Часть 30

Вечером Нат, стоя на ступеньках лестницы, ведущей на второй этаж, наблюдал небывалое сборище. Цирюльня была полна молодых людей. Мика не рассчитывал на полную явку, однако, раздираемые страхом и сомнениями, они пришли все — все тридцать семь парней с улицы красильщиков и ещё одноногий Терен, так и не утративший позитивный настрой. Когда юноши стали прибывать, Линма предложила разобрать стену между между мужским и женским залами, и так в скромной цирюльне стало гораздо просторнее. Это не потребовало много времени, но помогло занять делом тех, кто пришёл первыми. Наконец, в наглухо зашторенном помещении стало тихо, и все взоры заметались между хозяйкой, чужеземцем и Микой. Юноши стояли у стен, сидели на полу, на остатках стены, на табуретках и креслах для клиентов. Было очень душно, полутемно, и неозвученный вопрос, повисший в воздухе, беспокоил собравшихся всё больше. Откашлявшись, весь покрытый красными и белыми пятнами Мика выпрямился и объявил негромко, но твёрдо. — Ребята! — он впервые выступал вот так, перед товарищами по несчастью, и в свете тусклой масляной лампы его молодое лицо казалось особенно воодушевлённым, а в глазах было волнение, но была и убеждённость. — Завтра вы все пройдёте испытание. Слова вызвали разочарованные вздохи и пренебрежительное фырканье. Ему не поверили. С тем же успехом можно полагаться на храмовые ленты, где жрецы пишут бесполезные заклинания на удачу. И кому это помогало? — Не верите? — теперь Мика дразнил их. Всё-таки он был на год старше собравшихся. — А помните, что Джар стал благословлённым господином? Испытание можно обойти, и сделать это очень просто. Стало тихо. Нат видел, как разом вытянулись лица женихов. Конечно, они помнили эту прошлогоднюю историю и каждый из них не раз спрашивал себя «А чем я хуже?». Не переглядываясь, тридцать восемь юношей вперились хищными глазами в Мику. Терен, устроившийся в углу со своими костылями, подался вперёд. Им всем было, что терять, и неожиданно разгоревшаяся надежда никого не оставила равнодушным. — Как же? — задира, дравшийся днём с Натом, нарушил затянувшуюся паузу. Мика, который ещё более разволновался, оглянулся на чужеземца, показал на него ладонью. — Посмотрите на Ната. Он дожил до тридцати лет, он много раз был близок с женщинами, и ни одна из-за этого не умерла. Ему отрезали яйца по законам пирамиды, но он не был проклят. Там, за границей Кавата, о проклятии даже не слышали, и он… — А чем докажешь?! — вспылил другой юноша. Собравшиеся глухо зашумели, заворчали. Мика вскинул руки, призывая к молчанию. — Он был со мной, — медленно произнесла Линма, сверкнув горящими глазами. Она тоже стояла на лестнице подле своего любовника, обводя собравшихся внимательным взором. — Я жива, и крови не было. — А может, он благословлённый?! — тонко выкрикнул какой-то мальчишка из толпы одногодок. Версия не была воспринята всерьёз. Никто, знавший Ната, не мог ни на секунду допустить, что перед взором справедливых богов он мог бы быть достойнее кого-то из их родных и соседей. — Заткнитесь! — калека-Терен одёрнул сверстников, которые снова было загудели. — Пусть они скажут! Все разом вспомнили, что их сборище может показаться соглядатаям пирамиды подозрительным. Никто не забыл недавней казни на храмовой площади, и не в их интересах было тратить драгоценное время на пустую перепалку. — Нат, — Мика посторонился, успутая своё место чужеземцу. — Рассказывай! Нат не готовился к этой речи, но в запасе у него было немало солёных колкостей и подначек. Сначала он думал, что поведёт её в стиле: «Я хоть и евнух, а поимел всех ваших невест», посмеётся над каватскими крысёнышами, которые рады вести под венец испорченных девок. Чужеземец глубоко брезговал ими, ублюдками, зачатыми в пирамиде, но вдруг его глазам предстали… Люди. Да-да, не крысёныши и не уродцы, а молодые люди, которым на следующее утро предстояло вступить во взрослую жизнь. Может быть, их происхождение было не таким, каким мог бы гордиться его соотечественник, но ведь люди — не лошади и не собаки, для которых важна родословная. Эти юноши имели не меньше прав на простое человеческое счастье, чем их сверстники, зачатые в самом благопристойном браке. — Слушайте, — Нат потёр виски, почему-то заговорил мягко, доверительно. Пожалуй, даже по-отечески. Сначала он рассказал им правду, почему у невинных девушек идёт кровь во время первого соития. Потрясение, написанное на каждом лице, ранее позабавило бы его, но Нат не смеялся. Он рассказал так же, как они с Линмой и Микой лишили их невест девственной плевы. Самые смелые и самые любопытные начали задавать вопросы. Чужеземец подумал было отшутиться, но осознал, что шутки придётся отложить — большинство парней понятия не имело, как именно происходит таинство и куда нужно совать член. Пришлось начать с самого начала, и вместо готовых уже сорваться с языка непристойностей, Нат отчего-то рассказал им про свою первую ночь с женщиной. Его подруга была уже опытной в таких делах, и совсем молодой тогда чужеземец, хоть и знал в теории, как это происходит, а все равно был поднят на смех из-за своих неловких действий. Потом Нат рассказал больше, и всё без тени насмешки. Он говорил о том, как правильно ласкать девушку, что им нравится, а что нет, как лучше держать её и когда переходить к самому главному. Никто, кроме Мики, не знал, что таинство требует прелюдию, и что это, в общем-то… Удовольствие. Щёки собравшихся багрово горели от прилива крови. То глубоко интимное, что являлось им в смутных сновидениях, обретало ясные образы, обрастало неожиданными подробностями. Устами их собственных родителей пирамида внушила им, что соитие — это мучение, проклятье, и радикальные меры, предпринимаемые оскопителями, нужны для их же безопасности. Однако некий голос, вероятно, голос далёких предков, ясно говорил: это естественное положение вещей. Когда Нат поведал, как и почему у мужчин поднимается член, даже Мике захотелось провалиться под землю от смущения. Слишком откровенно, слишком… И, почему-то, совсем не пошло. Юноша твёрдо решил, что, когда у них с Ниилоной будут дети, он обязательно расскажет им всё именно так: чётко и по делу, без двусмысленных намёков и недомолвок. Среди собравшихся молодых людей нашёлся простачок, который почему-то считал, что внутрь женщины надо запихивать член вместе с яйцами — Нат терпеливо объяснил, что он всё-таки ошибается. Другой задал новый обескураживающий вопрос: «А как от этого появляются дети?», и Нат ответил на него так же открыто и честно. Ему даже пришлось развенчивать нелепый детский миф, якобы Тысячеликая каждую весну даёт жрецам тысячи крошечных глиняных человечков, чтобы те потом вставили их во влагалище каватским женщинам — нашлись парни, которые действительно в это верили. Впрочем, чужеземец не был бы собой, если бы не добавил пару советов, как избежать незапланированной беременности. Ведь покувыркаться с благоверной или просто с подружкой порой хочется просто так, удовольствия ради. Они ведь не осеменители, чтобы клепать детишек направо и налево. Юноши внимали жадно, кто-то даже приоткрыл рот. Дневной задира присвистнул, и в его прищуренных глазах появилось азартное выражение. Калека-Терен мечтательно подпёр щёку кулаком. Здоровяк сын аптекаря кусал губы, собираясь с духом, чтобы задать какой-то неловкий вопрос, и от волнения выстукивал по полу неровную дробь: два коротких удара, пауза, удар, пауза, снова два удара подряд. На лице молоденького паренька, сидевшего на полу в первом ряду, заиграла придурковатая улыбка. — А если я свою не хочу?! — громче, чем следовало бы, выкрикнул парень, примостившийся в изножье кресла для клиентов. Взгляды собравшихся заметались между ним и старшим из ораторов. Автор неоднозначного вопроса, по всей видимости, работал у самого котла с краской. Его руки до локтей были тёмно-синего цвета. — Если мне её не хочется?! — Захочется. Под юбкой они все одинаковые, — авторитетно заявил Нат. Он слегка увлёкся, рассказывая, как однажды на родине дружки напоили его в борделе, а потом сутенёр подсунул ему старуху вместо обещанной сочной красотки. По ходу повествования у присутствующих становилось всё больше вопросов, в частности, что такое бордель, кто такой сутенёр и чем именно занимаются шлюхи. Пришлось направить беседу в другое русло, иначе разбираться во всех этих тонкостях можно было бы до утра. — Ну, это вам пока рано, — примирительно проворчал Нат. — Кому будет интересно, приходите завтра, я расскажу. Парень, не нашедший общий язык с невестой, угрюмо молчал, скрестив на груди свои синие руки. Его скептицизм ничуть не уменьшился после россказней Ната о своих былых похождениях. — Захочешь, — заверил его чужеземец. — Увидишь её голой, под руками почувствуешь и захочешь. — Это ещё не всё, — вмешался Мика, когда дискуссия несколько затянулась. Все взоры снова обратились на него, но он уже не смутился. Пожалуй, они все давно исчерпали заложенный в них запас смущения, и теперь их уже ничто не могло заставить покраснеть ещё больше. — В пирамиде вас попытаются одурачить мороком. Мика поведал юношам то, что узнал от господина Калиба. Чтобы противостоять мороку пирамиды, как утверждал благословлённый господин, нужно перед отправлением в храм выпить стакан масла или до отвала наесться жирной свинины. — Но ведь нам нельзя есть после вечерней молитвы! — встрял какой-то зануда, чей воротник украшали храмовые знаки на удачу. Мика утвердительно кивнул. — Поэтому и нельзя. Пирамида нарочно подстроила всё так, чтобы мы завтра провалили испытание. А мы не провалим, понимаете? Они поняли. По раскрасневшимся лицам забегали робкие улыбки, кто-то, закусив губу, перебирал в памяти свои неясные эротические фантазии. Мика тоже улыбнулся. Он ведь уже распробовал этот мёд, и точно знал, что в храме его будет ждать любимая девушка… Нет. Женщина. Его Ниилона. — И всё же почему они делают это с нами?! — тихо спросил один из юношей, сидевших на полу. Нат переглянулся с Микой. Чужеземец не знал, как ответить на заданный вопрос. Быть может, у отвратительной традиции были некогда рациональные корни, ведь именно Джар, оставшийся с яйцами, разрушил жизнь Тиллы, и всё же… — Они отнимают не только яйца, — вдруг убежденно заговорил Мика. Нат увидел, как по лицам собравшихся блуждают тени сомнений. Если умудрённый жизнью чужеземец мог рассчитывать на некий авторитет, то мальчишка на год старше их самих ещё такой чести не заслужил. — Они разрушают нашу любовь друг к другу, — продолжил Мика, всё больше воодушевляясь. — Там, откуда пришёл Нат, люди верят, что у них единый отец — их великий бог, и все они — братья. А мы друг другу не братья, потому что все мы — ублюдки, — юный оратор кратко объяснил значение этого слова. Лица юношей омрачились, некоторые восприняли данный тезис в штыки. — Нам срать хотелось друг на друга, — говорил юноша, уже не умея остановиться. — Для наших матерей мы ублюдки, плоды насилия, а не любви. Для отцов мы ублюдки, которые никогда не будут на них похожи. Нашим ублюдкам-отцам отрезали яйца, а тех, кого они когда-то любили, принуждают ползать на коленях перед пирамидой, чтобы они рожали ублюдков от осеменителей. Мои сестры — не сестры мне, а я им — не брат, а очередной ублюдок, нажитый в пирамиде. Ты, — Мика указал на того, кто спросил о конечной цели оскопления, — вот на тебя мне глубоко плевать, потому что ты — ублюдок, а если ты женишься на моей сестре, то твои дети-ублюдки не будут моими племянниками. Вы не полюбите детей-ублюдков ваших женщин, никогда не сможете гордиться ими — только презирать и завидовать им. Если в вашем доме случится беда, никто не придёт на помощь. Если с вашей женой случится беда, вам самим будет наплевать на неё после того, как её оттрахают в храме за вас. Пожалуй, Мика несколько перегнул палку. Слушатели неодобрительно загудели, зашептались, но оратор скрестил руки на груди и посмотрел на них свысока. — Да не будь вы все ублюдками, вы бы сломали мне шею за такие слова, — он выдержал паузу, раздосадованно пнул ногой пол. Обескураженные слушатели отводили глаза, прятали лица в ладонях. — Теперь понимаешь? — Мика снова обратился к тому, кто спросил, зачем надо кастрировать юношей. — Они делают это для того, чтобы нами легче было править. Там, наверху, есть власть, деньги, влияние, здоровье и всё, что душе угодно, а нам они не оставили даже любви к собственным жёнам и детям. Если с ними, нашими жёнами и детьми, будут обращаться, как с грязью, нам будет всё равно. Нам будет плевать, какое наследство мы им оставим, а потому у нас можно отбирать что угодно. Ребята! — он всё-таки сбился, сглотнул комок в горле, но заставил себя продолжить. — Вы все помните моего шурина, Джара. Он считал себя избранным и оскотинился, когда ему сохранили яйца. Я убил его вот этими руками, вот этим ножом, — Мика показал своё жалкое оружие, которым, тем не менее, умудрился убить человека. — Я знаю другого благословлённого господина, я служил у него. Господин Калиб ни в чём не похож на Джара. Он всю жизнь любил одну женщину и был ей верен, а за каждого своего ребёнка готов отдать жизнь, не задумываясь. Никто из поколения наших отцов не умеет так любить свою семью и так ненавидеть врагов своей семьи. Это достойный человек, он знает, что значит быть мужчиной, и мы сможем узнать, если завяжем с нашим ублюдочным прошлым! Мы… — юноша сжал кулаки, несколько секунд стоял, стиснув зубы, а потом продолжил тише, доверительнее. — Мы никакие не избранные, но мы и не проклятые. Мы с вами — просто люди, которые не хотят быть скотом. Не позволяйте пирамиде позатыкать вам рты! Завтра, когда всё произойдёт… Не молчите! Вы теперь знаете правду, может, ещё не верите, но вы её уже знаете! Расскажите её парням на улице кожевенников, они идут в пирамиду после вас. И парням на улице литейщиков — они пойдут третьими. Потом… Мика перечислил все улицы в том порядке, который был определён для зимних свадеб. Нат задумчиво смотрел на воодушевленного мальчишку, выносившего в голове настолько едкие идеи. — Мы расскажем, — за всех ответил Терен. — Если сами пройдём испытание. Едва ли Мика знал, чего именно и какими способами он хочет добиться, но ему удалось зацепить собравшихся за живое. Юноши один за другим поднимались на ноги, хлопали Мику и друг друга по плечам, обменивались рукопожатиями с Натом. Перед каждым из них была дверь в новую жизнь, и никто не хотел пускать её коту под хвост. В каватском языке не было слов, которые могли бы описать то, что ждёт впереди, но оно уже ждало их — и нужные слова однажды будут придуманы. — Скоро комендантский час, — напомнил голос Линмы с лестницы. Обернувшись к той, кто обеспечил им завтрашний успех, юноши примолкли, почтительно склонили головы. Женщина царственно кивнула, давая понять, что принимает их благодарность. — А кто хочет, чтобы ему что-то отрезали, пусть идёт в храм, да побыстрее, — не удержался и всё-таки съязвил Нат. — А то священные тигры, того гляди, с голодухи подохнут! Молодые люди, ободренные и переполненные надеждой, принялись по одному расходиться. Те, кому пришлось задержаться, восстановили стену между мужским и женским залами. Нат задумчиво смотрел на тридцать восемь каватских ублюдков, которые, побратавшись, уносили в тревожную ночь опасную правду. За стенами густо валил снег, заметая дорожки следов на крыльце цирюльни.

***

— А ведь мы тоже помрём с голодухи, — заметил Мика, облизывая тарелку. — Некому будет и яйца побрить в сезон! Придётся мне до старости мыть полы в бане! — На наш век хватит. А ты ещё будешь их внукам подстригать во-о-от такенные бороды, — заметил Нат, разглядывая более чем аскетичную порцию у себя в тарелке. Линма, чей ужин был и того ничтожнее, решительно переложила треть сыну в тарелку. Мика запротестовал, но мать погладила его по колену и приказала не спорить. Подумав, Нат тоже отдал Мике часть своей порции. — Держи, братик, — пискнула Бисса, откладывая ему немного из своей тарелки. Младшая сестра последовала её примеру. — Да вы что?! — возмутился юноша. Впрочем, его требовательно заурчавший желудок был совершенно не против добавки. Он плохо пообедал, а предписанный обычаями недолгий пост перед свадьбой принципиально отверг. — Ешь давай, — проворчал Нат. — А не будешь есть, как следует, так у тебя не встанет завтра, чтоб ты знал. — Ешь, — ласково добавила Линма, взъерошив волосы склонившегося над тарелкой Мики. Тот благодарно посмотрел на родных и Ната, в одну минуту слопал всё, что они переложили ему со своих тарелок. — А я не знал, что бороду надо подстригать, — всё не унимался юноша, впервые задумавшийся, что в будущем профессия его семьи сделается бесполезной. — Растёт и растёт себе, как волосы у женщин. — В косы заплетать будешь! — прыснула Жинга, и все засмеялись.

***

После скромного ужина Нат подошёл к Линме со спины, подбоченился и спросил, не особо надеясь на согласие: — Завтра свадьба твоего засранца, а я совсем оброс. Пострижёшь меня в долг, а? Линма удивлённо обернулась. Нат беспечно подмигнул ей, криво усмехнулся. — Да не откажи, сама видишь, в какое пугало я превратился! От него же невеста сбежит, если меня увидит. Вычтешь потом у меня из заработка. — Идём, — Линма деловито махнула ему рукой, шагнула на тёмную лестницу. Нат, хромая, двинулся следом. Он хотел было устроиться в кресле, вокруг которого когда-то хозяйничал Гарел, но Линма прошла мимо, не задерживаясь. Заманив работника в зал для женщин, она стряхнула чужие волоски с видавшего виды полотна и накрыла им плечи чужеземца. Покряхтывая, Нат пытался угнездиться поудобнее в низком кресле. — Ноги выше головы! — пожаловался он. Линма усмехнулась поверх его макушки. — Зато мне удобно, — парировала она, принимаясь за дело. Нат прикрыл глаза, слушая мерное щёлканье ножниц. Линма что-то вполголоса мурлыкала себе под нос, и в какой-то момент он с удивлением осознал, что она молится. Нат никогда не видел, чтобы Линма молилась. Вероятно, в толпе на площади, в храме, под внимательным взглядом жрецов — да, она бормотала знакомые каждому каватцу слова молитвы, выпрашивая у справедливых богов различных благ для себя и своих близких. Сейчас же Линма пела хвалебный гимн Тысячеликой богине, и с каждой строкой голос её становился всё громче, но в нём не было даже малой толики фанатизма и благодарности униженного, но осыпанного скупыми дарами просителя. Женщина пела со страстью, вплетая в ритм хищные вздохи, а, покончив со стрижкой, вдруг пустилась в пляс. Поднявшись с неудобного кресла, Нат замер, поражённый открывшимся зрелищем. Линма двигалась плавно и грациозно, как огромная кошка. Руки, вскинутые над головой, выводили сложные узоры, а их тени, метавшиеся по плечам, казались ещё одной парой чёрных кос. Сильные подвижные бёдра выписывали причудливую восьмёрку, когда Линма гибко наклонялась из стороны в сторону. Нат никогда не знал, что у хозяйки такой звучный, такой многогранный голос. Женщина пела, всё более распаляясь, самозабвенно отдавшись мелодии. От звуков её голоса пробирала дрожь, неспокойно стучало сердце. Линма не просто пела — она колдовала, заклинала кровь, исступлённо звала, как умеют звать самки диких зверей. Неукротимая женственность, скользившая в каждом движении полубезумной, могла бы свести с ума полноценного мужчину, способного на страсть. Плавные движения чередовались с резкими выпадами и бросками. Линма задавала ритм, хлопая в ладоши и ударяя себя по коленям, проводила руками по животу, гладила бёдра, отбивая дробь пятками. Она вся была — пожар, дикая, необузданная стихия. — О, Тысячеликая, — голос Линмы метался по залу, как и она сама, отражался от окон и стен, проникал, должно быть, на улицу. Но ведь в комендантский час не запрещено молиться! — О, справедливы твои дары, о, неизмерима мудрость твоя, о, сладостна любовь, которую ты даришь людям! О, хвала мудрости, с которой воздаёшь каждому по делам и помыслам его, о Тысячеликая! Любивший чисто — да изопьет чистой любви! Любивший обманом — да будет обманут любимым! Любивший безнадёжно — да будет безнадёжно любим! Любивший преданно — да будет преданно любим! Любивший корыстно — да будет корыстно любим! Любивший предательски — да будет предан своей любовью! Хвала тебе, Тысячеликая, хвала от той, что любила! Хвала! А-а-а-а-а! Хва-а-ала! Нат молча смотрел на жену цирюльника, когда-то приютившего его. В тусклом свете лампы — фонарного масла осталось всего ничего — она вдруг показалась ему молодой, совсем юной девушкой, невестой. Линма улыбалась так невинно и чисто, а, когда пришёл момент падать ниц, гибкой лентой опустилась на пол и горячо поцеловала половицы, перекатилась на спину и вдруг счастливо рассмеялась. Работник стоял над ней, глубоко поражённый её талантом. — Я была уличной певицей, — ответила Линма на его немое изумление. — Знаешь, ведь Гарел вытащил меня из совсем безнадежной бедности. Я была сиротой без крыши над головой, ночевала, где придётся, и зарабатывала на жизнь пением. Если бы он на мне не женился, как знать, пережила бы я ту зиму, когда… Она подобралась, встала, подошла к Нату и остановилась прямо перед ним, снизу вверх всматриваясь в его чужеродное лицо, обрамлённое непривычно аккуратной стрижкой. В полутьме хищно горели её притягательные тёмные глаза, чёрные косы спадали на грудь, щекотали плоский живот. Нат ещё с самого первого дня их с Линмой знакомства понимал, отчего юноша по имени Гарел когда-то потерял голову. Сам дьявол вымазал эту женщину мёдом. — А ведь его родители были против нашей свадьбы, — горячо зашептала Линма, словно у неё снова похитили голос. — Его семья была из состоятельных, мать даже по праздникам серебро носила… А я босая ходила, когда мы познакомились. Гарел по ночам выгребные ямы чистил, чтобы денег скопить и подарить мне туфли. Он был гордец, не хотел просить у отца и матери. Нат молчал, всё ещё находясь под впечатлением от увиденного и услышанного. Линма принялась подметать с пола остриженные волосы, но каждое её движение было таким же точным и грациозным, как в танце. Чужеземец впервые задумался, что и она когда-то была чиста. Вот только злой гений пирамиды посмеялся над любовью, обратил ни в чём не повинного юношу в скопца, а девушку лишил рассудка и сделал ведьмой. — Мы думали, — продолжила женщина, — что справедливые боги благословят наш союз. Последний год я пела для него, пела о нём, и… Он слушал только меня, думал лишь обо мне, и в мыслях мы тысячу раз были вместе. Последнюю ночь перед свадьбой я провела здесь, с ним, тайком от всех, и он так сильно хотел меня, но удержался… Боялся, что я умру. Я была готова рискнуть, но Гарел сказал «Нет». Сказал, моя жизнь важнее, а знали бы мы тогда… О, боги, как мы любили друг друга! Как… — её ладонь сжала в кулак конец широкого пояса. Линма уронила свою горделивую голову, разом поникла, заледенела и побледнела, вспомнив подробности того страшного дня — дня их с Гарелом свадьбы. Продолжила глухим, отстранённым голосом. — Пока его готовили к оскоплению, меня изнасиловали жрецы, и один мясник, он… Он сказал, если я сама лягу под него, Гарелу будет не так больно, — Линма схватила ртом воздух, содрогаясь. — Гарел так громко кричал, и крови было много… А тот мясник мне и говорит: «подержи его за член, чтобы мне было удобнее резать», — женщина помотала головой, тщетно пытаясь отогнать воспоминание. — Когда всё закончилось, мы вышли из храма, и тогда его мать… Тогда она сказала мне, что это всё случилось по моей вине. Сказала, это я виновата в том, что его изувечили, что боги наказали нас за мой голос и мои песни, и я… — она медленно подняла на Ната затравленные глаза, вся мокрая от пота, нагая душой и мучительно-беззащитная после своего признания. — Я не пела все эти годы. Мой Гарел… Он не верил своей матери, он столько раз просил меня петь для него, но я… Гарел так и не узнал… У неё перехватило дыхание. Нат понял, что не выдержит её слёз — не сейчас, не накануне их безумной затеи. Произнёс смущённо: — Мика похож на него. Внешне, я имею в виду. Думаю, ты понесла от Гарела в храме во время таинства. Линма улыбнулась. Она снова была собой — сильной, горячей, немолодой, но полной страсти и чёрного безумия. — Поэтому я сейчас и пела хвалу Тысячеликой, — она вдруг обняла Ната, страстно приникла к нему всем телом и зашипела ему на ухо. — Не боги, а люди изувечили нас. Боги… Я зря хулила богов все эти годы, любимый, зря! Справедливые боги благословили наш союз, подарив нам Мику, нашего сына, нашего мальчика! Никому из наших одногодок не повезло так, как нам! Я понесла от тебя, а не от жрецов и не от мясника! Наша любовь была угодна Тысячеликой, о, боги, как мы любили друг друга… Мы и стали благословлённой парой, Гарел… Боги благословили нас за нашу любовь, как смогли… Ты помнишь? — полубезумная, она спрятала лицо у мужчины на груди, цепляясь за свои грёзы, — помнишь, мы вот так же стояли здесь ночью перед свадьбой? Была молодость и была любовь… Ты сказал мне, что у тебя… Хорошее предчувствие. Ты помнишь? Ты сказал тогда, что ради нашей любви случится чудо, потому что любовь… Настоящая. И чудо случилось… Всё-таки случилось! — Линма, — чужеземец крепко прижал её к себе. Он ещё не разучился обнимать женщину, и отблеск ласки, предназначенной для другого, обогрел его. — Скажи, Линма, та история, которую Мика всё вспоминает, мол, ты какой-то важной шишке отказала, не пошла в наложницы — это правда? — Нет, не правда, — она тихонько рассмеялась. — Неправда… А ты поверил, дурачок. Я соврала. Ты ведь был ревнивый, боялся меня упустить, дрался за меня, кулаки заживать не успевали… Мне тогда захотелось над тобой пошутить. Поверил… — Спой ещё что-нибудь, — попросил Нат, поглаживая её по спине. Линма, чью улыбку он ощущал сквозь ткань рубашки, отрицательно помотала головой. — Нет, Гарел, завтра… Завтра, любимый… Завтра свадьба нашего сына, и он будет счастлив за всех нас, за тебя и за меня, и мы все будем петь, весь город, а я буду петь громче всех! О, как я буду петь завтра! Ты помнишь… — Линма, закрыв глаза, обхватила руками грубые щёки Ната, — помнишь, мы мечтали, что, когда всё кончится, я спою для тебя ту песню, которая всегда нравилась тебе? Ты помнишь, ту глупую песенку про обновочки? Помнишь, я обещала петь её каждую ночь так громко, как только смогу? Она шептала, касаясь его губ своими, и её полубезумный бред был полон страсти — неразделённой, полнокровной и хищной. Украденной когда-то страсти. Нат, признаться, ждал подобного. Он хорошо изучил хозяйку этого дома, а потому, стоило Линме замолчать, чтобы отдышаться, напомнил. — Меня зовут Нат. Но, раз ты стригла Гарела, так для меня стрижка бесплатная, верно я понимаю? Линма неохотно очнулась от своих грёз наяву, улыбнулась грустно, тоскливо. Сдержано погладила Ната по плечу. — Нат, да что там, я и тебя бесплатно постригу. Иди… Иди спать, я тоже скоро приду, только… Она порывисто метнулась к двери, соединявшей мужской и женский залы цирюльни, подошла к креслу для клиентов-мужчин и приникла к нему, уткнулась в обивку носом. Нат хотел было задержаться, сказать что-то ещё, но Линма одним движением руки остановила его и указала на лестницу. Чужеземец постоял в темноте, слушая её шепот и всхлипывания, а потом решительно подошёл сзади и накрыл ладонями отощавшие плечи, потянул на себя. — Что? Нет! — Линма попыталась стряхнуть его руки, но мужчина крепко притиснул её к себе, оторвал горячее тело от кресла. Нат не проронил ни слова, лишь властно и терпеливо удерживал женщину, пока она не перестала вырываться и вздрагивать. Бёдра прижимались к бёдрам, Линма инстинктивно поводила тазом, словно выискивала между его ног возбуждённый член, хоть и знала, слишком хорошо знала, что это бесполезно. Не объясняя ничего ни ей, ни себе, Нат высвободил руку и закатал подол её платья. Он остро запомнил скользкую горячую влагу на своих пальцах, её вкус на языке, дрожь сильного женского тела и едва сдерживаемое рычание, постепенно переходящее в прерывистые вздохи, тонкие, нежные, почти жалобные всхлипы. Чужеземец впервые в жизни ощущал чувство такой всепоглощающей щедрости, когда хотелось дарить удовольствие, и ему было наплевать, получит ли он что-то взамен. Нат по капле поил Линму тем, что по праву должно было принадлежать ей — или, напротив, по капле выпускал наружу то огромное, нежное и ласковое, что, скопившись внутри неё за прошедшие годы, прогоркло и отравило ей рассудок. Он долго ласкал её руками и языком, уложив на пол в том месте, где когда-то взял. Ведомый новым, незнакомым прежде чувством, Нат не мучился горечью, не вспоминал о своей утрате. Ему хотелось довести эту женщину до пика наслаждения, вырвать из непрерывного мучительного забытья и сделать своей. Достаточно, довольно. Она доказала свою преданность мертвецу, но её жизнь ещё не кончена — нужны были только силы и немного тепла. Линма слабо возилась, временами замирала под ласками, вздрагивала, но не противилась, тянулась к нему. Нат раз за разом чувствовал, как каждая мышца её тела сжимается, чтобы здесь же расслабиться, как женщина плавится под его руками, и готов был обратить для неё в удовольствие все минуты, на которые только хватит этой тревожной ночи. В её губах был яд, как в ране, оставленной змеиными зубами — Нат высосал его до последней капли. — Тепло… — едва слышно прошептала Линма, благодарно обнимая его плечи, — за окном снег, а мне… Так тепло… — Чщщщщ… — Нат поглаживал и тормощил её низ, касаясь осторожно, как мог нежно. Она вся была в его власти, мурлыкала и ластилась к нему, получая такую желанную разрядку. Только молодые могут быть наивны. И Нат, и Линма хорошо понимали, что кончится ночь, и вернётся цинизм, и позабудется мимолётная искренность. Перед рассветом Нат на руках занёс разомлевшую, обмякшую женщину на второй этаж. Девочки спали, и спал так чутко стороживший, но проворонивший-таки мать Мика. Мужчина ступал очень осторожно, чтобы не разбудить их. Оставалось ещё немного времени до утра, но разлучаться не хотелось. Проскользнув в свой закуток, перегородками отделённый от кухни и постели младшей из дочерей, Линма протянула руку к Нату, зовя его лечь вместе с ней на узкое ложе. Отрицательно качая головой, он поймал на себе взгляд ясных, непривычно спокойных глаз. Ему тоже было тепло. Всё самое плохое уже осталось позади. У них обоих в запасе ещё половина жизни и, быть может… Да чем чёрт не шутит!