Часть 26

На улице красильщиков в доме управляющего фабрикой был слышен детский плач. Младенец, рождённый с неделю назад, надрывался, что было силёнок. Подойдя поближе, Мика увидел на ступенях крыльца знакомого парня, своего одногодку. Тот сидел, свесив голову. Безвольно опущенная рука молодого евнуха слабо сжимала горлышко бутылки, плечи вздрагивали, как бывает от слез или от смеха. — Дрянь, — Мика не сразу понял, что изрядно охмелевший парень говорит о новорождённом ребёнке, по всей видимости, девочке. — Дрянь… Орёт неделю, орёт с рождения… Дрянь! Сука принесла суку из пирамиды! — евнух швырнул бутылку в стену родного дома, а потом схватил осколок и попытался забросить в окно. Закричал кому-то, укрывшемуся на втором этаже, по всей видимости, жене или матери. — Заткни её! Заткни!!! В голосе несчастливого отца была горькая злость, обида, ненависть и боль. Мику он счёл за собеседника, и потому подогретая храмовым вином истерика только разгонялась и ширилась. Его семья никогда не знала и не узнает той первобытной нежности, с какой господин Калиб смотрел на свою дочь. Если в жилах Ниилоны текла благородная кровь её отца, то ни в чём не повинной девочке-плебейке досталось от мужа её матери только «И будет день». Мика не раз был свидетелем подобных семейных сцен, но только теперь до конца понимал, какой отвратительный суррогат навязывает пирамида его товарищам, которых он не смел назвать собратьями. Пирамида разобщила людей, изувечила влюблённых, разрушила семьи и заставила родителей ненавидеть детей. В Кавате про это издревле складывали песни, пословицы и поговорки. Говорили, что молодые мужчины-плебеи не знают любви к детям, многие не узнают её никогда. Им приходится как-то жить, у кого-то привычка даже перерастает в привязанность. Утешать или одёргивать на словах было бессмысленно, а драться с буйным пьяницей не хватало задора. Перед этой парой, провалившей испытание, была виновата пирамида, а ещё господин Калиб и все благословлённые господа, а ещё… Сам Мика. Он молчал больше года, пока жрецы творили зло. Молчал. Подходя к дому, Мика заметил, что, несмотря на поздний час, на втором этаже горит свет, но не придал этому значения. Не почувствовал он неладного и тогда, когда взобрался по лестнице. Сунувшись на кухню, чтобы что-нибудь пожевать перед сном, беспечный юноша угодил в засаду. Хромой Нат, обычно сидевший в дальнем от прохода углу стола, поджидал Мику, опираясь на косяк двери. Прежде чем юноша успел что-нибудь предпринять, тяжёлая рука опустилась ему на загривок, сжала ворот рубашки, как будто щенка взяли за шкирку. Линма, караулившая за печкой, кошкой подскочила к сыну, схватила его за плечи и зашипела: — Ты что, отказал Корье? Ты что, отвёл её к Терену?! Мика не кивнул и ничего не сказал, лишь отвёл взгляд и мысленно выругал длинные языки своих соседей. По его реакции и Линма, и Нат мгновенно догадались, что худшие подозрения оказались правдой. Нат зло плюнул, подставил Мике подножку и завалил на скамью, навалился сверху. — Ты что?! — Мика отбивался и орал, но было поздно. Руки чужеземца спустили его штаны. Линма взвыла, заметалась по комнате, потом схватила полотенце и хлестнула Мику по лицу. — Я-то думал, ты высунул голову из задницы, а ты ещё глубже засунул, — свирепо произнёс Нат. — Ты что творишь, засранец?! Что, не терпится без яиц остаться?! Не терпится тебе?! Он избивал его так, как никогда не бил Гарел. Уже после первых ударов Мика нешуточно испугался за свою жизнь. В руках у Ната был весьма увесистый деревянный брусок, который он, вероятно, специально приготовил для экзекуции. — Я тебя сейчас так отхожу, до конца зимы будешь валяться! — орал Нат, перекрикивая завывания Линмы. — Поползёшь в храм, скулить будешь, чтоб тебя кастрировали, а на тебе живого места кроме яиц не будет! Я с тебя шкуру спущу, дерьма кусок!!! Что ж ты творишь?! — Кто эта дрянь?! — выла Линма, нещадно хлеща Мику по лицу и царапая его плечи. — Кто она?! Чтоб у неё черви в животе завелись, чтоб у неё… Приступ ярости поверг Линму на пол, где она принялась кататься, проклиная роковую и недоступную девушку, пленившую её сына. Мика, охрипший ещё в первые минуты, упрямо молчал. — Тебе принесли хорошую сучку на блюдечке, а ты тут же просрал её!!! — Нат сменил деревянный брусок на ремень. Вырываясь, Мика почувствовал, что с его ягодиц словно бы сдирают кожу. — Ну сейчас ты у меня, щенок, получишь! — Кто эта дрянь?! — снова завопила Линма. — Не смей так о ней говорить! — выкрикнул Мика, но тут же получил серию новых ударов с обеих сторон. — Да она хуже той храмовой суки Сиеры! — прорычал Нат, не переставая нахлёстывать юношу. — Та хоть своими руками хотела тебе всё оттяпать, а эта нашла вон какой способ! И дурака нашла! И в кого же ты такой дурень уродился?! — Говори! Говори!!! — напирала мать, в порыве ярости укусив Мику за ухо. От этого неожиданного выпада он жалко вскрикнул, но его никто не услышал. — Нет-нет, ты не пойдёшь в пирамиду! Ты в неё поползёшь! Я сломаю тебе ноги, а потом… Вдвоём они основательно избили так и не сознавшегося Мику. Нат не выполнил угрозу переломать ему ноги, но по-зверски выпорол его, а уходя спать в свой закуток, обещал продолжить, когда у него отдохнут руки. Сглатывая непрошенные слёзы, избитый юноша прополз на свой матрас, шипя от боли устроился на животе поверх одеяла. Мать змеёй проскользнула к нему, легла рядом, прижалась губами ко лбу и горячо зашептала, на все лады умоляя открыться, рассказать, чей жестокий умысел заставил Мику сделать то, что он сделал. У Линмы попросту не помещалось в голове, как можно требовать от парня отказываться от других невест, и притом не идти за него замуж. — Она ведь шутит, издевается, — горько вздыхала мать, — ты поверил… А времени уже почти не осталось, Мика, мой любимый мальчик. Что же ты натворил… — Не церемонься с ним! — хрипло гаркнул Нат из своего угла. — Иди спать, утром ещё ему всыпем! Тьфу, дурак! Достаточно долгое время все молчали, хотя никто не спал. Сестры Мики, оказавшиеся в своих постелях между Натом и юношей, дрожали, пряча слёзы в подушку, стараясь дышать тихо-тихо. Мика беззвучно ругался, досадуя на то, что правда открылась так неожиданно и так рано. Линма лежала, обнимая голову сына обеими руками, крупно вздрагивая от предчувствия необратимой беды. Задыхаясь, хрипя, Нат ворочался в своём закутке. Он вспоминал то, что однажды сделали с ним в пирамиде, вспоминал свои надежды обмануть предательскую справедливость каватских богов и горькое разочарование. — Мы кого-нибудь для тебя найдём, — наконец, произнесла Линма, которую тяготило общее напряжённое молчание. Мика молча помотал головой. Горячие руки матери крепко сжали его виски, словно она пыталась заставить его кивать и таким образом повлиять на позицию упрямца. — Мама, но ведь к тебе многие сватались, — произнёс он. — Ты всем отказала, кроме отца… Даже благословлённому господину отказала, который хотел взять тебя наложницей… Ты ведь отказала. И не жалела об этом, верно? Линма печально вздохнула. Её ярость выгорела, как спичечная головка, и теперь женщину переполняла смесь нежности и страха. — Никто из тех, кому я отказала, не остался без невесты, — произнесла она тоскливо. — Я не принуждала их так поступать… Я, честно говоря, о них попросту не думала, но я никому не морочила зря голову! Да — значит, да, нет — значит, нет… Нат молча встал и подошёл к постели выпоротого им юноши. Мика подобрался, готовясь к удару, но мужчина присел у него в ногах, вздохнул. — Ты не знаешь, что они там сделают с тобой. Нат рассказал, как мог подробно, о мучительной подготовке к кастрации, о чёрной жрице и о том, что с ним сделал оскопитель. Так откровенно ещё никто никогда не говорил с Микой, даже отец — вероятно, он собирался серьёзно поговорить с сыном накануне его свадьбы, да не успел. По щеке Линмы, прижатой к щеке юноши, скользнула слеза. Всё, о чем поведал Нат, однажды произошло на её глазах с Гарелом. Мика вздрагивал, старался отрешиться и отвлечься, но рассказ втискивался в уши, а подробности леденили кровь. Не то, чтобы он не знал, как это делается… Но в конце рассказа голос Ната дрогнул, и Мика вдруг понял, что он беззвучно плачет. Это было, пожалуй, похуже порки. Вероятно, Нату тоже было стыдно своих слёз, а потому он произнёс, пряча отчаяние и боль под своей обычной грубостью: — Там тебя никто жалеть не будет. Ты для них — кусок мяса. Будешь кричать, будешь плакать, всё им… — Нат махнул рукой в темноте, уронил голову. — Да поймите, — Мика попытался отползти, вырваться из материнских объятий. — Я не хочу никого… Не хочу другую девушку, поймите! Я люблю её, понимаете? Она — часть меня, и я… Я не могу потерять её, я никогда… Я не смогу с другой… Мать снова сцапала его, прижалась лбом к его лбу. Мика всё-таки всхлипнул. Он горячо презирал себя за подобное проявление эмоций, но устроенная ему только что порка и доверительная беседа совсем доконали его. Нат сидел в изножье постели, повесив голову. Наконец, он произнёс негромко: — Расскажи нам, кто она. Мы пойдём и поговорим с её семьёй. Я думаю, можно намекнуть, что в пирамиде всё будет в порядке, и ты её получишь. Не такая же она дура, чтобы отказываться быть сучкой… — Линма шикнула на Ната, призывая хоть в этот момент вести себя подобающим образом. — Быть женой благословлённого господина. — Я намекал, — произнёс Мика совсем упавшим голосом. — Я прямо так ей и сказал. — Не поверила? — торопливо спросила Линма. — Поверила, — в голосе Мики было отчаяние и тоска. — Но она помолвлена с другим. И не может его предать, понимаете? Не может уйти со мной, потому что она с ним… С ним она помолвлена, понимаете? А времени уже почти нет… Она не может предать того парня, будь он неладен… Все молчали, обдумывая новость каждый по-своему. То и дело тишину нарушали тяжёлые вдохи. Мика вздрагивал, пытаясь задавить рвущиеся наружу рыдания в глотке. Ему всё-таки не удалось запереть слёзы, и предательские горькие капли потекли по щекам. Линма и Нат переглянулись. — Хорошая девушка? — спросил Нат отрешённым тоном. Мика в ответ только взвыл сквозь стиснутые зубы, сотрясаясь от слёз. Внешне похожий на Гарела, он унаследовал погибельные страсти своей матери. — Мама, — тихо скулил юноша, — мы ведь никому не сказали, как обойти испытание… Я — грязь, я — последняя сволочь… Когда Джар прошёл испытание, они ведь оскопили всех моих одногодок, моих друзей, а где был мой язык? Почему я не подумал о них, мы не подумали, почему мы все молчали… Мы все прокляты, почему, за что? Почему только сейчас мы пытаемся что-то сделать?! Нам было плевать на всех, всем плевать на нас… Мама… — Мика вытер нос кулаком, спрятал лицо в ладонях. — Мне всегда было страшно, нам всем было очень страшно, а потом я… Я её полюбил, понимаете? И больше нет страха… Нет страха! — Мика, — Линма снова погладила его по голове, уронила руку, — тебе жить с твоим выбором… Тебе ведь всю жизнь… — она помолчала, собираясь с духом. — Вот что. Через мои руки прошли тридцать семь невест с нашей улицы, все их женихи пройдут испытание. Но больше я ни одной не буду устраивать будущее, — голос Линмы дрогнул, а речь прервалась болезненным вздохом. — Я не могу делать это для чужих детей, когда мои собственные…