Часть 28

Мика топил жаровню, пуская в дело деревянную утварь, привезённую некогда семьёй Джара из бедного квартала. На холодных отсыревших углях истаивала теплом связка суповых ложек, половник, солонка, сломанная ручка плетёной корзинки, которая первой пошла на растопку. В углу капала вода, и Мика дважды подходил напиться к этому скудному источнику. Крошечное окно он заложил досками, чтобы свет жаровни невозможно было увидеть из дома господина Калиба. Все ощущения юноши сосредоточились на том, что передавал ему его слух. Он слышал лай соседских собак, далекий вой одинокой старой суки. По мостовой проходили запоздалые пешеходы, а один раз улицу миновала шумная, не вполне трезвая компания. Порыв ветра донёс зловещую дробь, поступь подкованных сапог — где-то шагал отряд стражей пирамиды. Мике казалось, что он слышит стук сердца и легкое дыхание засыпающих людей, посапывание и похрапывание, плач разбуженого голодом грудного ребёнка. Он слышал топоток паука, чью сеть его рука тщательно выбрала из дальнего угла и оправила в жаровню. Мика ждал — и вместе с ним, казалось, ждал весь мир каватского города, тёмный, грязный, двуличный. Про́клятый. Ожидание длилось долго, но Мика не спешил разочаровываться, не чувствовал досады. Сквозь казавшуюся оглушительной перекличку ночных сверчков юноша слышал мягкое дыхание девушки, которая с трепетом ждала, пока заснут её домочадцы, брат и отец. Быть может, не слухом, но неким другим чутьём Мика уловил шорох жреческого одеяния, скрывшего под собой девичью фигуру. Потом беззвучные шаги, падение невесомых капель росы на землю, снова шелест расшитого зелёными узорами подола, приподнятого на женский манер нежной точёной ручкой. Мика поднялся и отворил дверь, впустив фигуру в одеянии жреца-осеменителя именно в то мгновение, когда она достигла порога. — Ниилона… — Мика прошептал её имя, ласково касаясь большим пальцем щеки возлюбленной. Девушка улыбалась ему открыто, радостно, без капли насмешки или лукавства. — Мика… — она закрыла глаза, коснулась его груди узкой тёплой ладонью и прошептала. — Я слышала, как бьётся твоё сердце. Там, дома, так тихо… Я считала каждый удар. — Наверное, я не знаю такого числа, до которого ты досчитала, — пошутил юноша, подводя возлюбленную к жаровне. Она совсем озябла от осеннего холода и волнений. Старые угли, наконец, занялись, а деревянная солонка прогорела посередине, и, казалось, из отверстия на них то и дело поглядывает чей-то любопытный глаз. Ниилона засмеялась над шуткой и просто так, от радости, от счастья увидеть возлюбленного, которого, казалось, потеряла навсегда. — Зато ты не боишься пауков! — А ты не боишься удирать из дома в место, где этих пауков видимо-невидимо! — Мика тоже смеялся. Теперь, когда Ниилона была с ним, его обострённый слух притупился, но над всеми чувствами восторжествовало обоняние. Юноша чувствовал запах её волос, уложенных двумя сложными косами, её кожи, её дыхания, влажных трав, по которым ступали её ноги. Ниилона порывисто обняла его за плечи, заглянула в глаза, немо вопрошая об успехе или провале его борьбы. — Всё получилось, — он улыбнулся ей воодушевлённо, победно. — Мы спасём тридцать восемь пар, семьдесят шесть человек. В день после первого снега очередь нашей улицы, и они не покалечат ни одного. Мика рассказал ей о том, как они с Натом собирали клещей, как потом он выпустил их в бане, и какая стояла очередь в цирюльню. Ниилона, взбудораженная, вскочила на ноги, но не принялась мерить комнату шагами на манер матери Мики. Девушка сцепила пальцы обеих рук замком и потрясла, выражая восторг перед смелой затеей. — Вы сделали… Совершили… Вы подарили настоящую жизнь всем эти людям! — произнесла она громким шёпотом. Глаза её, обращённые на Мику, светились. Он вспоминал всё новые и новые смешные случаи, связанные с их хитроумным планом, показывал следы клещиных укусов на запястьях и шее. Ниилона искренне пожалела искусанного юношу, вспомнила, как её саму укусил клещ, и как Мика его отцепил. — Я так… Я так сильно хочу помочь вам, помочь всем вам! — вдохновлёно выдохнула девушка, глядя на Мику с неподдельным восхищением. На щеках Ниилоны играл румянец, но она не пыталась кокетничать, захваченная другим чувством. Её поразил дерзкий план заговорщиков, самоотверженность Мики, его смелость и желание изменить Кават, его откровенность перед ней. В широко распахнутых девичьих глазах сменяли друг друга удивление, энтузиазм, восторг и воодушевление. Юноша говорил, говорил и не чувствовал, как бегут минуты: он любил и был любим, и Ниилона, сидевшая бок о бок с ним, также забыла о времени. Она называла Мику отважным, называла его план гениальным, она была с ним всей душой, и искренне радовалась, что тридцати восьми юношам сохранят способность стать настоящими мужьями для своих возлюбленных. И всё же, оглядываясь вокруг и натыкаясь взглядом на многочисленные свидетельства распутной жизни благословлённого господина Джара, Ниилона хмурилась, теребила узкий пояс девичьего платья. — Я надеюсь, что история твоей сестры не повторится, — прошептала девушка. Мика почувствовал, как его локтя коснулись невесомые ледяные пальцы призрака Тиллы. По позвоночнику пробежал знакомый холодок. — Не повторится, — произнёс он убеждённо. — Но ведь, по твоим словам, Джар был прекрасным женихом для Тиллы, — скептически протянула Ниилона. — Почему ты думаешь, что эти ребята, ну… Понимаешь? Как и почему ты выбрал их? Мика поперхнулся, помотал головой. — Я ведь не один из справедливых богов, чтобы выбирать достойных! Мы хотим спасти их всех, кого сможем, понимаешь?! — А почему ты думаешь, что среди них не будет второго Джара? Юноша и девушка помолчали, глядя в огонь жаровни. Ниилона задумчиво закусила тонкую губу, а Мика, порывисто взяв её за руку, торопливо, горячо зашептал: — Мы должны открыть им правду. Понимаешь, я… — Мика смутился, подумав, что сам-то едва ли может много сообщить таким же, как он, каватским юношам. Но посетившая его идея не желала оставаться в тайне. — Я бы мог рассказать им, как живёт твой отец, Ниилона. Он достойный человек, и он многому научил меня своим примером. А ещё Нат… — Мика смутился ещё больше, но сияющие глаза девушки заставили его закончить фразу, — Нат мог бы рассказать о своей прошлой жизни. То, что Нат порой рассказывал ему о своей прошлой жизни, вряд ли годилось в качестве благочестивого наставления вступающим в брак юношам. Мика не знал, насколько пройдоха преувеличивал свои подвиги, но распространялся он о них весьма и весьма смачно. Юноша попытался представить себе, что подумала бы Ниилона, однажды пообщавшись с этим законченным хамом, и не смог. Попросту невозможно было представить такое нежное создание рядом с ходячей кучей дерьма. Но разве Мика — справедливый бог, чтобы решать, что допускать до ушей сверстников, а что нет? — Это правильно, — тихо согласилась с ним девушка, воодушевлённо подаваясь вперёд. — Вы должны рассказать им! — Мы расскажем, — пообещал Мика. — Они не будут считать себя избранными или благословлёнными, а их женщины не оскотинятся. Они, наверное, наступят на триста грабель, но когда-нибудь это должно случиться, иначе… — юноша сглотнул, добавил тихо, но твёрдо. — Иначе мы все погибнем. — А что значит, наступить на грабли? — спросила Ниилона, и Мика снисходительно улыбнулся. Объяснять такие простые вещи образованной девушке было приятно. Дочь благословлённого господина немало понимала в науках, могла на память читать длинные поэмы и умела вести светскую беседу, но никогда не держала в руках грабли. Вскоре Мика и Ниилона заливисто смеялись, пикируясь и дурачась. Парень и девушка, на глазах которых вот-вот должен был обрушиться последний оплот их про́клятого мира, хохотали над шутками друг друга, сидя в покинутом доме, полном призраков. Они едва ли могли рассчитывать ещё на одну встречу: с первым снегом Мика должен был явиться в пирамиду для оскопления, а несколькими днями позже Ниилона выходила замуж. И всё-таки у них была эта мрачная ночь поздней осени, и даже укромный уголок, где их не догадаются искать. Первой очнулась Ниилона, нахмурилась, посмотрела юноше в глаза без улыбки. — Мика, скажи, ты нашёл себе невесту? Я тысячу раз вспоминала наш последний разговор, и… Он отрицательно покачал головой. Улыбка покинула его губы, но отчаяния во взгляде не было. То, что двигало Микой, было сродни несгибаемому стержню, на который всю свою жизнь опирался господин Калиб. Юноша принимал удары судьбы мужественно и с достоинством и всё же… Накрыв её руку своей, Мика снова улыбнулся — на этот раз печально. — Я не соврал твоему отцу, Ниилона. Не мучай себя, ты не виновата. Так устроили справедливые боги — я увидел тебя, и мне не нужна другая. Ниилона отвернулась, сжав изящными ладонями виски, вздрагивая. Подолгу думая о Мике, дочь благословлённого господина тысячу раз убеждала себя, что упрямый юноша давным-давно позабыл свои запальчивые слова. Гордец, глупец… Она не хотела, чтобы его чувства к ней заставили его пойти на такой шаг! Конечно, она желала, чтобы Мика объявил ей о своей помолвке, ведь не собирался же он в самом деле лечь на стальное ложе, зная способ обойти испытание! Когда она снова взглянула на него, он все так же спокойно сидел подле, но в этом спокойствии не было равнодушия. Сын цирюльника из бедного квартала смотрел на неё, как человек, проведший десятки лет в холодной темноте, смотрит на луч тёплого солнца. Свет указал ему путь, но разве схватишь его руками? — Ниилона, — Мика тихо произнёс её имя, и она мучительно вздрогнула. Терзая рукав платья тонкими пальцами, взглянула на него. Юноша облизнул пересохшие губы, снова позвал её по имени и снова замолчал. Она догадалась, о чём он хочет спросить. — С тобой уже сделали то, что моя мать делает с невестами? Ниилона прерывисто вздохнула, густо краснея, отрицательно помотала головой. Отец, собранный и серьёзный, без подробностей рассказал ей, что и почему должен будет сделать их семейный лекарь, но господин Тир должен был нанести им визит лишь двумя днями позднее, а сейчас… Она вскинула на Мику сумасшедшие, распахнутые, бесстрашные глаза. Одновременно вскочив со своих мест, они бросились друг к другу, замерли, почти касаясь носами, но не смея дотронуться один до другого. Мика безмолвно, одними глазами спрашивал возлюбленную, и она так же безмолвно отвечала согласием, позволяя ему совершить с ней то, что предписано делать только в недрах пирамиды. — Да? Ниилона? Да?! — выдохнул Мика, задыхаясь от волнения. Она кивнула, ныряя в его объятия, неловко обвивая шею горячими руками. — Да… Я этого хочу, Мика, — шепнула она ему в самое ухо. — Я хочу быть с тобой, только с тобой. — Тебе будет больно со мной, у тебя пойдёт кровь, — он всё ещё мог остановиться, разжать объятия, если бы она пожелала, но девушка приникала к нему всё теснее. — Я могу убить тебя! Одумайся! — Пусть кровь. Я хочу, чтобы это сделал ты, — глаза Ниилоны, казалось, светились изнутри. — Ты, любимый. — А вдруг всё — ложь?! — испуганно зашептал Мика, сжимая руками её плечи. — Вдруг мы ошибаемся, а пирамида права?! Вдруг ты умрёшь?! — Я хочу принадлежать только тебе или умереть, — решительно выдохнула Ниилона, касаясь его щеки губами. — Если наша любовь не будет угодна справедливым богам, то лучше смерть! Мика в одну минуту позабыл о том, что у Ниилоны есть жених, во имя долга перед которым она отказала ему. По его телу бежали мурашки, горели щёки и потели ладони. Он осознал, что стоящая перед ним девушка, которую он так безнадёжно любит… Невинна. Через день или два морщинистая рука старого лекаря проникнет в её лоно, чтобы лишить Ниилону тонкой плёночки, которая бывает только у девственниц. Но Мика не собирался отдавать ему это сокровище. Взволнованно дыша, он прошептал сбивчиво, с трудом подбирая простые и естественные слова: — Ниилона… Можно я… Можно я тебя… Поцелую? Это было безумие, самое настоящее сумасбродство, сумасшествие, разделённое на двоих. Даже предусмотрительный господин Калиб не заподозрил, что Ниилона способна прийти к Мике в бывший дом Джара. Его слуги подумать не могли, что молодая хозяйка способна переодеться жрецом-осеменителем и ускользнуть из своей комнаты. Изуродованная беседка стонала и скрипела под тугими порывами ветра, там было темно, там жили призраки убитого семейства. Но Ниилона надела мантию своего брата и, никем не узнанная, вышла из дома и проникла в это отталкивающее место ради свидания с любимым. Они не умели целоваться. Мика лишь один раз видел, как гость господина Калиба целовал свою женщину, и теперь никак не мог смекнуть, почему Тысячеликая вылепила людям настолько неудобные лица: нос здорово мешал этому занятию. Ниилона озорно смеялась, но приступы веселья сменялись всепоглощающим смущением, а на смену смущению снова приходило озорство. Юноша, наконец, нашёл способ наверняка добраться до её губ, таких тёплых, таких нежных, так трепетно приоткрытых. Он неловко пощипывал их своими, и она отвечала тем же. Очень скоро эти неумелые прикосновения пробудили могучий древний инстинкт, ясно продиктовавший Мике притиснуть девушку к себе теснее и ближе. Ниилона медленно сомлевала в его руках, закрыв глаза, опиралась на него. Твёрдая ладонь осторожно провела по её спине раз и другой, а потом Мика, взволнованно сглотнув, потянулся пальцами к груди. Целомудренная Ниилона испуганно вскрикнула, вздрогнула всем телом, и юноша торопливо отстранился. — Нет, так не пойдёт, — он старался говорить уверенно, даже деловито, но не смог скрыть бешеного сердцебиения. — Давай присядем куда-нибудь. Мика и помыслить не мог о том, чтобы предложить Ниилоне лечь на постель, в которой испустили дух Джар и его мать, а до того перебывало невесть сколько истосковавшихся по ласке женщин. Они положили на пол свернутую вчетверо рогожку, куцую курточку юноши и тёплую накидку девушки, поверх постелили жреческую мантию. — Ложе, застеленное белым, — заметила Ниилона. — Как в пирамиде во время испытания… — Откуда ты знаешь, как там?! — без задней мысли спросил Мика. Ниилона только пожала плечами. — Рассказывали, — она очень волновалась. — Мика, ты… Ты уже делал это когда-нибудь? Ниилона не вполне отдавала себе отчет в том, о чем спрашивала. Ей было боязно и мучительно стыдно, но и страх, и смущение померкли перед бурей чувств, которые охватили её, когда юноша кивнул. — Да, — он совладал с собой, улыбнулся открыто и снисходительно. — Я делал это много-много раз… Ниилона смотрела на него во все глаза. Мика улыбнулся ещё шире, подмигнул ей, а потом нарочито невинно добавил: — … во сне! Она рассмеялась, позволяя усадить себя на импровизированное брачное ложе. Было холодно, но ни парень, ни девушка, не чувствовали этого. Щёки обоих горели пунцовым огнём, горячие ладони путешествовали по целомудренно закрытым одеждой телам. Мика положил голову Ниилоны себе на плечо, принялся осторожно поглаживать её спину и теплый бок, пока она не перестала вздрагивать. — Мы не будем торопиться, — прошептал он терпеливо, как будто у них впереди были годы для того, чтобы открыть для себя любовь. Ресницы Ниилоны щекотали его шею, и юноша трепетал от нежности, чувствуя это пустяковое, исполненное доверия прикосновение. Мика и не думал быть тем необузданным похотливым дикарём, каким когда-то представлял себя в своих фантазиях. Напротив, эта заминка нужна была ему самому, чтобы собраться с духом, побороть смущение, и теперь он чутко улавливал каждый вздох, каждое движение возлюбленной. Юноша остро чувствовал, как Ниилона беззащитна перед ним, как уязвима, как ей страшно. Она была гораздо слабее его, легче, нежнее. Его руки осторожно накрыли её грудь, бережно сжали, изучая, и Ниилона уже не передёрнулась. Треугольник обнажённой кожи у выреза платья был ничтожно мал, но, между тем, волшебным образом приковывал к себе всё внимание юноши, будоражил воображение. Ниилона прерывисто вздохнула, когда Мика, содрогаясь от осознания своей неслыханной дерзости, расстегнул пуговицу на её вороте. Перехватив обеими руками его запястье, она не противодействовала ему, но направляла жилистую ладонь ниже вдоль ряда обернутых шёлком застёжек. Когда Мика добрался до пояса, ему вспомнился один из советов Ната, которые тот охотно давал юноше раньше. — Подожди, — Мика обнял любимую крепче. Ниилона удивлённо вскинула на него глаза. Она слабо представляла себе предстоящее действо, но точно знала, что мужчину должна заинтересовать часть её тела, обычно скрытая под юбкой. — Подожди, не так быстро… — Нам нужно… — всезнайка-Ниилона хотела было с видом отличницы указать Мике на его ошибку, но он поспешно закрыл ей рот поцелуем. Со второго раза это удалось им гораздо лучше, но, осмелев, они неожиданно прищемили зубами уголок рта юноши. — Извини, — робко пролепетала девушка, и вдруг, неожиданно для себя самой, лизнула его пострадавшую губу. Мика только ахнул в ответ, силясь поймать горячими губами её скользкий язычок. Сомлев, дочка благословлённого господина сама не заметила, как оказалась под ним. Мика развернул её платье, словно обёртку драгоценного подарка, оголив нежную девичью грудь, совсем маленькую, всю усыпанную бежевыми родинками. Юноша пощипывал губами белые упругие холмы, а потом его рот завладел мгновенно затвердевшим розовым соском. Девушка гладила его волосы, то пытаясь оттолкнуть от себя, то прижать ещё крепче. Всё-таки добрый совет от чужеземца оказался не напрасным — подобные ласки действительно распаляли её. Сам Мика бы никогда до такого не догадался. Вот только он не мог примерить на Ниилону ни одно из тех пошлых и грубых прозвищ, которыми за границей Кавата называют части женского тела. Для него она была совершенна, прекрасна в каждой своей чёрточке. — Я хочу тебя всю, понимаешь? — шептал Мика. — Твои волосы, твои глаза, груди… Твои руки… Я люблю тебя, моя смелая, моя отважная девочка. Он принялся целовать её ключицы и шею, жадно вдыхая запах нежной кожи. Ниилона вздыхала и непроизвольно хихикала, когда его прикосновения становились щекотными, и этот смех как нельзя лучше помогал ей расслабиться. Мика чувствовал, как его тело реагирует на близость любимой девушки. Сгорая от желания, он всё-таки был мучительно скован, робок, и опытная женщина, вероятно, подняла бы его на смех. Но Ниилона была невинна, как и он сам. Между влюблёнными не было места насмешкам, недомолвкам, обидам. Неловкие движения, неумелые поцелуи не отталкивали их друг от друга. Мучительно смущаясь, вздрагивая и краснея, они готовились принять дары их запрещенной любви. Смущённая и обескураженная, скованная своим целомудрием Ниилона не знала, чем отвечать на его прикосновения. Вероятно, когда более опытная пара делит постель, мужчина ждёт от своей женщины предварительной ласки — но Мика и без этого был возбуждён дальше некуда. — Ты прекрасна, — Мика сбросил рубашку, прижался к тонкому телу девушки поджарым обнажённым торсом. — Ниилона… Я люблю тебя… Ты так прекрасна… По коже обоих горячими волнами бежали мурашки. Мало-помалу Ниилона освоилась и принялась отвечать на его ласки робкими поглаживаниями. Она касалась его предплечий, клала взмокшие от волнения ладони ему на спину. — Мика… — её теплая рука скользнула по его плечу. Короткий взгляд исподлобья — и юноша снова потянулся губами к её губам, приник щекой к щеке. — Ой, какой ты… Ты такой колючий! Те редкие волоски, которые могли со временем превратиться в окладистую бороду, царапали тонкую кожу девушки. Покачиваясь, Мика поцеловал её очень осторожно, мягко, стараясь касаться одними губами. Они понемногу осваивали эту хитрую науку. Когда Мика прижимал Ниилону к себе, отвердевшая от желания часть его тела упиралась в её самое тайное место, безошибочно находя его сквозь ткань платья. Юноша лелеял и приближал желанный миг, такой невозможный и недостижимый, и всё-таки… Череда пуговиц обрывалась на обтянутой плотным шёлком талии. Мика распутал узелок тонкого девичьего пояса, тихо спросил, придерживая Ниилону под лопатки: — Твоё платье… Как его снять? Тонкая рука расстегнула потайную застёжку на бедре, и девушка скользнула в объятия юноши, распаленная, трепещущая, нагая, как в час рождения — лишь жемчужные серьги мягко и чисто переливались перламутром. Мике потребовалось одно мгновение, чтобы сбросить штаны и предстать перед своей возлюбленной обнажённым. Тлеющая жаровня едва-едва давала свет, но даже в густой полутьме он ясно видел белоснежное тело Ниилоны. Они тесно прижались друг к другу, лёжа обнявшись на белой жреческой мантии. Мика разрывался между смущением и вожделением, отчаянно боялся поторопиться или промедлить. Он едва сдержался, чтобы не выплеснуть семя, когда его напряжённое естество коснулось тела девушки. Снова пришли на помощь непрошенные советы чужеземца: направляя свою плоть рукой, юноша водил твёрдым членом по складкам, обрамлявшим вход в её лоно. Ниилона рвано дышала, обвив руками его шею. Она обещала себе ни в коем случае не вскрикнуть, даже если предстоящее окажется очень болезненным. Мика помедлил ещё немного, дожидаясь, когда проступит вожделенная влага. Наконец, он понял, что желанный миг настал, и Ниилона готова к тому, что должно случиться между ними, и всё-таки спросил, прошептал в самое её ухо: — Сейчас я сделаю это… Ты готова? Да…? — Да… — она вытянулась под ним, закрыв глаза. Мика скользил членом по её промежности, выискивая то самое отверстие, куда ему нужно было проникнуть. Отыскав узкое устье, он осторожно потянул девушку на себя, ахнул, погружаясь в жар и влажную негу. Твёрдое естество втиснулось внутрь девичьего тела, натолкнулось на тонкую преграду. Ниилона сжалась, стиснув зубы, а Мика замер, введя лишь головку члена, выходнул и подался назад. — Тебе больно? Ниилона помотала головой, но он сразу понял, что всё-таки больно. Юноша быстро глянул вниз, однако смятая мантия под их телами была чиста. — Крови пока нет, — Мика часто дышал, отчаянно желая продолжить начатое, и в то же время обмирая от жалости к возлюбленной. Она должна была порваться… И кто же устроил так, чтобы его наслаждение достигалось через её боль?! — Попробуй ещё раз, — тихо и решительно произнесла Ниилона. Мику не нужно было просить дважды. Прижимая к себе девушку, он снова попытался нанизать её на себя, надавил сильнее, и на этот раз почувствовал, как препятствие подаётся под его натиском, растягивается, кольцом охватывает рвущийся внутрь член. Мика чувствовал невыносимо приятную тесноту, обступившую, казалось, со всех сторон, и жар, и нежность. Ниилона терпела, плотно зажмурившись, изо всех сил вцепившись в его плечи. — Расслабься, доверься мне, любимая, — зашептал Мика, целуя её шею. — Уже почти всё… Всё… Она всё-таки вскрикнула, но дело действительно было уже сделано. Мика замер, обеспокоенно всматриваясь в лицо возлюбленной, подался назад, извлёк набухший, жаждущий плоти член, и даже после всего произошедшего Ниилоне было неловко смотреть на его естество. Она зажмурилась, смущённо отвела глаза. Юноша тревожно разглядывал её промежность, ожидая увидеть страшную кровоточащую рану. Крови оказалось всего ничего, может быть, капля или две. Мика порывисто обнял Ниилону, снова привлек к себе и утонул в сиянии её распахнутых глаз, тепле покоренного тела. Он целовал её, податливую, мягкую, и чувствовал… Восторг. Ошеломляющее, всепоглощающее счастье обладания любимой девушкой, неприступной, недоступной, далёкой… И близкой. Родной. Они всё-таки сделали это, справились. Ниилона крупно вздрагивала, прижимаясь горячим, влажным от слёз лицом к груди своего возлюбленного, живая и невредимая, никакое проклятие не могло разлучить их. Она слегка отстранилась, чтобы взглянуть Мике в лицо, и он увидел её робкую улыбку, улыбку-разрешение, улыбку-согласие: ей было уже не больно. Справедливым богам была угодна их любовь — или они сами благословили себя своей любовью? Задыхаясь от счастья, влюблённые снова бросились в объятия друг друга. Между ними больше не существовало границ. В холодной хибаре разом стало тепло, почти жарко. Мике хотелось бесконечно повторять и повторять то, что произошло между ними, и Ниилона отвечала на его нарастающую страсть. Даже если бы впереди у них были века, они бы не отложили свою любовь на потом. Раз за разом вонзаясь в нежное тело возлюбленной, шепча слова любви и лаская молодую женщину, Мика как будто становился ещё голоднее, ещё алчнее, ещё больше жаждал её. По венам волной растеклось горячее тепло, запела от наслаждения каждая мышца, каждая жилка его тела, а душа переполнялась безумным сияющим счастьем, гордостью и азартом. Он почти поверил в то, что время остановилось, и эта ночь любви и счастья будет продолжаться вечно. Если вся жизнь, полная потерь, лишений и потрясений, измена матери с Натом, смерть Тиллы, убийство Джара и его семьи, отвратительная выходка Сиеры, рыбная ловля на реке, клещиная напасть, если всё это служило для того, чтобы они занимались любовью здесь и сейчас… То Мика был рад, что всё это произошло. Всё, и хорошее, и плохое, послужило ступеньками к счастью, исполнилась его самая заветная, самая несбыточная и невозможная мечта. Единение, наслаждение, полёт, ритмичные удары двух молодых сердец, торжество любви, тепло, жар — невозможно было помыслить жизнь без этого. Мика также вспомнил нелепую сказку, в которую верят соотечественники Ната, якобы их великий господь сотворил женщину из ребра мужчины. В ту ночь он понял, что как ни близки они были к правде, а всё же ошибались, и вместе с тем ошибались соотечественники самого Мики, думая, будто бы людей вылепили из глины. И те, и другие не знали правды, но в ту ночь юноша её узнал, понял и замер, сокрушённый величием простой и очевидной истины: мужчина и женщина были всегда. Женщина была землёй — необъятной, тугой и податливой, а мужчина — небом, накрывавшим её сверху, проливавшимся дождём на плодородную почву. Никто не сотворил их, но они сами породили этот мир, когда срослись рёбрами в единое существо. Мика держал в объятиях Ниилону, а она обнимала его, но не только руки прижимали их друг к другу. Сотрясаемые ударами двух сердец, срастались их рёберные клетки, замком сцеплялись бедра, переплетались колени, соединялись пульсирующие жилы. Волны кипящей крови свободно гуляли от него к ней и обратно, обрушивались под грудиной, тягуче отступали, ласково облизывая нутро. Мика шумно дышал, снова и снова вдыхая тот воздух, что выдыхала Ниилона, шепча его имя. Она не стонала, лишь сладко хныкала и прерывисто вздыхала, и почему-то эти нежные звуки делали её ещё желаннее, горячими ключами питали его вожделение. То, что он испытывал, заливая семенем лоно своей возлюбленной, было не просто удовольствием — это было счастьем. Скупые ласки Джара, которые тот расточал за деньги, оказались лишь слабыми отголосками этого счастья, той сметающей все преграды радости объединения с любимым существом. Это и было то самое, что, явившись однажды в холодной тьме храмовых подземелий, свело с ума Линму. Это и была та соль, что ранее придавала вкус пресной жизни Ната. Подлый обман, благодаря которому в черной пирамиде изувечили столько молодых людей, предстал перед Микой во всех своих омерзительных подробностях, но в те часы он об этом не думал. Не думал и о том, что еще недавно мог спокойно сидеть, ходить, дышать и жить, сознавая, что может состариться и никогда не узнать этого счастья. А утром они пришли в храм и соединили свои судьбы, потому что ни один человек не может изжить из сердца того, с кем сросся рёберной клеткой.

***

Нат нашёл Мику в кресле для клиентов. Мужская часть заведения была пуста: наёмный цирюльник приболел, а потому лежал дома под толстым слоем одеял и компрессов, стараясь победить простуду до первого снега. Юноша, румяный и взъерошенный, спал, как младенец. На губах Мики играла такая счастливая и даже придурковатая улыбка, что Нат разом обо всём догадался. Хромая, чужеземец отошёл к двери, за которой Линма колдовала над причёской какой-то не в меру болтливой клиентки. — Эй, старая чертовка! — позвал он её. Линма обернулась, и Нат, растягивая губы в ухмылке, подмигнул ей. — Иди, посмотри на своего сыночка! Извинившись перед посетительницей, женщина отложила ножницы и торопливо прошла в мужскую половину цирюльни. Мика, разбуженный их голосами, потянулся, не переставая улыбаться, закинул руки за голову. На его рубашку и штаны во множестве налипли длинные светлые волосы Ниилоны. Свою куртку он отдал девушке — путь до пирамиды был не короток, а их первое общее утро выдалось морозным. Линма наклонилась, точно хотела обнюхать сына, заглянула в его сияющие глаза. — Она? — прошептала мать, улыбаясь в ответ на его улыбку. Мика медленно кивнул, показал шёлковую ленточку, покрытую ещё не до конца просохшими письменами, которую ему выдал жрец. Вторая такая же была у Ниилоны, и этот архаичный документ закреплял их право сочетаться законным браком с первым снегом. Линма порывисто обняла сына, принялась гладить по голове, по плечам и ключицам, поцеловала в лоб. — Приведи её сюда завтра, — зашипела она. — Нет-нет-нет, лучше сегодня… Мы что-нибудь придумаем, и я сделаю с ней, сам знаешь… Мика покачал головой, обеими руками отстранил мать и снова улыбнулся. — Спасибо, мама, но я уже всё придумал. Линма только всплеснула руками, ласково и горделиво глядя на возмужавшего сына. Нат, ухмыляясь во весь рот, всё же вставил: — Если она к нам не идёт, то мы нагрянем к сватам в гости. Ты пойми, твоей матери не терпится узнать, кто твоя зазноба! Накупим разного сладкого храмового дерьма, какого она любит, познакомимся. Ну, сознавайся, чертёнок, кто она? Мика помахал рукой, словно отгоняя надоедливую муху, устроился поудобнее в кресле и заявил, едва сдерживая смех: — Сделай одолжение, запомни кое-что, — юноша вдохнул побольше воздуха и произнёс, расставляя ударения на каждом слове. — Моя невеста не ест дерьмо!