Часть 24

Дома успешных рыболовов встретила своеобразная сцена ухаживания, если подобным словом можно описать отношения будущей свекрови и будущей невестки. Линма, мурлыкая, как огромная тигрица, только что не облизывала сидящую за обеденным столом Корью. Неизвестно, насколько хватило бы её благодушного настроя, женись Мика на прыщавой плебейке, но до свадьбы она твёрдо решила угождать ей во всем, в чем только сможет. Корья, смущённая и даже напуганная настолько горячим гостеприимством, отводила глаза, краснела. — Вот так, ещё здесь, возле глаз. Посмотри на меня, милая, — мурлыкала Линма, смазывая её щёки каким-то терпко пахнущим раствором на основе глины и храмового вина. — Не жжёт? — Нет. Спасибо, тётушка, — Корья просто не знала, куда деваться. — Скоро будешь называть меня мамой, — пела Линма, приторно улыбаясь. — Съешь ещё сладкого, моя девочка. По всей видимости, Корья провела в цирюльне не менее часа, а то и двух. Её жиденькие волосы были заплетены в хитроумную косу, уложенную, словно венец, вокруг головы. Сделав причёску, разумеется, бесплатно, Линма не отпустила невесту своего сына: подпилила ей мозоли на руках и ногах, натёрла воском ногти, выдавила и обработала самые крупные прыщи, а также взяла с неё обещание непременно зайти через два дня, чтобы снова навести красоту. В довершение всего Корья была усажена за стол, уставленный храмовыми сладостями, к которым родным дочерям Линмы прикасаться было строжайше запрещено. Девочки выглядывали из-за перегородки, с завистью и досадой наблюдая за этим театром лицемерия. Им тоже очень хотелось чего-нибудь вкусного. — Убирай это храмовое дерьмо, смотри, что мы принесли! — Нат напоролся на такой свирепый взгляд хозяйки, что едва не попятился. Линма была рада их возвращению, но опасалась, как бы чужеземец не ляпнул, чего не надо. Мика, посвежевший после их небольшого путешествия, хоть и основательно искусанный комарами, держал за жабры дочерна закопченую рыбину, самую крупную из выловленных ими. По кухне пополз аппетитный запах дымка, перебивая приторный дух дешёвых сладостей, приготовленных в пирамиде. — Мама! Вот эту я поймал! Линма красноречиво зыркнула на грубоватого работника, обняла Корью за талию и повела вниз, в цирюльню — смывать маску. Впрочем, хамоватая речь и неухоженная одежда Ната не помешали встретить обоих, как героев. Когда мать отлучилась, Мика набрал две полные горсти сладостей и, подмигивая, протянул младшим сестрёнкам. Ему-то вовсе не было нужды без конца ублажать Корью. К возвращению Корьи и Линмы был накрыт поистине шикарный стол, который, по нескромному мнению Мики, мог бы соперничать даже с застольем господина Калиба. Да, у него, может, было дорогое вино и всякие деликатесы в твердых ракушках, парная говядина и фрукты, но такой рыбы ему никогда не достать. Перевитые ниткой бока копчёных форелей поблескивали от свежевытопленного жира. В порыве вдохновения Мика украшал их зеленью и луком — ведь чему-то же он научился, пока помогал кухарке в богатом доме. Нат торопливо наполнил стакан из пузатой бутыли, где семья хранила храмовое вино, опрокинул себе в горло и с досады ругнулся: пока они отсутствовали, Линма налила туда масло. Девочки засмеялись. Конечно же мать настояла, чтобы после отменного ужина Мика проводил Корью до дома. Босячка даже икала от переедания, и внимательный наблюдатель заметил бы, что, помимо слегка посвежевшего лица, мудрёной прически и ухоженных рук, дурнушку украшал прибавивший в объёме бюст. Мика сам видел, как она тайком сунула за пазуху лепёшку — видимо, хотела отнести своему калеке-жениху. — Ты больше нигде и ничего не воруй, — беззлобно поддел он её на прощание, когда поворот улицы скрыл их от внимательного взгляда Линмы. — А то хорошая вы будете пара: он без ноги, ты без руки! Корья вся залилась краской, забормотала слова извинений и благодарности, но Мика, махнув ей рукой, повернулся и зашагал в другую сторону. … С возвращением Мики и Ната на улицу красильщиков обрушилась неожиданная напасть: клещи. Охотно сползшиеся на светлые полотна, развешанные в лесу, они и были целью маленького путешествия. Неистребимые, клещи проникали во все щели, тянулись к каждому жилью, впивались без разбора в молодых и старых обитателей улицы красильщиков. В скромную цирюльню, расположенную возле общественной бани, где Мика выпустил клещей на волю, потянулась длинная очередь — там могли за мизерную плату выдернуть впившихся в тело кровопийц. Не прошло и недели, как Мике, также многократно укушенному, пришлось оставить мытьё полов — матери и Нату требовалась помощь. Через их руки буквально прошла вся улица, причем, несколько раз. Выдирали присосавшихся насекомых очень осторожно, чтобы после можно было снова выпустить их на охоту. Как известно, клещи прицепляются к тем местам на теле человека, где расположены крупные сосуды, а кожа тонка, и её легко прокусить. Чаще всего их можно найти на сгибах локтей и коленей, на шее, за ушами, в подмышках и в паху. На последнее и был рассчёт. Попав на кресло для клиентов-женщин, те из посетительниц, что ещё только готовились выйти замуж, получали неприятный вердикт от осматривавшей их Линмы: помимо всего прочего, клещ забрался в самое интимное место и выдирать его придётся несколько болезненно. Конечно же, девушки сами начинали уверять, что готовы потерпеть. Тогда Линма делала с ними то самое, что однажды обеспечило бедняжке-Тилле и Джару успешное прохождение испытания, а после показывала специально для этого случая припасенного толстого клеща, раздувшегося от крови — оттуда, мол, достала. Первой на этот коварный обман купилась наивная Корья — лишив её девственной плевы, Линма была уверена, что обеспечила бедовому сыну будущее. В конце концов она так наловчилась, что юные посетительницы даже не вскрикивали, а некоторые приходили по два-три раза с просьбой осмотреть их снова. Может быть там, откуда пришёл Нат, девушки не повелись бы на это враньё, рассказали бы матерям и что-то заподозрили, но вылепленные из глины женщины Кавата были слишком несведущи в интимных вопросах. Автором идеи был Мика. Тысячи раз вспоминая, как Ниилона испугалась впившегося в тело клеща, он изобрёл способ лишить девственной плевы всех своих молодых соседок. Они несколько месяцев трудились, не разгибая спины. Не сказать, чтобы их материальное положение сильно улучшилось — приходилось удерживать крайне низкие цены, чтобы всем было по карману зайти на осмотр. Но и от голода они не померли, а все излишки Линма тратила на подарки для Корьи. Мика регулярно получал из её рук свёрток со сладостями, или платок, или деревянные бусы, и вдовесок строгое напутствие отнести их мнимой невесте. Наёмный цирюльник отказался сотрудничать с хозяйкой цирюльни за гроши, что они получали от искусанных клещами соседей, и вся троица заговорщиков была этому только рада — лишние глаза им были вовсе не нужны. Вечером, перед тем, как провалиться в сон, усталый Мика с трудом мог отрешиться от бесконечных потных подмышек, локтей, грязных волос, мошонок, коленей и прочих мест, откуда ему приходилось вытягивать бесконечных клещей. Нат давно ворчал, что уж столько-то они не могли собрать. Вероятно, пакостные насекомые, напившись плебейской крови, бесконтрольно размножались. Под конец рабочего дня приходилось осматривать друг друга и девочек — ненасытные клещи не щадили никого. Однажды, когда Линма была занята с целой толпой плебеек, в цирюльню постучала девушка с другой улицы — всё с той же проблемой. Тонкая храмовая ленточка на её груди говорила, что будущей зимой ей предстоит свадьба в пирамиде. Узнав, что очереди ей ждать ещё долго, невеста хотела уже и уходить, но Нат решительно вызвался помочь. Изгнав Мику с глаз долой, он пригласил её в ту самую подсобку, которую собирался превратить в ещё одну спальню. После, вечером, непривычно тихий и задумчивый Нат открылся Мике, что никогда ранее не имел дела с девственницами. Все его беспорядочные связи были с женщинами лёгкого поведения, чужими жёнами, наконец, с Линмой… А тут, уже будучи евнухом, он лишил невинности чистенькую молодую девушку, невесту. Оказалось, для соплеменников Ната тонкая плёночка, которая бывает только у невинных девушек, имела огромное значение. С точки зрения чужеземца, девушка, лишаясь её, становится испорченной, и потому так важно в первый раз в жизни разделить ложе именно с тем, кого любишь. Более того, не склонный к сентиментальности Нат верил, что тот, кому она отдала девственность, навсегда остаётся в её сердце. Так чужеземец понимал «чистую» или даже «правильную» любовь, угодную их далёкому, живущему на небесах Богу. Мика даже задумался о том, что благословлённые господа, которые проходят испытание с испорченными невестами, всё-таки кое-что теряют. Да, им не отрезают яйца, но они лишены той части любви, которую знают оскоплённые плебеи. Линма была с Гарелом один раз, но этот раз был первым для обоих. Мать Ниилоны, ложась под господина Калиба, не отдала ему невинность — жалел ли он когда-нибудь об этом? Или в Кавате такие материи даже неуместно обсуждать? Нат, глубоко тронутый произошедшим, весь вечер вслух смаковал подробности своего нового интимного приключения, а потом ещё половину ночи ворочался в своём закутке. Не спал и Мика, размышляя о Ниилоне: здорова ли? Весела? Помнит ли о нём? И всё-таки чей же злой умысел устроил так, чтобы человек любил недоступных ему? Справедливые боги в своей циничной мудрости едва ли способны на такое. Может, это просто ещё одно проклятие? Ответа Мика не знал и не мог толком никого обвинить в своих страданиях. Временами его охватывала паника, мучительное желание открыться, что-то всё-таки исправить — ведь с первым снегом его безжалостно оскопят. Часто, уговаривая себя смириться, Мика вспоминал высокие сосны, речной берег, вкус печёной рыбы и запах костерка, и тогда размышлял так: «Ведь всё это они не отнимут у меня. Они не могут отнять у меня тот лес и ту реку, как не отняли у Ната». Периоды воодушевления сменялись мрачной апатией, когда Мика представлял, как покончит с собой, как только увидит первый снег, и всё-таки никогда не верил в возможность такого исхода. Он был молод и не хотел расставаться с жизнью. Наконец, он пытался убедить себя в том, что первого снега и вообще никогда не будет — и почему-то это удавалось лучше всего и даже приносило недолгое облегчение. Были моменты, когда он завидовал Нату: его пирамида кастрировала через сутки после пересечения границы, а с Микой уже больше года играет в кошки-мышки. И самой большой пыткой была разлука с Ниилоной. Временами она снилась ему, и Мика, просыпаясь, готов был скулить, понимая, что такой сон может больше к нему никогда не вернуться. От него как будто уже откромсали кусок, и рана не желала заживать, лишь воспалялась и кровоточила. Зато грела душу мысль, скольким молодым людям они с матерью и Натом сохранят здоровье. Мика горел своей идеей, дышал ей, жил, ведомый целью спасти как можно больше соплеменников от рук оскопителей. Лёжа без сна, он бесконечно подсчитывал, считал, как умел, на пальцах, сколько евнухов недосчитается пирамида этой зимой, а сколько следующей. Позже, когда удастся разогнуть спину и отойти от кресла для клиентов, он попытается найти сообщников на соседних улицах, обойдёт весь город, придумает что-нибудь ещё. Он обязательно найдёт способ победить пирамиду. Для Ниилоны. Для всех. В конце лета горожане вполголоса судачили, что пирамиде противостоит некая тайная организация, убивающая оскопителей и угрожающая их семьям, а ещё, якобы, требующая отмены кастраций для тех юношей, кто не хочет жениться и проходить испытание. Неизвестные устроили поджог на складах, принадлежавших храму — впрочем, едва ли пирамида сильно обеднела. Мика не особо надеялся на то, что мятежники добьются больших успехов до первого снега, но твёрдо решил вступить в их ряды, лишь только представится такая возможность. Вопрос ещё был в том, как отыскать этих неробких людей раньше и вернее, чем то сделают соглядатаи пирамиды.

***

Пирамида не осталась равнодушна к бедствию, постигшему улицу красильщиков. В середине осени жрецы в расшитых синим мантиях даже нанесли визит в эпицентр заразы — общественную баню. С ними явились солдаты, которым после поручено было сжечь этот клещиный угол. По окончанию работ всем им, включая жрецов, вытаскивали присосавшихся клещей именно в цирюльне улицы красильщиков. Белая мантия не спасала от укусов кровопийц. После принятых пирамидой мер клещи отступили, и поток посетителей иссяк. Линма, Нат и Мика сумели разогнуть спины. Дело было сделано: ближайшей зимой на улице красильщиков ни одна пара не должна была провалить испытание. По подсчётам Мики, как минимум пять зим кряду все, кто женится на девушках с их улицы, могли рассчитывать на успех. Они спасли всех, до кого только могли дотянуться — и следующий ход предстояло делать уже пирамиде.

***

Однажды ночью Мика, уже начавший дремать, почувствовал прикосновение горячих пальцев ко лбу. Он проснулся мгновенно и увидел мать, сидевшую на полу возле его постели. Глубокие чёрные тени залегли под горящими глазами Линмы, губы искривила горькая гримаса. Женщина обхватила себя руками, покачиваясь, посмотрела вверх, передёрнулась всем телом и снова опустила взгляд на Мику. — Мама? Что случилось?! — прошептал юноша, садясь. Линма покачала головой, поманила его за собой на кухню. Нат и девочки спали, было очень темно, но каждое движение хозяйки было точным и бесшумным, словно она видела в кромешной тьме. Мика двинулся следом, запнулся об угол шкафа, едва не опрокинул перегородку на опустевшую постель матери. Усадив его на скамейку, Линма обеими руками схватила его за виски, заставила посмотреть себе в лицо. Мика насторожился. — Мика… Мика-а-а, — зашептала мать, всматриваясь ему в глаза, — ты должен знать кое-что, сынок. Испытание в пирамиде… — она сглотнула, и её снова передёрнуло. — Твой отец любил меня, по-настоящему любил. Я не знаю, что происходит с нашими мужчинами, когда они молятся о благословении, но, когда мы встретились на брачном ложе, Гарел… — она снова вздрогнула всем телом. — Он не вспомнил моего имени. — Что?! — Мика почувствовал, как волосы у него на затылке встают дыбом. Линма никогда не говорила с ним об испытании, и ни с кем не говорила. Если бы она затеяла такой разговор при свете дня, это было бы не так жутко, но ей хватило решимости открыться сыну только ночью. Глаза Линмы сверкнули в темноте. Выпустив голову юноши, она вдруг обмякла, села на пол у его ног, закрыла себе рот обеими ладонями. Мика встревоженно опустился к ней, обнял за плечи, усадил на скамейку. По щекам Линмы катились слёзы. Ей было тяжело вспоминать тот страшный день, даже спустя прошедшие годы. — Гарел не вспомнил, как меня зовут, — повторила она шёпотом, глядя в пустоту распахнутыми безумными глазами. — Он как будто озверел, он не сказал мне ни слова и не понимал мою речь… Ему хотелось лишь приступить к таинству, а прочего он… По его подбородку текла слюна… — Это точно был отец?! — прошептал озадаченный Мика. Он не знал близости с женщиной, но не представлял, что во время неё мужчина настолько теряет голову. Тем более, его отец, всегда доброжелательный и мягкий, ровный… — Это был Гарел, — настаивала на своём Линма. — Он просил прощения, когда лежал здесь после оскопления, в горячке. Он говорил, это морок пирамиды… Морок, Мика. — Морок?! — переспросил юноша, встряхивая мать. — Почему ты не сказала раньше?! — Никто не любит говорить о мороке пирамиды, — горько усмехнулась Линма. — Запомни лицо Корьи, запомни хорошо… Пирамида хитра, она хитра и коварна, сыночек… Я и сама не понимала тогда, как оказалась на ложе… Я помню большой зал, там, внутри пирамиды, и твой отец держал меня за руку, а вокруг нас танцевали красные демоны… У них были глаза на ладонях и змеиные хвосты, они били нас, они ревели, и это было так страшно… Мика больше ничего не смог разобрать. Не выдержав переполнявшего грудь горя, Линма тихо завыла и заплакала, забилась в рыданиях. Юноша поднёс матери кружку воды, молча посидел с ней немного. Как мать однажды воспримет новость о том, что Корья вовсе не закреплена за ним, Мика старался не думать. В день после первого снега его оскопят, и он будет так же, как его отец, лежать в своей постели и метаться в горячке. Линма, впрочем, что-то подозревала. Положив горячую ладонь на щёку сына, она спросила прямо, но без нотки обвинения: — Ты не полюбил Корью? Она тебе не нравится? — Нет, — также прямо ответил Мика. Он знал, что не обманет сейчас свою мать. Ночью она, полубезумная, была сильнее его, только что разбуженного, ошарашенного, смущённого. — Тебе нравится другая девушка? — спросила Линма властно. — Кто она? — Я люблю её, — Мика скрипнул зубами, запирая в горле просящееся наружу признание. — Но она не бросит своего жениха ради меня. Довольно, мама, идём спать! — Кто она? — мать с нажимом повторила свой вопрос, цепко хватая Мику за запястья обеих рук. Он вырвался, чувствуя закипающую злость, горечь, тоску и боль. Он изо всех сил бежал от Ниилоны, заваливал дорогу за своей спиной: трупами Джара и его семьи, высокими соснами, растущими у реки за городом, потными телами соседей, искусанных клещами, и всё равно не мог отделаться от видения, как любимая девушка стоит возле изваяния Иегонги и протягивает к нему точёные руки. Ниилона… Боль и страдание, и тоска, и жажда света, и понимания, и тепла… Как он одинок без неё! И как ему… Холодно. — Ты её не знаешь, мама, — прорычал он свирепо. Мика унаследовал от Линмы привычку беситься от собственного бессилия. — Расскажи мне о ней, — Линма не унималась. Мика вскочил, заходил взад-вперёд по кухне. — Нет! — он был по-настоящему зол. Болезненная рана, которую мать хотела вскрыть и очистить от гноя, кровоточила. Линма поймала сына, ласково обняла его, прижала голову к своему плечу, погладила по спине. — Что мне сделать, мой сыночек? Что мне сделать, чтобы ты был счастлив? — горячо зашептала она ему на ухо. — Они с её женихом ведь не пройдут испытание… А ты пройдёшь. Ты всё получишь со временем, Мика. Тебе надо только потерпеть, подождать… Ведь она жива, и всё ещё поправимо. Перед тобой вся жизнь, может быть, позже ты получишь и её… Ты ещё так молод, мой дорогой мальчик… Мика замер, потрясённый простым и жестоким рассчетом матери. Та не могла даже предположить, что ему приглянулась девушка из благословлённого сословия. Он как-то сказал Ниилоне: «Представь, что твой жених не пройдёт испытание. Очень скоро ты станешь такой же дрянью, девочка!». Мать не понимала, что ему не нужна Ниилона-дрянь. Ему нужна была Ниилона-Иегонга, та самая, что отказала ему в ту роковую ночь. — Может быть, тогда я её не захочу, — сумрачно прорычал Мика, выпутываясь из объятий матери. Линма плакала, шепча имя своего мужа и возлюбленного. Мика неожиданно понял то важное, что она действительно попыталась до него донести, и его гнев погас, как протухшая свечка: ведь Ниилона жива. Это Гарел мертв, и с ним невозможно ни объясниться, ни посоветоваться, ни попросить прощения за измену. А Ниилона жива, и, быть может, есть надежда её увидеть… Хоть бы и после оскопления. Утром ведомый болезненным подозрением Мика разыскал на кухне священное писание. Предчувствие его не обмануло: в книге не хватало страницы с молитвой «И будет день». Лишившись соглядатая-свекрови, Линма сожгла ненавистный текст. Страница, следующая за той, вырванной, сохранила на себе следы её ногтей.

***

Пирамида явилась в цирюльню нежданно-негаданно в непогожий октябрьский день, когда семья принимала немногочисленных посетителей. Мика уже потихоньку входил в семейное ремесло, стриг волосы соседским ребятишкам и был в этот момент дома. Высокий жрец, облачённый в кожаную накидку-дождевик поверх мантии, шагнул на порог, без стука растворил дверь в мужскую половину цирюльни. Его сопровождали двое солдат. Мика, занятый с клиентом, так и замер с ножницами в руках. Хромоногий Нат, отошедший было нарубить дров, перехватил топор крепче. Они не сговорились, что им делать на случай ареста, и потому, бледные, дрожащие, ждали слов жреца. Однако, солдаты-евнухи лениво осматривали интерьер цирюльни, не делая попыток наброситься на её хозяев или же клиентов. Жрец, выдержав паузу, красноречиво показал глазами на пол. Тело Мики, приученное к каватским обычаям, среагировало быстрее разума: бросив ножницы, он упал ниц, поцеловал доски пола. Его примеру последовал и клиент, и, хоть и с опозданием, чужеземец. — Кто из вас Мика? — надменно спросил служитель культа, сверившись с каким-то документом. Юноша поднял голову, сглатывая комок в горле. Со стороны женской цирюльни примчалась Линма и тоже вытянулась на полу, изготовившись к прыжку. Жрец, впрочем, вел себя так, словно ни он, ни троица заговорщиков никак не могли представлять друг для друга опасность. — Тебе полагается наследство, — продолжил тот бесстрастно. — От благословлённого господина Джара, да пребывает его дух на блаженной земле справедливых богов. — Ч-что? — Мика был потрясен и никак не мог понять, каким образом произнесённые слова могли относиться к нему. Жрец-распорядитель глубоко вздохнул. Он, чьими обязанностями были наследственные дела благословлённых господ, обычно имел дело с более подкованными в этих вопросах людьми. Теперь же долг занёс его в эту вшивую цирюльню на улице красильщиков. Выяснилось, что раз Джар и Тилла стали благословлённой парой, то семьи жениха и невесты имеют равные доли в наследстве — а оба супруга трагически погибли. Родных у Джара не осталось, он был единственным выжившим ребёнком своих родителей, но зато у Тиллы были и мать, и брат, и сёстры. Теперь Мика, как единственный родственник мужского пола, получал в своё владение изгаженный кусок парка, прежде принадлежавший убитому им шурину, а до того господину Калибу.