, часто сглатывал и не знал, что сказать благодетелю. Повинуясь наитию, Мика сурово сдвинул брови, смерил замершую перед ним пару грозным взглядом. — Только вот что, Терен. Пусть у вас всё будет по-настоящему. Ты, знаешь ли, развесил сопли! Не возьмёшь себя в кулак, так твоя драная кошка сама от тебя сбежит! — За драную кошку ответишь! — по лицу Терена скользнула улыбка. Мика улыбнулся ему в ответ. — Встанешь с постели, найдёшь себе деревяшку вместо ноги, и колоти во все двери, ищи работу, — наставлял старший юноша. — Зимой понесёшь её в пирамиду на руках… — Мика на мгновение задумался, потом азартно взглянул на обоих и добавил. — И из пирамиды тоже! Выйдете через портал, всё у вас будет… Молитесь Тысячеликой, ребята. Ну, прощайте! Он хотел немедленно убежать, но всё же задержался на лестнице. Обернувшись, Мика торопливо произнёс: — И не болтайте, иначе родня Корьи вынудит её выйти за какого-нибудь другого неудачника. Я буду иногда приходить к ней, может, занесу раз-другой храмовых леденцов, чтобы мама ничего не заподозрила. Но она будет записана на тебя, Терен, а ты вставай и хватай жизнь за рога! Мика понял, что не вынесет их благодарности. Не дожидаясь, когда Терен и Корья опомнятся, он прошмыгнул на первый этаж и вырвался на улицу. Там, за дверью, была жизнь, был скрип досок под ногами, были окрики, было солнце и воздух, но там же была и пирамида, и к ней вели все улицы каватского города. Не останавливаясь, Мика бегом добрался до храмовой площади и там замер, глядя на зловещее строение, как всегда, снизу вверх. Отвращение, гадливость, страх и осознание неизбежности оскопления разом навалились на юношу, едва не повергнув его на колени. Мика дышал ртом, часто вздрагивая, силясь осознать, как же он пришёл к такому решению и раз за разом находил ответ: всё было предрешено. Тысячеликая одарила его любовью, способной на преданность — и он не мог предать свою любовь. Конечно, можно было бы обвенчаться с Корьей, сохранить себе яйца и потом, после, появиться в жизни Ниилоны как дружелюбный сосед — ярко вспомнился Джар — или… Да мало ли возможностей?! И всё же Мика, мокрый, как мышь, понимал, что тогда он потеряет не только Ниилону, а даже саму память о ней. Любовь, способная на преданность, не прощает предательства. Таковы справедливые боги и мир, созданный ими. А что до Терена и Корьи… Мика сжал все пальцы на одной руке и растопырил на другой. Идеальная гармония: поровну молодых людей и девушек. Тот нездоровый образ жизни и сознания, навязанный храмом, лишал граждан Кавата последнего, самого важного и почётного обличия Тысячеликой: Иерэммы, любви гармоничной. Накрыв сжатую в кулак ладонь другой, юноша с вызовом показал храму свои сцепленные руки. В пирамиде не было глаз, которые могли бы увидеть в этом жесте угрозу. Он не смог увезти Ниилону туда, где пирамида не имеет власти над людьми — что ж, в таком случае, он сделает таким местом свою родину.