Часть 23

Нат и Мика отправились в путь на рассвете, по широкой дуге обойдя пирамиду, двинулись через погруженные в туман переулки. Затхлый стоячий воздух городских кварталов пронизывали первые лучи, и тень храма далеко протянулась через улицу, ведущую строго на запад. Мужчина и юноша шли, минуя бесконечные рабочие районы, пропуская мимо себя серую массу плебеев, стекавшихся на фабрики. Нат шагал широко и размеренно, как, бывало, шагал в своих странствиях, преодолевая милю за милей. Повзрослевший мальчишка, не привыкший нести заплечный мешок, то и дело приподнимал лямки, пристраивая ношу так и эдак. Накануне Мика уговорил-таки Ната включиться в его авантюру. Сначала Линма — а этот чертёнок открылся им обоим — категорически запретила ему даже думать в этом направлении. Однако, мальчишка нашёл хороший аргумент: если прошлой зимой из портала пирамиды вышла Тилла, а будущей зимой выйдет Мика — не насторожит ли это жрецов? Слишком удачное совпадение для семьи из бедного квартала! Надо как-то отвести жрецам глаза! Нат вообще-то не хотел участвовать, но ему, бывшему бродяге, осточертела пыльная улица в тени пирамиды, а от предложения Мики веяло ветром дальних странствий. Линме стало много спокойнее от того, что с её балбесом всё же пойдёт кто-то, у кого есть на плечах голова. Итак, договорившись о временной подмене на работе, оба покинули нищую цирюльню на улице красильщиков. От рассвета и до темноты они шли по городу, заполонившему собой всё пространство огромной равнины между морем и горами, чьи очертания в дымке походили обликом на огромные полуразрушенные пирамиды. Для таких, как Мика, город был не просто центром мироздания — он был их миром, их вселенной. Идущий рядом с Натом юнец ни разу не бывал за его пределами, а потому не мог даже помыслить себя вне окружения бесконечных домов, заборов, развешанного на просушку белья, печных труб, грохота телег и шума фабрик. Тем не менее, город не был бесконечен, хотя за проведённые в нём годы Нат начал в этом несколько сомневаться. Выйдя с улицы красильщиков, где издревле тысячи оскоплённых плебеев были заняты окрашиванием полотна, они прошли через улицу ткачей, потом через улицу гончаров, затем через дымную улицу дубильщиков кож. Перед глазами путешественников разворачивался про́клятый мир, напоминающий гигантский муравейник. Каждая улица по численности населения превосходила все города, где ранее доводилось бывать Нату, и каждая вела к пирамиде. На улице, где занимались изготовлением зеркал, плебеи с почерневшими от ртутных паров веками каждые несколько минут разражались мучительным кашлем. На улице, где изготавливали бумагу, день и ночь оглушительно стучали прессовые молоты. Вдоль неглубокой грязной речки вытянулась улица удильщиков — всё водное пространство было разделено проволочными садками, в которых в невероятной тесноте выращивалась рыба. Когда ноги путников ступили на деревянный настил улицы стеклодувов, всё утро молчавший Нат поделился с юношей наблюдением: а ведь оттуда на поклон к осеменителю и обратно не дойти за один день, тем более, если последнюю часть пути нужно преодолевать на коленях, да и в пирамиде придётся, скажем так, задержаться. Мика объяснил, что в этой части города на обряд зачатия ребёнка женщинам выделяется два дня вместо одного. Хозяева фабрик не остаются в накладе — они просто слегка снижают и без того мизерную заработную плату. Ночевать в пути женщинам приходится на мостовых, а неявка в храм всегда каралась более чем жестоко. Далее путь перегородил квартал, все дома в котором были выкрашены зелёным цветом. Нат брезгливо плюнул, да и Мика поморщился: в этом месте жили отслужившие своё жрецы-осеменители. По достижении определённого возраста пирамида лишала их священного сана, не забывая на прощание срезать яйца у основания натруженного члена. До конца жизни бывшим осеменителям предоставлялись места в домах с зелёными стенами и выплачивалось жалование, позволявшее при разумном подходе более-менее сытно жить. Загвоздка была лишь в том, что далеко не все они могли продержаться на своём посту столько времени — тех, кто был не в силах выдержать заданный пирамидой темп, оскопляли и выгоняли на улицу раньше срока. На улице плавильщиков глазам Ната предстало новое преступление пирамиды. Тут было тише, чем в прочих районах, но эта тишина не была спокойствием — скорее унынием и жутью. Многие дома стояли покинутые, заколоченные, во дворах не было видно ни молодых людей и девушек, ни детей. Дым погребальных костров медленно просачивался через зубья покосившихся заборов. Улицу населяли одни только пожилые люди, и у каждой старухи на правой щеке красовалось выжженое клеймо — храмовый символ. Как рассказал Мика, показывая на остывший горн для выплавки стали, профессия плавильщиков более не востребована. Предчувствуя, что рудники перестанут приносить прежний доход, пирамида решила прекратить размножение связанных с горным делом плебеев. Юношей, живших там, по-прежнему оскопляли сразу после свадьбы, а девушкам ставили клеймо на щёку, запрещающее им ходить в храм на поклон к осеменителю. Решение было принято поколение назад, и вот теперь обитатели улицы плавильщиков медленно умирали в своих обветшавших домах. — А почему они не могли придумать им другую работу?! Руки-ноги у них есть, чего не занять их делом?! — удивился Нат, поражённый нелепой жестокостью совета жрецов. Мика только пожал плечами. Пирамида поступала так множество раз, отлучая ненужные ей улицы от возможности иметь детей. Ведь зачем кого-то учить новой профессии, если можно наделать ребятишек тем, кто уже это умеет? Они решили заночевать в одном из брошенных домов. Как ни стремились оба поскорее выбраться из города, но надвигалась ночь, а на улице стариков было полным-полно никому не нужного жилья. Выбрав одноэтажную хибарку, где ещё не провалилась крыша, путники вошли — и здесь же попятились назад. На одной из постелей, по каватскому обычаю отделённой от прочих плетёными перегородками, лежал мертвец, вероятно, последний владелец этого дома. — Отку-у-уда вы такие? — проскрипела какая-то старуха, наблюдавшая за ними из окна напротив. Узнав, что Нат и Мика ищут ночлег, она охотно пригласила их к себе в дом. Гости нечасто заходили в её двери, а эти двое готовы были заплатить за постой работой и кое-какой снедью. Плебеи поняли друг друга без слов. В сгущающихся сумерках Мика натаскал в дом воды, наколол хороший запас дров, а Нат поправил гнилой забор, укрепил ветхое крыльцо. В доме обнаружился и старик, но тот, в отличие от жены, уже не мог ходить. Пожилая пара жила тем, что стирала для соседней, чуть более благополучной улицы бельё. Старуха собирала и разносила его, а прикованный к стулу старый скопец целыми днями тёр между грубыми руками намыленную ткань. — Эй, бабка, готово! — Нат выплюнул зажатый во рту гвоздь, молодецки притопнул ногой по доскам крыльца. — Ходи теперь, не бойся! — Спасибо, сынок. — ласково ответила старая прачка. — А то уж пару раз чуть не хлопнулась с него, а если со мной что случится, кто ж муженька кормить будет? Справедливые боги сочтут, наградят… — Ага, наградят?! — чужеземец не терпел, когда при нём говорили о справедливых богах. — Жди! Они только и умеют, что слушать хвалебные гимны, а как что-то тебе нужно, так и не дождёшься! Спор о вере, впрочем, не задался. Старикам вскоре предстояло лично встретиться со справедливыми богами, и они не смели хулить их, но и защищать уже не было сил. Мику и Ната устроили спать на кухне, а хозяева отправились в свои постели, разделённые плетёными перегородками. … После воссоединения с семьёй Мика как-то вечером спросил у матери, унижали ли её в пирамиде, когда она ходила к осеменителю? Обзывали ли? Били? Он, вчерашний птенец, всё пытался найти оправдание убийству Джара. Нат видел, как после этого вопроса вытянулось лицо Линмы. Женщина не сразу совладала с собой, а после ответила тихо и серьёзно: — Меня обидели справедливые боги. Мика тогда не решился расспрашивать её дальше, но теперь Нат, лежавший на деревянной скамейке в чужом доме, задумался о своей недолгой любовнице. Он живо помнил, как Линма поила храмовым вином его и тех неробких мужиков, что помогли ему отомстить. В полутьме убогой кухни горели её чёрные глаза, и хищная улыбка изгибала тёмные, словно окровавленные губы. Она вдыхала страсть и уверенность в души своих гостей, возвращала к жизни их давно упокоенную обиду, ненависть, гордость. — Мужчины, — шептала она, почти рычала, приникая губами к шее каждого, прижимаясь к спинам, обнимая за плечи, — идите… Я приведу его, а вы его убьёте… Убейте, убейте… Убейте мясника из пирамиды… Поквитайтесь, отомстите, мужчины… Убейте! Нат не смог бы договориться с ними без её помощи. Напоив, ведьма довела их всех до гневного забытья, а потом послала на преступление. Из всех них только у Ната была поставлена рука на убийство. Обычные работяги, им оказалось нелегко решиться, но всё-таки желание поквитаться за увечье пересилило, да ещё Линма что-то своё, по-каватски нашептала — и они не подвели. Безумная бестия, как же она упивалась, когда оскопитель попался в ловушку. Он-то шёл на преступление из чувства мести, из чувства, что небо над ним всё равно закрыто, и потому можно совершить любой проступок — а Линма, видимо, бросала вызов своим богам. Чертовка, демоница… Как он всё-таки хотел бы поиметь её ещё разок. Фурия в аду в сравнении с этой вдовушкой была никем! — Ты морочишь, как пирамида, — едва слышно прошептал тогда один из сообщников. Ведьма оскалилась, обняла его и долго шипела что-то ему на ухо, мерно поглаживая по груди. Они срезали у оскопителя кошелёк на рынке. Немногим позже к нему подошла Линма и заявила, будто бы нашла кошелёк и красный жетон жреца в нём. Того не удивило предложение незнакомки, ведь каватские женщины и не такое выдумывают, лишь бы заманить некастрированного мужчину в постель. Может быть, чертовка даже показалась ему послаще чёрной жрицы, с которыми оскопители имеют право перепихнуться в пирамиде. Он пошёл за Линмой в подворотню, где уже ждали Нат и один из заговорщиков, и ещё двое стояли на страже. Там они скрутили оскопителя, ударили ножом в пах, а потом задушили и позже, ночью, вывесили труп на всеобщее обозрение. Несколько часов тело пролежало в цирюльне, пока убийцы ждали темноты. Они снова пили, и в дымном чаду перед ними медленно плыла безумная улыбка Линмы, по плечам скользили её горячие руки, и раз за разом повторялось: поплатился. Брыкался, как свинья, когда яйца порезали. Поплатился. После бегства Мики они с его ведьмой-мамашей зажили не то, чтобы дружной, но всё-таки крепкой семьёй. Линму немало взбудоражили брошенные сгоряча слова Ната о её привлекательности. Теперь она, будто бы назло, не прятала от него своего тела — стирала, раздевшись до пояса, по вечерам обмывалась остатками тёплой воды в тазу на кухне, а однажды затеялась почистить изнутри дымоход в глиняной печи. Скинув платье, женщина обвязала волосы тряпкой, вооружилась скребком и до половины втиснулась в отверстие топки. Сидевший тогда на кухне Нат смотрел, как она возится, то и дело поворачиваясь с боку на бок, как сучит ногами, пытаясь пристроиться удобнее. Дразнили высокие бёдра, ходившие ходуном, заросший тёмным волосом лобок, бесстыдно поставленная взгляду промежность. Славно было бы выволочь стерву из печки и отыметь, а можно было бы воспользоваться и так, нужная дырка-то вот она, снаружи… Чужеземец тогда озлился и хотел пнуть чертовку в живот, но отчего-то передумал. Ведьма, поди, опять воображала, что вокруг да около ходит её незабвенный Гарел — а тот её за всю жизнь и по коленке не погладил. Так на шее Ната и повисла Линма с двумя её девчонками, от которых отвернулись завистливые соседи. Во время грозы он бежал за одной из ее дочерей на фабрику, куда сам же и пристроил подросшую девочку, а потом своими руками поправлял повреждённую ветром крышу и ремонтировал окно. С Линмой они ладили немногим лучше, чем кошка с собакой, много бранились, не стесняясь в выражениях, иногда дрались. Пожалуй, будь у хозяйки более мягкий характер, Нат бы спился, но Линма бескомпромиссно контролировала, сколько он выпивает и не давала перейти грань, за которой работник бы оскотинился. Наёмный цирюльник требовал большую мзду за то, что работал в мужском зале, и Нату не раз и не два приходилось разговаривать с ним по-мужски, чтобы не обирал без того нищую вдову. Старшую из двух девочек попытались сосватать, но Линме не понравилась семья потенциального жениха — его родители имели обыкновение колотить своих детей, а с робкой невесткой и вовсе не стали бы церемониться, и чужеземцу пришлось помочь ей объясниться с несостоявшимися сватами. К слову, Нат по просьбе Линмы пытался искать Мику, однако паршивец хорошо спрятался в том богатом имении, рассказы о котором обе его сестры теперь готовы были слушать, как сказки на ночь. Стоило жизни более-менее войти в твердое русло, как драгоценный ведьмин сынок объявился вновь. Отомстил, значит. Нат, привыкший уже считать себя хозяином в доме, вынужден был теперь считаться с мнением этого сопляка. Мика отчаянно ревновал мать к нему, старался не оставлять их наедине, а, когда все переодевались, нарочно вставал между ней и бывшим любовником. Стоило Нату даже случайно дотронуться до неё, парень немедленно подскакивал, молча вставал между ними. Можно было подумать, он считал, будто Линма способна согрешить с бывшим любовником, выпусти он их из поля зрения. А ведь Нат уже привык, бывало, в конце рабочего дня трепать её по холке, обнимать за плечи, даже тискать, развязно уговаривая налить ему спиртного. Под строгим надзором мальчишки ему пришлось приструнить руки, и Линма, лишённая этой грубоватой бытовой ласки, бесилась чаще обычного. Уже не смела ходить по кухне нагишом. Смешно… Хоть и по-своему правильно. … Следующим утром Нат и Мика сумели, наконец, добраться до предместий, а потом и вовсе покинуть город. Оглядываясь назад, они видели пирамиду, чья тень ежедневно проходила по улицам, словно по отметкам на солнечных часах. Погода стояла ясная, было тепло и пели птицы, шумели кроны корабельных сосен. Юноша в восторге носился по зелёному мху, резвясь, как ребёнок. Нат отличался более сдержанным нравом, но и ему было гораздо приятнее оказаться в сосновом лесу, нежели в доме похожей на огромный склеп улицы плавильщиков. Всего несколько минут ходу, и городские постройки скрылись, растворились в гуще зелёного подлеска. — А как мы найдём дорогу обратно? — вдруг спохватился Мика, уже потерявший чувство направления. Он никогда не бывал за чертой города, и потому большой открытый мир слегка оглушил его. Нат только усмехнулся и махнул рукой, найдём, мол. — Что, уже обратно захотел? Также любознательный Мика был поражён величиной лесных муравейников. Ковыряясь палкой в одном из них, доходящем ему почти до пояса, юноша окликнул Ната, успевшего отойти достаточно далеко. — Нат! А почему они тут такие большие? В городе… Ну… — он сделал несколько неопределённых жестов руками, вспомнив, как полтора года назад выгребал муравьиное гнездо из-под крыльца общественной бани. — В городе поменьше, не такие высокие! — В городе самый высокий. Ты идёшь?! — мрачно отозвался Нат. Метафора показалась ему чересчур меткой: в самом деле, он ни разу не видел, как трахаются муравьи. Евнухи-рабочие здорово напоминали этих трудолюбивых созданий, лишённых влечения к женским особям. В далёком смутном детстве он тоже любил дубасить палкой по муравейникам. Лес, дремучий и мрачный ельник, начинался прямо за фермой его семьи. Мать, помнится, приносила из-под его тёмных сводов полные корзины ягод и грибов, а отец ставил силки на зайцев и собирал мёд диких пчёл. Раз-другой в месяц они ходили в церковь, совсем маленькую, в которой пахло деревом и под дерновой кровлей вили гнезда ласточки — в начале лета молитвы в ней чередовались с писком птенцов. Всё, что окружало его в детстве, дышало покоем и простой мудростью: честно трудись, живи в согласии с Богом и людьми, ешь выращенное своим трудом и почивай в конце жизни на небольшом мирном кладбище. Семья владела скромным хозяйством: кусок земли у края леса, выводок коз, гуси, корова. Отец и старшие братья пахали поле, валили лес, а сестры ткали, ходили за скотиной. Ната когда-то, ещё мальчишкой, послали в город, в подмастерья. Там он и ступил на скользкий путь. Нат отдал бы многое за то, чтобы иметь возможность подать семье весточку — и ещё больше за то, чтобы старики-родители никогда не узнали, как сложилась его судьба. Кто он теперь для них? В Кавате его превратили в жалкое бесполое существо, и противоестественная жизнь непутёвого младшего сына оскорбляла их простую и незамысловатую веру. Ему уже и самому с трудом верилось, что есть на свете места, где люди не строят пирамид. Мика увидел белку, и долго наблюдал за ней, тыча пальцем и шумно восторгаясь, когда она прыгала с ветки на ветку. Нату даже пришлось окликнуть его, чтобы мальчишка не отстал и не потерялся. — А её можно съесть? Ну, если поймать? — осведомился Мика, нагнав своего спутника. Нат, жевавший травинку, сплюнул, поправил заплечный мешок и потянулся. — Поди поймай сначала! А вообще, мы ещё не настолько оголодали, чтобы жрать крыс. Твоя белка — такая же крыса, только с мехом. — Нат поковырялся в ухе, осмотрелся и вдруг суеверно попятился. — Дьявол меня дери, это ещё что такое?! На краю небольшого оврага, где ручеёк смачивал своей водой полоску жирной глины, в беспорядке валялись из этой же глины изваянные человечки. Большие и маленькие, более и менее целые, они пялились перед собой бессмысленными глазами-дырками. Некоторые оплавились, почти смешались с землёй, претерпев несколько дождей, другие, расколовшись при высыхании потеряли конечности. То тут, то там можно было увидеть крошечную ножку или руку, без особого искусства вылепленное лицо, примитивные фаллосы, женские груди, украшенные бесформенными пупками животы. Врытые в землю столбики были увешаны молитвенными ленточками, в грязи у берега ручья чьи-то руки начертали бесчисленные храмовые знаки. Мика, всё ещё зевавший по сторонам, ничуть не испугался и даже поднял остолбеневшего чужестранца на смех. — Это люди, Нат! Старое святилище! Юноша рассказал, что в это место приходят молиться Тысячеликой, которая, согласно текстам священного писания, однажды вылепила людей из глины. Беременные женщины пробуют свои силы в том же искусстве, считается, что это должно наделить будущего ребёнка здоровьем и удачей. Именно оттого, что первые люди Кавата произошли из земли, они не зарывают своих покойников, только сжигают. В пламени погребального костра глиняные души каватцев проходят обжиг и таким образом обретают бессмертие. А человек, зарытый в землю, снова станет землёй, растворится, как будто его никогда и не было, лишится посмертия и канет в небытие. Потому так страшна кара за преступления против пирамиды — погребение заживо. Храм, как наместник богов на каватской земле, может навсегда уничтожить вылепленное Тысячеликой двуногое существо, вернув его обратно в сырую глину. — В вашем проклятом городе и правда поверишь, будто дети растут на дереве или их лепят из глины, — заметил Нат, когда Мика окончил рассказ. — А что думают у вас? Ну, откуда берутся люди? Нат похлопал ладонью по кулаку, красноречиво показывая, как именно в его родных краях делают людей. Мика замахал руками и уточнил свой вопрос. Он имел в виду, как соплеменники чужеземца объясняют появление самых первых людей. Нат объяснил, как сумел, и встретил в ответ такой же скептицизм, какой испытал сам, узнав о сотворении каватцев из глины. — И ты правда считаешь, что все женщины появились из мужских рёбер? — наивно переспросил Мика. Нат только махнул на него рукой. Он в очередной раз убедился, что проповедник из него никудышный. Они уже шли прочь от жутковатого места, собираясь отойти от святилища по возможности подальше. Лишние свидетели им были совершенно ни к чему, а к ручью, где Тысячеликая когда-то вылепила первых людей, ещё могли нагрянуть какие-нибудь богомолки. — Кто как, а твоя стерва-мать вылезла напрямую из преисподней, — заявил Нат беззлобно, но Мика, которого когда-то прогнала из дома весть об измене матери, сжал кулаки и потребовал: — Не называй её так. Нат насмешливо оглянулся на юношу, собираясь поставить того на место, но едкие слова вдруг сами растаяли у него на языке. Мика стоял прямой, сильный, готовый к бою и уверенный в победе, если дело дойдёт до драки. — Извини, — произнёс Нат, и юноша слегка кивнул головой, давая понять, что принимает извинения, но впредь требует относиться к его матери с уважением. Чужеземец отчего-то поверил, что он действительно не даст теперь мать в обиду. А ведь он ни разу не видел, чтобы в Кавате кто-то за кого-то заступался. Даже Джару в морду боялись дать, хотя он пачками валял чужих жён за их же деньги. Нат не понимал окружавших его евнухов и глубоко брезговал ими, однако, повзрослевший Мика почему-то произвёл на него хорошее впечатление. — А пара месяцев в доме того типа из паланкина пошли тебе на пользу, — одобрительно протянул чужеземец после долгой паузы. Мика улыбнулся, почесал искусанный комарами локоть. Нат, глубоко удивлённый преображением Мики, вчера ещё сопливого мальчишки, всё же попытался снова его поддеть. — Эту титулованную сволочь ты тоже будешь защищать, если я о нём сболтну лишнее, а? — Господин Калиб и сам может себя защитить, — беззаботно пожал плечами Мика. Нат отвернулся, скрывая усмешку. Ему отчего-то было приятно, что этот каватский паренёк сделался на его глазах взрослее и, казалось, выше на голову. Хотелось верить, что и он приложил руку к его воспитанию. — Ну, пришли, — резюмировал Нат, когда дорогу им преградила река. Это была чистая, холодная и свежая речка, совсем не похожая на ту грязную городскую канаву, что перегораживают сотни рыбных садков. Мика, к которому снова вернулось настроение резвиться, бросил на землю заплечный мешок и с готовностью посмотрел на Ната, ожидая команды, что делать дальше. Работник небрежно повёл плечом. — Чего на меня глазеешь? Давай, раскладывай! Мика развязал свой мешок, извлёк туго стянутый свёрток светлой материи. Это была вся невостребованная здесь и сейчас ткань, какая только нашлась в цирюльне: три старые простыни, на которых когда-то спали Гарел, бабушка Мики и Тилла, несколько исчерканных символами храмовых ленточек, шёлковые полосы, оставленные в цирюльне благодарными клиентами, бахрома от старой скатерти. Нат, запыхавшийся после долгого пути по пересечённой местности, присел отдышаться на ствол поваленного дерева. Он уже не мог, как когда-то, идти целыми днями под открытым небом. Сказывалась хромота, появилась характерная для евнуха отдышка. Мика деловито бросал полотнища на землю, крепил к веткам деревьев и кустарников. — Повесь, где тень, — посоветовал Нат, пожевывая новую травинку. Юноша внял этому совету, и вскоре запас ткани оказался исчерпан. — Всё! — объявил Мика, вытирая руки о штаны. — Смотри! Там рыба плещется без садка! Он показывал на реку. Вот тут Нат, с большим сомнением относившийся ко всей его затее, поднялся и всмотрелся в речную воду. Тёмные спины пресноводной форели маячили на стремнине, перетекали между бурунов, мелькали у прибрежных камышей. Чужеземец даже защёлкал зубами от азарта. Нат разыскал длинную прямую палку, крепко привязал к ней нож, чтобы получилось копьецо. Потом он разулся, закатал штаны и медленно зашёл в воду по колено, замер. Мика, стоявший на берегу, прыгал от нетерпения, как щенок. Ему было очень интересно посмотреть, действительно ли чужеземец умеет ловить «дикую» рыбу — не ту, что выращена в садках. Такого рода рыбалка не терпела торопливости и суеты, а потому, выждав, когда непуганная форель привыкнет к его ногам, Нат принялся осторожно крошить в воду хлеб. Резкое движение, и он ощутил знакомую дрожь, передающуюся от раненной рыбы рукояти орехового копьеца. Донельзя довольный, Нат поднял из воды добычу: крупную и жирную форель, которой им обоим за глаза хватило бы на ужин. — Смотри, какие бока! Да она нашпигована икрой! Эй, лови! Мика только что не на коленях умолял научить его так рыбачить. В два прыжка подскочив к Нату, он перехватил у него копьецо и хотел было ткнуть в ближайшую скользкую спину, но только намутил воду. Схлопотав подзатыльник, стал осмотрительнее. Нат, ругаясь в пылу азарта, взял его за плечо, отвёл чуть выше по течению и принялся обучать ловчему ремеслу. Мика бил неумело, промахивался, ранил рыбьи бока, однако никак не мог поразить верткую форель так, чтобы та не ускользнула, но не сдавался. Временами Нат забирал у него самодельное орудие, поручал юноше крошить хлеб, а сам, выбрав момент, ловко накалывал рыбку на копьецо. — Ну, куда ты бьёшь?! — распекал он новичка-Мику, как когда-то самого Ната распекал его отец. — Встань так, чтобы тень на приманку не падала! Бей ниже жабер, чтоб между костей попасть, тогда не вырвется! Юноша всё-таки поймал одну рыбину, и не мог нарадоваться первой в своей жизни добыче. Наконец, оба озябли. Неисчерпаемый энтузиазм Мики померк перед голодом, а ведь на суше их дожидались свежевыловленные рыбины, отяжелевшие от икры. Им было не съесть столько, но Нат наломал гибких веток кустарника, сплёл из них небольшой короб и набил сырыми дубовыми листьями, поставил на угли — получилась коптильня. — Домой возьмём, мать твою и сестрёнок побалуем, и ещё эту, как её… Корью, — удовлетворённо говорил он, возлагая на нехитрое сооружение выпотрошенную форель. — Соли бы побольше… Да ладно, не так долго нам идти до дома. Рыбу, предназначенную им самим, они обмазали глиной и запекли. На берегу нашелся дикий лук, кислица. Вскоре оба жадно накинулись на горячую снедь, обжигая пальцы на кипящем рыбьем жире и не желая ждать, пока лакомство остынет. Это было так вкусно, что, расправившись с первой форелью, они немедленно принялись за вторую, ту самую, что поймал едва не лопнувший от гордости Мика. Животы были уже туго набиты, но останавливаться не хотелось — и они нажрались до икоты. Наконец, они оба, блаженно покряхтывая, растянулись с разных сторон от костра. Мика лежал, молча уставившись в высокое небо, усыпанное звёздами. Нат, жуя дешевый табак, отчаянно жалел, что не запасся храмовым вином. Но кто знал, что на лоне природы им удастся закатить настолько роскошный пир? — Женим тебя на той прыщавой козе, — неторопливо завёл разговор сытый и в кои-то веки довольный жизнью Нат, — думаю, надо в кладовке прорубить пару окошек, выселим туда вас с Корьей, пока детей не наживёте. Нам спокойный сон, вам, сам понимаешь, уединение. Всё-таки за дверью будем друг от друга. Потом, как она родит, поменяемся. Ребёнок орать будет по ночам, пусть Линма вам с ним помогает, а я в кладовке отосплюсь. Хлам повыкидываем оттуда, и всем места хватит. Он ещё много говорил, рассуждая, как повернётся жизнь, когда Мика успешно — а как же иначе? — пройдёт испытание в пирамиде. Его признают совершеннолетним, он сможет наконец-то заменить отца, взяться за семейное ремесло, будет брить и драть зубы, и семья выберется из бедности. Хозяйственный Нат собирался также справить новую лестницу на второй этаж и, если дойдут руки, переложить печку. Мика отмалчивался, думая о чём-то своём. — Эту, прыщавую, покормишь нашей рыбкой, и точно она от тебя никуда не сбежит, — добродушно раздавал советы Нат. — Как поженитесь, ты валяй её почаще, у неё быстро все прыщи пройдут. У нас, знаешь, бабы от этого разом хорошеют. Разговор плавно перешёл с вопросов хозяйства на женщин. Нат разглагольствовал о женщинах своей родины, дочерях той, изваянной однажды из ребра первого мужчины. Мика не мешал, но и не проявлял своего обычного интереса. Тихий и замкнутый, он смотрел куда-то в темноту, и Нат не видел его лица. — Что, не нравится она тебе, что ли? Ну уж извини, мать тебе нашла, какую смогла. Чай, не слепая, не глухая, не полоумная. Руки-ноги на месте, и ладно. — И ладно, — эхом повторил Мика просто ради того, чтобы что-нибудь сказать. Нат хмыкнул, с натугой сел, поворошил в костре обгорелой палкой. — Как пройдёшь испытание, все местные сучки начнут из-за тебя выть. Помнишь, что с Джаром было? Лезли и лезли, деньги совали… У нас бы таких тварей с дерьмом смешали. Наши женщины… — Все одинаковые, — безучастно предположил Мика, но Нат решительно оспорил этот тезис. — Не-е-ет, парень, наши другие. Наши женщины не бросаются на кого ни попадя. — Гордячки? — Не то, — Нат помолчал, сглотнул горький комок, — к нашим не знаешь, порой, на какой кобыле подъехать. Стараешься, батрачишь, ночей не спишь, расшибаешься в лепёшку ради пустяка, подарками заваливаешь, а она как та рыба — хвостом вильнет и только ты её и видел. Ваши стервы нашим в подметки не годятся. А самое дурацкое, что чем они сильнее над нами издеваются, тем больше мы их любим. — Почему? — Потому что любят, парень, непокорных. А ещё сильнее — недоступных. Твою прыщавую Корью поманили куском хлеба, она живо перебежала. Да ничего, потом ребёнок присушит, а если она так уж тебе будет не мила, заведёшь себе гарем. За тебя ведь драться будут. Трахайся сколько хочешь, только мне давай спать по ночам. Не забывай, значит, кто тебе это всё устроил. — Я подслушал в доме господина Калиба разговор, — Мика говорил нарочито беспечно, решив сменить тему. — Благословлённые господа говорили, что наш образ жизни приносит покой и процветание, а сам господин Калиб всё твердил, что там, в других странах люди живут… — Лучше? — подсказал Нат, но Мика не согласился. — Говорил, как будто у вас там всякие механизмы, торговля устроена умнее, чем у нас. Это правда? — То есть, он заметил, — медленно переспросил чужеземец, — что весь мир идёт себе вперёд, пока вы тут не можете решить, кому остаться мужиком, а кому нет?! Мика кивнул. Нат вздохнул, снова заложил руки за голову. Кто он такой, чтобы судить о достоинствах и недостатках устройства целых стран? Да, пожалуй, его соотечественники батрачили не меньше каватцев, а властьимущие на них сполна наживались. Да, у них были более сложно устроенные механизмы — хотя бы рычаги и блоки, способные поднять чугунные пушки на стены. В Кавате ещё не знали этого… Да и не знали пушек. У них ведь не было войн. Сотни лет гнило это стоячее болотце, переполненное оскопленными мужчинами и рехнувшимися от желания женщинами, и сотни лет ещё может гнить, пока не полыхнёт однажды, как торфяник. — Он ещё сказал, что, если плебеи однажды восстанут против пирамиды, перебьют жрецов, то не будет семени, чтобы возродить нас. Он этого опасается. Нат знал, что правителей его родной страны, бывало, свергали, изгоняли из дворцов, даже казнили. Те, кто приходил им на смену, поправляли расшатавшийся порядок, и люди снова жили — не тужили до новой беды. Короли сменялись, разные ветви венценосной семьи норовили вырвать власть из пасти друг друга… Но никогда не стоял вопрос о том, что люди попросту вымрут, если, однажды озверев от голода и бедности, порвут правителя в клочья. А в Кавате без пирамиды невозможно существовать — не будет следующего поколения детей, весь город тогда превратится в умирающую улицу стариков-плавильщиков. Верно говорил этот господин Калиб, чтоб ему провалиться, как всем богатеям из паланкинов. Люди жили бедно, жили безрадостно, и всё же сумели пронести свой род через сотни лет. Крепко же пирамида держит их за яйца в прямом и переносном смысле! И как, интересно, удалось заморочить тысячам плебеев голову, чтобы втемяшить в умы такой страх перед, якобы, проклятьем?! Они очень долго молчали, лежа в темноте у догорающего костра. По безоблачному небу медленно плыли созвездия, катилась своей дорогой изогнутая, словно кем-то укушенная луна. В траве пели сверчки, ондатры на берегу лакомились рыбьими потрохами. Нат уже начал дремать, когда Мика тихо, почему-то нерешительно позвал его. — Чего тебе? — А почему недоступных любят сильнее всего? Они ведь… — Мика замялся, завозился на травяной постели, — они ведь недоступны. Почему? — Да понимаешь, какая штука, — Нат протёр сонные глаза. — Так человек устроен. Слишком в них много того, чего в нас нет совсем. Не знаю, знал бы… Эх. — А ты любил когда-то недоступную? По-настоящему? — привязался юноша. Нат покосился на него, не удержался от издёвки. — Твою чертовку-мать люблю, особенно, когда… Они всё-таки подрались и поставили друг другу по знатному фонарю под глазом, а Мика умудрился головой выбить Нату давно шатавшийся передний зуб, пока они катались по земле. Сплевывая кровь, мужчина пробурчал что-то примирительное, и Мика сразу остыл. Попросил негромко: — Давай останемся ещё на завтра здесь? Хорошо так, рыбы ещё наловим, а? А ещё я бы хотел попробовать… В общем, я плавать не умею. Научишь меня? — Научить могу, — Нат потрепал юношу по жёстким волосам, из которых посыпались мелкие ветки, травинки и песок. — Только мне что за это будет? Справедливые боги не сочтут, не надейся! Дома будешь должен мне бутылку, и чтоб без обмана, понял, чертёнок?

***

Утром они осматривали развешанные накануне простыни, полотна и храмовые ленты, в которые, как в огромные тенёта, попалось множество летающих и ползучих, кровососущих и безобидных насекомых. Одно полотнище сплошь было покрыто мелкими, чёрными, очень голодными клещами. Их было так много, что Мика мог ложкой перекладывать копошашуюся массу в горлышко специально припасённой для этого бутыли.