Часть 27

Холодный осенний дождь выбивал дробь на чёрных камнях брусчатки, по водосточным канавам текли глубокие грязные потоки, а промозглый ветер грозил вскоре превратить капли воды в снежинки. Прихрамывая, Нат шагал в толпе горожан к храмовой площади. Там, где он родился и вырос, людей на подобные мероприятия созывали глашатаи, однако в Кавате обычаи были иными. Ранним утром пирамида издала длинный, скрежещущий, царапающий душу звук, давший понять, что жрецы ждут свою паству у подножия храма. Оставалось около десяти дней до первого снега, и пирамида, по всей видимости, собиралась сообщить городу нечто важное перед началом нового свадебного сезона. Линма вела за руки девочек, закутанных в платки и ещё какие-то вязанные тряпки, и оттого похожих на больших растрёпанных птиц. Сама хозяйка маленькой цирюльни обмотала голову и плечи потускневшим полотном, на котором когда-то были выбиты синие и красные цветы. Поверх вдова повязала узкую траурную ленту. Мика кутался в свою куцую куртейку, из которой давно уже вырос. Концы промокшего шарфа двумя тяжелыми полосами покачивались у него на груди. Глядя на их бедность, Нат поневоле вспоминал, как неприлично много денег ушло на подарки несостоявшимся сватам и сладости для Корьи. Храмовое дерьмо было дешёвым, но всё же семья давно недоедала — а Мика, паршивец, и не сознавался до последнего. Они бы так ничего и не узнали, да на пороге цирюльни появилась чёрная храмовая дрянь Сиера. Жрица пришла разъяснить семье бывшего жениха, что в пирамиде его ждут в день первого снега, чтобы изувечить, как неудачника, оставшегося без невесты. Линма немедленно помчалась в храм, где ей подтвердили слова Сиеры, а также напомнили о необходимости побрить пах и купить белое полотно. Ведьма едва не рехнулась окончательно, пока они ждали этого засранца, а упрямый осёл так и не сознался, к какой паучихе попал в сеть на этот раз. Последние ночи Линма не спала. Нат знал, что хозяйка разобрала дощатый пол под лестницей и потихоньку копает неглубокую яму. Она воображала, что сумеет на какое-то время спрятать сына под полом, но тот относился к затее скептически — если он не явится на кастрацию в день первого снега, то пирамида арестует всю семью и будет держать в застенках, пока не отыщет его. О, да, пирамида умела манипулировать гражданами Кавата. У каждого были родные и близкие, которых жрецы могли легко сделать своими заложниками. Даже нерожденные дети были в заложниках — ведь пирамида решала, зачинать их или нет. По словам Мики, тот человеколюбивый богач, у которого он подрабатывал садовником, отказался помогать им, пока дочка не выйдет замуж — и вот тогда-то позволит себе пуститься во все тяжкие. Может быть. Нат предлагал Мике бежать из Кавата, но упрямец отказался и от этого. Вероятно, оскопление не казалось ему такой бесповоротной трагедией, как когда-то казалось самому Нату. Каватский крысёныш, у его отца отрезали яйца, у всех соседей, у всех друзей и знакомых — с чего бы ему видеть для себя другую судьбу? После того, как открылась правда о несостоявшейся помолвке с Корьей, Нат стал брезговать общением с юношей. Да, он и сам был евнухом… Но в упор не мог понять этого дурака, который своими руками подписал себе такой приговор. Мика сторонился его, памятуя об устроенной ему порке. При попытке помириться Нат посоветовал ему найти себе овцу или козу и поиметь её, чтобы было, о чём потом жалеть. Мальчишка обиделся и больше не приставал.

***

На храмовой площади кипело людское море. Пирамида, созвавшая к себе своих детей, почти касалась низких облаков чёрной вершиной. Нат увидел солдат, очищавших от каменной брусчатки площадку подле ведущей к порталу лестницы. Вооружённые лопатами рабочие сноровисто копали могилу в жирной земле, перерезанной прослойками глины телесного цвета. Из недр зловещего сооружения снова донёсся страшный скрежет и вой, призывающий к тишине и всеобщему вниманию. Через узкие двери, установленные на всех ступенях, потекли жрецы. Высоко-высоко сверкали расшитые золотом одеяния, олицетворявшие, вероятно, солнце. Неподалёку от храмовой лестницы стоял элитный отряд солдат — стражи пирамиды, здоровенные неоскоплённые мужланы, преданные лично верховному жрецу. Подкованные сапоги надёжно защищали от сырости ноги этих жеребцов в человеческом обличии. Нат на мгновение встретился взглядом с их офицером, чей золочёный шлем украшал затейливый храмовый символ. Чужеземец всё-таки выделялся среди плебеев. Толпа опустилась на колени и принялась целовать камни. На лишённый брусчатки участок у самого основания пирамиды вывели семнадцать человек, связанных одной верёвкой. Потоки холодного ливня мгновенно промочили надетые на них серые льняные рубашки до пят, сквозь которые, как через матовое стекло, проступили очертания ран и кровоподтёков. Приговорённые были похожи на уродливые бусины, нанизанные на непомерно толстую нить. С трудом переставляя ноги, не имея сил запрокинуть опущенные головы, они добрались до неглубокой траншеи, где после положенной молитвы их должны были зарыть заживо. Подле них жрецы положили ещё два тела — сначала Нат принял их за мертвецов, но, понукаемые палачами, они слабо зашевелились. За неделю до первого снега пирамида решила припугнуть горожан, ещё раз напомнив, что ждёт за преступления против служителей культа справедливых богов. Вероятно, жрецы опасались провокаций, новых убийств и других выходок со стороны обычно смирных евнухов, их жён и подросшего молодняка. Оскопители ещё до середины осени перестали появляться в городе, во всяком случае, не смели носить свои белые мантии, расшитые красным. Когда началось моление, Нат, с губ которого не слетело ни слова, вместе со всеми бросался наземь и целовал мокрые камни. Как ни ненавидел он богов, по прихоти которых его лишили яичек, а выделяться из толпы было нельзя. Осуждённые стояли, повесив грязные, завшивевшие головы. Сначала Нат не мог отличить одного от другого, но потом с удивлением заметил, что в одном ряду с плебеями стоит неоскоплённый мужчина лет двадцати и женщина из благословлённого сословия. Чужеземец узнал их по утончённости лиц и запястий, небритому подбородку у молодого человека. На щеке осуждённого ещё можно было рассмотреть неровной формы родимое пятно. Его женщина, также подвергнутая пыткам в застенках, похоже, была беременна. Значит, пирамида решила преподать урок всем слоям населения. Тем, кому предстояло быть зарытыми в землю заживо, не полагалось молиться. Напротив, жрецы и площадь, полная народа, на все лады просили справедливых богов, чтобы такие, как они, больше не появлялись на свет, и чтобы никогда не повторялись их преступления. Отступникам предписали не только казнь, а уничтожение — лишение и земной жизни, и загробной. Впрочем, им, похоже, было уже все равно. Обезображеная фигура, застывшая на краю траншеи, запрокинула посеревшее лицо, облепленное длинными грязными волосами и посмотрела на хмурое небо. Это была женщина примерно одних лет с Линмой, вероятно, такая же отчаянная и когда-то красивая, но теперь это было уже не важно. Набрав холодный мокрый воздух в лёгкие, она вдруг разомкнула окровавленные губы и, улучив паузу в молитвенном песнопении, выкрикнула одно-единиственное слово, волной прокатившееся по заполненной людьми площади: — Справедливости! Несколько мгновений стояла гробовая тишина. Вероятно, никто и никогда не пробовал просить подобного у справедливых богов — ведь в том был их смысл, суть и основа построенного ими мира. Воистину, в Кавате считалось преступлением усомниться в справедливости храма, однако… Крик осуждённой не был молитвой, обращённой к справедливым богам. Она просила о справедливости людей, да только в их душах не было стены, от которой мог бы отразиться этот звук. Слова ушли в пустоту, в бездонный колодец площади, и не было надежды услышать эхо. — Справедливости! — подхватил ещё один голос из шеренги осуждённых. — Справедливости! Справедливости!!! Их заглушали молитвенные песнопения. Пирамида пела, а площадь подвывала, нестройным хором повторяя заученные слова. Нат заметил, что Мика и не смотрит на казнь — его взгляд обшаривал толпу в поисках, вероятно, той мерзавки, от которой у него потекли остатки мозгов. Линма вполглаза следила за сыном. Она всё лелеяла надежду выследить ту девчонку, но как узнать её, незнакомую, из тысяч? — Справедливости!!! Осуждённых столкнули в яму. Связанные, измождённые, они слабо барахтались на дне и кричали. Очень скоро вой и бормотание молитв окончательно заглушили их голоса, а мокрая глинистая земля навсегда скрыла тела. Рабочие быстро восстанавливали брусчатку. Это был конец — и в то же время казалось, будто ничего и не было, как будто не было этой смертной ямы и не было семнадцати человек, уничтоженных у подножия пирамиды. Однако, не успел народ начать расходиться, как пирамида снова завладела всеобщим вниманием. Издав серию леденящих кровь звуков, инфернальное сооружение оглушительно взревело, и на площадку перед порталом вышел жрец, вооружённый большим рупором. Люди замерли, предчувствуя неладное. Перед пирамидой они все были, как кролики перед исполинским удавом. — Слу-у-у-уша-а-айте-е-е! Во-о-оля справедливых бого-о-ов! Город внимал, цепенея от ужаса. За всё время, что Нат провёл в Кавате, он видел подобное обращение впервые. Окружавшие его люди пластались по земле, в страхе прятали лица, кусали губы. Пирамида взревела по-новому, потом ещё раз и ещё. — Что это значит?! — шепнул Нат Мике, приникшему к земле рядом с ним. — Улица плавильщиков. Помнишь? Нат помнил. Дома-склепы, беспомощные старики, вымирающие от голода, безнадёжность, тоска… В Кавате никто не пытался быть счастливым от близости к пирамиде, но отлучение от неё оборачивалось медленной смертью. Значит, жрецы решили уничтожить ещё одну улицу? Заклеймить лица женщинам и запретить им являться для зачатия ребёнка? — Про-о-окля-я-яты! Про-о-о-окляты! — выл рупор. — Наве-е-еки! Нат увидел, как молодая девушка неподалёку стиснула зубы и тихонько заплакала. Ей было страшно. Никто не знал, какую улицу объявят неугодной светлому взору справедливых богов и обрекут на вымирание. Пирамида выдержала невыносимо долгую паузу, а потом из рупора донесся протяжный вой, возвестивший городу: — Улица-а-а чеканщиков! Улица-а-а резчиков! Улица-а-а варщиков лака! Пирамида снова взревела, и этот оглушительный рёв заглушил и стоны, и причитания, и возгласы облегчения. Девушка по соседству с Натом снова заплакала. Её миновала горькая участь заклейменых старух с улицы плавильщиков. — Три улицы! — прорычал Мика. — Они никогда не убивали по три улицы! Одну раз в поколение, может быть… Но три!!! Пирамида твёрдо решила проучить горожан, чтобы те не могли и помыслить о сопротивлении. Выслушав приговор, плебеи опустились на колени и принялись бить поклоны в такт ударам гонга. Это было одно из любимых развлечений злого гения каватского храма: пресмыкания. Толпа бросалась ничком наземь, целовала камни, потом поднималась на колени, затем на ноги и снова навзничь. Обычно это упражнение требовалось повторить трижды, но гонг бил и бил, оглушая стонущую площадь, раз за разом повергая её ниц перед пирамидой. Нат задыхался. По мокрой от дождя спине катились капли пота, невыносимо болели бёдра и спина. Поначалу был слышен вой женщин, но очень скоро на смену ему пришли сосредоточеное пыхтение, отдышка, хрипы. Люди, то ли охваченные фанатичной верой, то ли одержимые демонами, кланялись и кланялись, тщетно пытаясь поспеть за мерными ударами. Чужеземец понял, что уже не может остановиться. Он качался в поле мокрых спин и голов, разбитых о камни площади губ и закатившихся глаз. Не было сил продолжать, но не было сил и остановиться. Произошедшее на его глазах ввинчивалось в темя, как зазубренный кованый гвоздь. Чужеземец вспомнил, как отец однажды заставил его прыгать, пока не выучит алфавит — и он на всю жизнь запомнил его. Вероятно, пирамида этим унизительным приёмом вколачивала в головы своей паствы простой посыл: будете бунтовать — зароем вас в землю. Будете помогать бунтовщикам — заклеймим ваши лица и не дадим детей. Перед глазами снова и снова возникала свежевыкопанная яма, измождённые пленники, вопли осуждённых на бездетность девушек. Пирамида снова и снова бросала каватцев перед собой на колени, чтобы они покрепче запомнили урок. Однако, вместе со всем прочим, в памяти укреплялся и тот крик, мольба, требование справедливости, с которым погибали бунтовщики. Пирамида давила и напирала. Нат увидел, как какая-то старуха неподалёку упала замертво, не выдержав бешеного темпа. Линма, сильная и гибкая, экономила силы, а Мика, которому до отдышки ещё было далеко, прытко скакал вверх-вниз, всё кого-то высматривая. Неожиданно он сделал странный жест: сложил руки «домиком» над головой и энергично закивал, вероятно, получив ответ. Это был какой-то знак, и Нат, как ни было ему тяжело, схватил Линму за руку, показал ей на мальчишку. Ещё несколько минут площадь пресмыкалась, а потом пирамида, наконец, отпустила горожан с миром. Ни слова не говоря, Мика шагнул в сторону от семьи, попытался смешаться с толпой, но мать подскочила и цепко схватила его за локоть. — Отпусти! — зашипел мальчишка, брыкаясь. Запыхавшийся, мокрый от пота Нат уже хромал к нему, намереваясь удержать, но Мика, оттолкнув мать, побежал, расталкивая соседей. Линма и Нат, позабыв про девочек, погнались за юношей. Высокий чужеземец видел копну его волос в толпе, указывал женщине направление. Линма, не обращая внимания на ругательства и проклятья, стремительно пробиралась через полную народом площадь следом за сыном. Вырвавшись к устью одной из улиц, Мика побежал прочь от пирамиды, нырнул в переулок, а оттуда выскочил на соседнюю. Наконец, запыхавшиеся преследователи потеряли след юноши. — Пошёл к ней! — зло рыкнула Линма, сжимая кулаки в бессильной ярости. Нат взял её за локоть, потянул назад. — Идём домой. Я голоден и хочу напиться, а когда этот засранец явится, поколочу его. Возвращаясь, они миновали почти полностью опустевшую храмовую площадь. Нат увидел, что на месте казни снова разбирают камни брусчатки и выволакивают на свет грязные обезличенные тела. Палачи деловито отрезали им головы, рабочие грузили их в телеги с высокими бортами и не утруждали себя прикрыть омерзительное зрелище пологом. Глинянные души были уже погублены, и потому никто не церемонился с бренными останками. То, что ещё недавно было живой плотью, стало лишь грязью, до поры сохранившей форму человеческого тела.