О Ниилоне и господине Калибе

Ниилона возвращалась домой, не спеша и не оглядываясь вокруг. В такт ходьбе покачивались кончики косичек, светлая юбка подметала камни мостовой. Поверх тёплой накидки, отороченной мехом, молодая женщина была укрыта курткой Мики, и этот элемент её костюма говорил о её новом статусе не менее красноречиво, чем широкий пояс, положенный замужним женщинам. В самом начале улицы, мощёной белым мрамором, её встретили слуги отца. Увидев молодую хозяйку, лакей и один из охранников бросились к ней, немедленно встали с обеих сторон, как конвой. От их глаз не укрылась ни одна деталь, и вытянувшиеся лица выражали и страх, и потрясение. Она поприветствовала обоих мягкой улыбкой, удесятерившей их смятение. — Госпожа, — голос лакея дрогнул, когда Ниилона обратила на него совершенно ясный, сияющий счастьем взор, — Ваш отец… Ниилона закрыла глаза. Отец… Она должна скорее вернуться и объясниться. Отец ищет её, рассылает слуг и не находит себе места. Всё уже решено, пути назад нет — теперь она принадлежит Мике, и их любовь не даст ей пойти на понятную. Но поймет ли отец? Слишком ли строго осудит? Господин Калиб ждал её у самых ворот. Увидев дочь, он поспешно вышел на улицу, одним взглядом отогнал слуг — те поспешно отбежали от неё. Отступница посмотрела отцу прямо в лицо, не пытаясь ни улыбнуться, ни оправдаться, ни соврать — она пришла, и больше ей было нечего сообщить. Господин Калиб решительно взял её за локоть, повёл в дом. Он привёл Ниилону в свои покои, тщательно запер дверь. Она почти никогда не бывала в этой части дома. Помнится, когда-то в детстве её напугала ночная гроза — тогда она прибежала к отцу в слезах, и он, разбуженный, долго-долго утешал свою маленькую девочку и позволил ей спрятаться в его комнате, пока не начало светать. Ниилона остро помнила, как прятала заплаканное лицо у него на груди, как широкие ладони отца похлопывали её по спине, и дрожал огонёк свечи. После, каждый раз, стоило раздаться раскатам грома, господин Калиб немедленно приходил к ней и был рядом. Даже когда она выросла и перестала бояться грозы, в ненастные ночи отец приходил к её узкой девичьей постели, садился у изголовья и держал её за руку. Только один раз он опоздал защитить её от этой стихии — тогда-то и подоспел Мика. Ниилона ждала вопросов и обвинений, но отец молчал. Она не посмела заговорить первой. Безмятежное спокойствие, которым было наполнено её утро, таяло, как горсть снега у жарко растопленного камина. Поняв, что не дождётся от дочери каких-либо объяснений, господин Калиб решительно подвёл Ниилону к широкому креслу и, едва сдерживая эмоции, принялся расстёгивать деревянные пуговицы на куртке Мики. — Нет! — пискнула она, инстинктивно закрываясь руками. Отец посмотрел на неё тревожно и выразительно, и в его взгляде она прочитала нарастающую ярость. В первый момент ей показалось, что эта ярость направлена на неё, но нет. Объектом этого чувства не была Ниилона. — Я должен посмотреть, — непреложным тоном объявил господин Калиб. Ниилона уронила руки вдоль тела, позволила снять с себя сначала куртку, потом накидку. К платью была приколота тонкая храмовая ленточка, на которой жрец убористым почерком написал её имя и имя Мики менее часа назад, но благословлённый господин не уделил этому внимания. На что именно отец хотел посмотреть было для неё не ясно, но молодая женщина оказалась полностью беззащитна перед ним. Неужели, обретя любовь, она навсегда потеряла доверие отца?! Ведь она сбежала из дома для того, чтобы совершить самое страшное преступление, на которое только способна невеста, и отец… Не принимает её назад. Он не открыл перед ней своё большое могучее сердце, и она навсегда утратила его. Горечь тяжёлой чёрной каплей отравила это чудесное утро после ночи любви и счастья. Ниилона покачнулась, уронила белокурую голову. Мир, созданный справедливыми богами, жесток — ей пришлось выбирать между отцом и возлюбленным. Это тоже игра с нулевой суммой. Господин Калиб взял лицо дочери в ладони, смерил тяжёлым взглядом и отвёл в сторону её косы, открывая шею. Ниилона поёжилась. Руки отца расшнуровали ворот, он слегка приоткрыл его, осматривая точёную шею. Обмирая от страха и горечи, разом сникнув от осознания своей потери, Ниилона позволила ему вертеть себя в руках так и эдак, не воспротивилась, когда господин Калиб расстегнул её платье. Это было недопустимо, разумеется, он не должен был видеть её наготу, лишь женщины могли… Но он смотрел, то и дело до скрипа стискивая зубы. На его сосредоточенном лице сменяли друг друга ревность, потрясение, облегчение, ярость, страх, снова облегчение и снова ярость. Наконец, Ниилона поняла, что именно ищет отец и зачем устроил этот нескромный досмотр. Господин Калиб, постаревший на десяток лет за это утро, читал следы их с Микой близости на теле своей дочери. Он отыскал бледный, едва заметный синячок на её шее, который Мика ненароком оставил своими губами, потом другой — на запястье. Небольшие нежные груди ещё помнили робкие и не слишком робкие прикосновения, а один раз Мика, заигравшись, укусил розовый сосок, и он казался слегка припухшим. В длинных светлых волосах запутались чужие, короткие, чёрные. Кожа за правой коленкой слегка покраснела — это Мика в порыве страсти подхватил её ногу, нанизывая на себя. Господин Калиб бесконечно долго осматривал запястья, плечи и бёдра Ниилоны, то и дело останавливаясь и размышляя. Он как будто складывал в уме четырёхзначные числа и, приходя к каким-то выводам, продолжал осмотр. — Зачем это? — Ниилона впервые заговорила, и слова прозвучали неожиданно резко. С вызовом. Отец поднял на неё измученные глаза. Ему было мучительно неприятно, тяжело и стыдно осматривать её, как подозрительный кусок мяса, принесённый с рынка, но он не мог доверить это служанке. Никому не мог. — Я должен был увидеть, что он не принудил тебя силой, — отец протянул ей платье, наконец, отвернулся и позволил одеться. — Он не принудил, — тихо и твёрдо подтвердила Ниилона. В самом деле, те легкие синяки, оставленные лаской, никак не могли сойти за следы побоев. Господин Калиб мог быть уверен в одном: его дочь не похитили, не заманили в западню и не изнасиловали. Одевшись, Ниилона молча встала посреди комнаты. Отец не оборачивался, так и стоял спиной к ней, скрестив руки на груди. Проходили минута за минутой, и давящая тишина мучила молодую женщину, а ещё больше мучили неизвестность и ожидание беды. Что же, он… Может быть, он прямо сейчас выгонит её из дома? Или, напротив, посадит под замок? Или… — Ты стала женщиной, — в голосе отца была строгость, и только. Ни холода, ни тепла. Он как будто спрашивал у неё урок. Ниилона кивнула, хотя господин Калиб так и не обернулся в её сторону. Они помолчали ещё немного, и он продолжил. — Сегодня тебе потребуются все твои знания, Ниилона. Ты много готовилась к тому, что станешь взрослой… Ничего не забудь. Отец всё-таки обернулся. Теперь он был собраным и серьёзным, как перед важным выступлением в совете. Ниилона удивилась. Растерянная, дрожащая, она ещё больше испугалась этой странной перемене. Знания… Но какие?! — Скоро сюда придёт твой бывший жених, — господин Калиб говорил официально, по-деловому. — Я надеюсь, у тебя есть, что ему сказать? — Когда?! — пролепетала Ниилона. Она бросила торопливый взгляд в окно, подспудно ожидая увидеть, как оскорбленный ею юноша идёт по аллее к дому. — Не больше, чем через час, — хладнокровно сообщил отец. Ниилона постояла в растерянности еще несколько мгновений, потом воровато осмотрелась в поисках зеркала. Оно обнаружилось на своём неизменном месте — перед резным туалетным столиком, где когда-то прихорашивалась её мать. Из обрамленного серебрянной рамой зазеркалья на неё смотрела растерянная девица в мятом светлом платье, с двумя простыми растрепанными косичками, неумытая, со следами бессонной ночи на бледном лице. — Мне нужно помыться и переодеться, — Ниилона почти справилась со страхом и всё же бросила просительный взгляд на отца, как бы спрашивая «Можно?». Господин Калиб кивнул, разрешая. Молодая женщина подняла с кресла свою накидку и куртку Мики. Отец вскинул подбородок, и Ниилона вздрогнула от того, какая грозная буря чувств пронеслась по его лицу. Однако, в следующее мгновение в её душе возобладало что-то новое, яростное и первобытное. Ей показалось, что господин Калиб сейчас отдаст приказ разыскать Мику и… А если он велит слугам убить его?! — Отец! — она враждебно сверкнула глазами. — Ты… — После, Ниилона, — строго одёрнул он её, — мы поговорим после. Иди. Она вышла и, минуя знакомые с детства коридоры, проследовала в свою комнату. Слуги смотрели на неё: кто-то со страхом, кто-то сочувственно, кто-то даже злорадно. Ниилона попыталась вернуть себе то счастливое спокойствие, с которым проделала путь от пирамиды до дома, но ничего не вышло. Тогда молодая женщина заморозила на своём лице надменное выражение и, выцепив из выстроившихся шеренгой слуг двух женщин, хотела было велеть им привести себя в порядок, однако… — Помогите мне, пожалуйста, — кротко попросила она со своей обычной улыбкой.

***

Несостоявшиеся сваты нагрянули большой возмущённой толпой. Привратник, который должен был доложить, едва обгонял разъярённого тучного мужчину, широко шагавшего к крыльцу. Толстяк оттолкнул руки лакея, который хотел деликатно снять с его плеч отороченный мехом плащ, и вместо приветствия хозяину дома глухо прорычал лишь два слова: — Где она?! Ниилона, безукоризненно одетая и причесанная, стояла в одном ряду с господином Калибом. Пылающий ненавистью взор толстяка упёрся в молодую женщину, и ей потребовалась вся сила духа, чтобы не попятиться. Шумная злая толпа прибывала и прибывала. Следом за толстяком, по всей видимости, главой семьи, явился еще какой-то родственник, явно никак не годившийся Ниилоне в мужья по возрасту. Вошли также несколько женщин и две старухи, одна другой крикливее. Подметая мозаичный пол белыми мантиями, появились двое жрецов, очевидно, также находившихся в родстве с тучным мужчиной. Наконец, на порог взбежали несколько юношей, и по ошарашенному выражению лица одного из них Ниилона догадалась, что это и есть тот самый бессовестно обманутый ею жених. Двое его братьев, по всей видимости, или погодки, или дети разных матерей, держались подле него. Ниилоне казалось, что между ней и разъярёнными несостоявшимися родственниками обрастает инеем ледяная стена. Ожидая продолжения отвратительной сцены, Ниилона отстранённо подумала, было бы ей легче, если бы Мика стоял рядом и держал её за руку. Пожалуй, и да, и нет. Когда галдящая толпа заполонила просторный зал, господин Калиб поднял руку, призывая к тишине. Он не мог отпустить реплику, так как на его приветствие не ответили, и вместо него сразу заговорила дочь. — Перед кем из вас я виновата? — она обращалась к троице юношей, хотя сразу безошибочно угадала ответ на свой вопрос. О, сколько раз она представляла ранее, каков из себя её будущий жених. Отец знал его в лицо, и кое-кто из слуг знал, но Ниилоне всегда было мало тех крупинок сведений, что доходили до неё. В детстве маленькая Ниилона, бывало, воображала, что её суженый так же, как она сама, лишён общества сверстников и не может найти себе товарища для игр. Ей казалось, что где-то существует мальчик, который так же одиноко покачивается на качелях, рассматривает облака над садом и — неслыханная дерзость — тайком берёт сладости с кухни до обеда. Став старше, Ниилона получила возможность общаться с гостями отца, и молодые женщины очень быстро сообщили ей такое, что она не могла увидеть в самом страшном кошмаре: будущий муж может не полюбить супругу. Разбитная и улыбчивая красавица, дружелюбная, сразу ставшая для молодой девушки искренней подругой, не раз плакала у неё на плече — она не была любима. Узнав об этой чудовищной возможности, Ниилона, помнится, сама плакала всю ночь напролёт. Отец утешал, как мог, говорил, что любил их с Эвером мать, но он был один, а тех, кому не посчастливилось узнать любовь, оказалось куда больше. И ведь мало печали, что может не полюбить муж! Могут также не полюбить свёкор со свекровью, а ещё в доме каждую зиму будут появляться новые жены, и надо будет уметь и угодить всем, и не позволить никому себя обидеть. Тогда подросшая Ниилона решила бесповоротно, что она станет самой лучшей. Мятежная мечта, умноженная на главный лозунг молодости: всё или ничего. Переплетая косы, оправляя рукава светлого платья, глотая скучные книги и упражняясь в искусстве беседы, Ниилона мечтала, как, покорённый её красотой и умом молодой муж отвергнет других жён, как это сделал её отец. Она желала быть одной, одной-единственной, единственно любимой. Ниилона хотела занять в сердце будущего супруга то же место, какое занимала её мать в сердце господина Калиба. Усердие, с которым она принялась учиться, не укрылось ни от отца, ни от слуг. Первый умилённо хвалил свою умницу-дочку, а вот слуги, особенно женщины, относились скептически. Ниилона подслушала как-то разговор, где старая кухарка, вздыхая, говорила: будет умная девушка, ему подавай пустоголовую, будет светлая, ему подавай чернявую… Что ж. Ниилона была уверена, что действительно умная девушка может, если это потребуется, временами изображать глупышку. Волосы… Да трудно ли перекрасить их? Лишь бы хватило проницательности, чтобы угадать желание мужчины, а остальное приложится, рассуждала она тогда. А потом… Потом появился Мика, который влюбился в неё, в неё-настоящую, так искренне, и не мог предложить ей ничего кроме одного: чтобы она была для него одной-единственной. О, если бы её суженный сказал ей подобные слова, она никогда бы не посмотрела на другого. Но суженый за все эти годы ни разу не навестил её и даже не передал письма — но ведь жениху и невесте вовсе не запрещено переписываться, разве что начать должен был он, а не она. И вот, он стоял перед ней: бледный, растерянный, словно только что узнавший о её измене. Ниилона разглядывала его холодно, но не враждебно. Высокий, даже несколько непропорционально высокий лоб, потные широкие ладони, чахлая грудь и неожиданно широкие бёдра — последнее, видимо, досталось в наследство от отца. И это он-то был героем её снов, её фантазий, всесильным повелителем, которому она так хотела во всём угождать?! Это ради его прихоти она, бывало, проливала горючие слёзы над нотной грамотой?! Мика — её Мика — был выше, и, как показалось Ниилоне, сильнее. Губы бывшего жениха обиженно вздрагивали, словно ему хотелось заплакать. Усилием воли отогнав мысли о Мике, Ниилона медленно подошла к юноше, непринуждённо встала на колени, поцеловала мозаичный пол и негромко сказала: — Извини. — Что?! — взревел несостоявшийся свёкор. Ниилоне показалось, что он прямо сейчас бросится на неё и раздавит всей своей тушей. Больше всего на свете хотелось убежать и спрятаться, но она не позволила себе даже зажмуриться. — И это всё?! Это — всё?! — Нет, не всё, — кротко, но без насмешки ответила молодая женщина. Поднявшись, она поцеловала пол перед отцом бывшего жениха и проронила также тихо и спокойно: — Извините. Повисла напряжённая тишина. Поднимаясь, Ниилона обвела глазами собравшихся, безукоризненно-вежливо обратилась к группе женщин, перешептывавшихся чуть поодаль. — Кто из вас мать этого юноши? — она указала рукой на потрясённого парня, и он попятился, как будто в её пальцах был клинок. — У него нет матери, — тихо подсказал господин Калиб за спиной Ниилоны. Закрыв глаза, молодая женщина сцепила ладони, и, прочитав короткую заупокойную молитву, в третий раз опустилась на пол и поцеловала полированные осколки смальты. — Извините, — произнесла Ниилона. Поднявшись, она открыла глаза и обвела обомлевшую от такой наглости толпу. — Ты хоть понимаешь, что натворила?! Ты хоть знаешь, что первый снег может выпасть даже завтра?! — заорал глава обиженного семейства. Ниилона молча смотрела ему прямо в глаза. Да, она знала. Но так был устроен замкнутый каватский мир, в котором было два образца абсолютной жестокости: сердце женщины, полюбившей другого, и пирамида. О, да. Этот мир был устроен так. — Что ты молчишь?! — напирал отец бывшего жениха. «А что же молчит мой суженый?» — отстранённо подумала Ниилона, но вместо этого сказала: — Что Вы хотите услышать от меня? — Имя!!! — заревел мужчина, став похожим на огромного взбесившегося быка. Ниилоне против воли подумалось о летней мистерии. — Имя этого выблядка, с которым ты была в пирамиде сегодня!!! Я сверну шею этому сучёнку, который уговорил тебя лечь под него!!! Говори!!! — Этого я не скажу, — холодно объявила молодая женщина, прилагая все усилия, чтобы не измениться в лице, не пригнуться. На неё смотрели, и каждая пара глаз придирчиво оценивала и складку её губ, и осанку, и жесты. — Что-то ещё? — Да как ты только посмела?! — отец бывшего жениха грозно навис над низкорослой Ниилоной. Она выдержала небольшую паузу, глянула на казавшегося немым парня и заговорила неторопливо: — Тысячеликая не одарила меня любовью к Вашему сыну. Если бы мы пошли с ним в пирамиду, справедливые боги не позволили бы нам пройти испытание. Ведь их обмануть… — она обвела глазами зал, намекая собравшимся на правду об испытании, — ведь богов обмануть невозможно. Испытание проходят только те, кто истинно любит друг друга. — Ты ещё и богов приплела?! — завопил глава рассерженной семьи. — Ты?! — И Тысячеликая стала женой однажды, — проронила Ниилона в ответ. — Тысячеликая вышла замуж не за того, кому была обещана. — В отместку дух, которому она обещала себя и не дала, наслал проклятие на род людей, которых она вылепила, — впервые подал голос бледный юноша, бывший жених. Ниилона перевела на него взгляд, оценивая: угрожает? На смятенном лице была написана ненависть, но ненависть бессильная. — Тысячеликая не побоялась, и я не боюсь. — заявила она в ответ и поняла, что разговор вышел из-под контроля. Родственники отвергнутого жениха разом заголосили. Мужчины, рыча, выкрикивали проклятья, и больше всех бесновался несостоявшийся свёкор. Наконец, слово было сказано: — Шлюха!!! — выкрикнул глава семейства, брызжа слюной. Тут Ниилона уже ничего не смогла бы возразить, но именно в этот момент господин Калиб решил вмешаться. Его мощный низкий голос разом перекрыл невыносимый галдёж, воцарившийся в его спокойном и тихом доме. — Убирайся вон! — рявкнул отец, вставая между дочерью и разъярённым мужчиной. — Я никому не позволю оскорблять мою дочь! — Оскорблять?! — зашипел тот. — Нет такого слова, которое было бы достаточно грязным для неё! Плебейская подстилка! Из-за неё моему сыну отрежут яйца! — А что же он сам молчит? — господин Калиб наградил юношу таким взглядом, что тот снова попятился, споткнулся и сел на пол. Ниилона увидела, как рука его отца дернулась к посеребрённой рукояти кинжала, положенного всем благословлённым господам. Мгновение — и хозяин особняка перехватил его запястье, всем телом толкнул и поддал коленом в живот. Толстяк потерял равновесие, и господин Калиб схватил его за воротник, тесня к выходу. — Пошёл вон! И вы все тоже! И ты, — он пинком поднял бывшего жениха Ниилоны на ноги, — и ты проваливай! Пинка или подзатыльника от хозяина особняка не удостоились только женщины и жрецы. Две старухи бросились к багровому от ярости толстяку, увещевая его воздержаться от кровопролития. Господин Калиб стоял на пороге, воинственно глядя на отвергнутых сватов. Его посеребрённый клинок был наполовину обнажён. В какой-то момент Ниилоне показалось, что кровопролитие уже неизбежно, и она успела до смерти испугаться за жизнь отца, но тут несостоявшийся свёкор схватился за сердце, зашелся хрипом. — Ему нужен врач! Ему нужен покой! — кричали женщины, вертя головами так отчаянно, что их хитроумные модные причёски рассыпались на локоны. — Не в моём доме, — отрезал господин Калиб, но всё-таки кликнул слуг и распорядился принести носилки. Грузное тело водрузили на них, понесли к воротам, где семью ожидали крытые зимние коляски. Следом озабоченной вереницей поплелись родные и близкие, и ушел отвергнутый жених. Ниилона не смогла заставить себя выйти на крыльцо, чтобы посмотреть им вслед. Вместо этого она успела написать короткую записку для Мики, чтобы тот остерёгся идти к ним, и передала её Мелите с ясным приказом отдать избраннику прямо в руки. Потрясённая небывалым в этих стенах скандалом, женщина покинула дом через чёрный ход и выскользнула из имения.

***

Стоило оскорблённым сватам покинуть пределы имения, туда под самыми неожиданными поводами начали стекаться гости. Да-да, каждый, так или иначе связанный с семьёй господина Калиба желал явиться и засвидетельствовать своё почтение — разумеется, лишь за тем, чтобы посмотреть на Ниилону и угадать, что за игру она затеяла. Не зная личности её нового жениха, друзья и знакомые гадали, на чью сторону лучше встать. Ниилона бесконечно приветствовала, отвечала на пустяковые, полные коварных ловушек вопросы, оказывала и принимала любезности, предлагала травяной напиток и провожала гостей. Нескончаемый приём длился и длился, и непрерывно нужно было демонстрировать уверенность в каждом слове, жесте, взгляде. Она устала так, что, казалось, ещё немного, и позабудет собственное имя. Господин Калиб трудился над репутацией семьи не меньше дочери, но это привычное занятие не изматывало его, как виновницу произошедшего. Он непринуждённо общался с мужчинами его возраста и старше, то и дело подзывал к себе дочь, чтобы гости могли сказать ей несколько слов и посмотреть на её реакцию. Ниилона мысленно представляла, что вместо сердца у неё в груди находится наглухо запаянный сосуд, в который стекла вся кровь — и потому она не может приливать к щекам. Эвер, чья жреческая мантия накануне послужила им с Микой простынью, был до поры выведен из игры — слуги принесли в дом его облачение, выстирали белую ткань и развесили у огня на просушку. Немногим позже полудня молодой жрец покинул своё убежище, и Ниилона так и не смогла до конца разобраться, враг ей брат или союзник. Кажется, ему даже импонировало то, что чистая репутация сестры оказалась замарана. Будучи духовным лицом, Эвер больше беседовал с жрецами, также прибывавшими в их дом от лица своих семей и пирамиды. Ниилона искоса посматривала на белые мантии, расшитые узорами и выдержками из священного писания, и вспоминала дерзкий план Мики. Знали бы все эти стервятники, слетевшиеся в их дом, чтобы плести интриги против её отца, какую страшную угрозу представляет для них маленькая, ничем не примечательная цирюльня на улице красильщиков… Временами Ниилону окружали женщины. Каждая напрашивалась в подруги, каждая желала знать, какой счастливчик удостоился чести стать её женихом. Женщины были коварнее своих мужчин, которым они должны были донести всё, что сумеют вытянуть из дочери гордеца-Калиба. Они вели долгие томные беседы, перемежая ласковые слова каверзными вопросами, пытались измотать вчерашнюю девочку разговорами о беременности и родах — так жёны и наложницы благословлённых господ надеялись выведать, не носит ли она под сердцем дитя. Явилась и близкая подруга Ниилоны, разбитная молодая красавица. Церемонно раскланиваясь с господином Калибом, замужняя женщина ободряюще кивнула его дочери, и после, символически уединившись с ней в дальнем уголке зала, негромко шепнула: — Не говори мне ничего, поняла? Просто ничего не говори, мы поболтаем потом, весной. Ниилона была так благодарна ей, что едва не дала слабину. Подруга покосилась на своего мужа, жадно наблюдавшего за их беседой издалека, мстительно ухмыльнулась и церемонно коснулась локтя молодой женщины, выразительно приподняла брови. Ниилона сделала подобающее лицо, выпрямилась и двинулась к гостям, уделяя каждому положенную порцию внимания. Гости, и отец вместе с ними, много курили, опустошали винные запасы, в положенный срок сели обедать, но Ниилона не сумела протолкнуть в горло даже крошку — и это было засчитано не в её пользу. Она пока справлялась и знала это, но нескончаемые светские беседы брали её измором. Ниилона чувствовала то же самое, что, вероятно, чувствует человек, вынужденный часами слушать скрип железного гвоздя по стеклу и пытаться различить в нём тончайшие полутона. Но никто из тех, кто пересёк порог дома её отца, не должен был увидеть в ней взбалмошную девицу, наделавшую глупостей и теперь кающуюся в слезах. Ниилона не скрывала и не каялась. Она была любезна, но ни перед кем не заискивала. И никому не пыталась понравиться — о любви речи не шло. Наконец, небывалый приём окончился. Ниилона выдержала последний светский экзамен и, прощаясь с гостями на крыльце, уже едва держалась на ногах. Однако, впереди было самое сложное — отложенное объяснение с отцом. Зажмурившись, сбросив ледяную маску, Ниилона повернулась и увидела, что господин Калиб поднимается по лестнице. Лишь наверху он обернулся, поманил отступницу-дочь к себе.

***

Минуя порог отцовского кабинета, Ниилона сжалась, предчувствуя худшее. Там, в гостиной была светская игра — здесь же они с отцом будут искренни друг с другом. Горечь, капля которой упала в душу этим утром, поднялась тяжёлой волной. Сейчас отец вынесет ей окончательный приговор, и она потеряет его. Навсегда. Впрочем, ещё раньше, чем закрылась тяжёлая дубовая дверь, господин Калиб накрыл плечи Ниилоны своими большими тёплыми ладонями. Вспомнив утренний досмотр, она поёжилась, посмотрела в пол. Сильные руки отца бережно легли ей на щёки, подняли голову. Он заставил дочь посмотреть ему прямо в глаза. — Запомни, Ниилона, — он всё ещё был строг, но эта строгость таяла, уступая место огромному, могучему и всепоглощающему чувству, — запомни, что ты всегда останешься моей дочерью. Что бы ты ни сделала, что бы с тобой ни случилось, что бы кто ни говорил мне о тебе, я всегда, — он выделил это слово, — всегда буду любить тебя. Любить и защищать. Никогда не забывай этого. Ниилона стояла, потрясённая. За этот бесконечный день, прожитый в мире взрослых, она успела горестно попрощаться с отцом. Неужели он… Примет? — Но ты… Ты бы хотел, чтобы я вышла за сына господина Харра, — прошептала она, всё ещё не веря в счастливый итог. Отец печально улыбнулся. — Когда я принимал решение о вашей помолвке, он был двухлетним ребёнком, а его отец — молодым человеком, моим ровесником. Разве я мог предвидеть, какими они оба будут через полтора десятка лет? Ниилона вспомнила безобразный скандал, перекошенное лицо несостоявшегося свёкра и дрожащие губы отвергнутого жениха. Господин Калиб добавил, улыбаясь: — Ты слишком хороша для этого недалекого труса. Впрочем, я одинаково недолюбливаю каждого, кто пытается забрать тебя у меня. Молодая женщина вздрогнула, посмотрела на отца с вызовом. — И Мику? Вопрос прозвучал. Если она сама ждала приговора со смирением и покорностью, то за права своего возлюбленного Ниилона была готова биться насмерть. — Видишь ли, моя девочка, — мягко произнёс господин Калиб. — Я мог бы сказать, что доверяю твоему выбору и считаю, что ты сможешь сама сделать себя счастливой… Но это не будет правдой. Ниилона сверлила отца упрямым взглядом. Как ни больно ей было ранить его, самого близкого и родного человека на свете, но после всего, что произошло ночью, у неё не было пути назад. Она любила Мику и не только хотела во что бы то ни стало спасти его от увечья, но и остаться с ним. Даже если для этого потребуется уйти из дома — что ж, она была готова. — Мы не знаем, на какую любовь способен этот юноша, — продолжал мужчина. — Он прошёл через многие испытания, и я, пожалуй, могу уважать его, однако… Как знать, будешь ли ты счастлива с ним? — Отец… — Ниилона хотела вставить слово, но господин Калиб закрыл глаза и сделал жест, призывающий её к молчанию. Выдержав паузу, он вдруг посмотрел на неё так тепло и ласково, что Ниилона, у которой на языке уже вертелось много непочтительных аргументов, оказалась совсем обезоружена. — Дай мне сказать. Я не могу предвидеть, будешь ли ты счастлива, но точно знаю, что этот юноша не отнимет тебя у меня, моя девочка. Он не запрёт тебя в своём поместье, как в клетке, потому что… — чётко очерченные губы дрогнули, скрывая циничную усмешку, — у него нет своего поместья. Ниилона слушала, потрясённая. Господин Калиб красноречиво развёл руками, словно призывая её оглядеться вокруг. — Разве ты не знаешь, как я хотел, чтобы здесь снова был слышен детский смех? Я так боялся, что буду доживать свой век в одиночестве, и мой дом превратится в склеп для меня… Прости мне эту слабость, но я не хочу отпускать тебя отсюда. Твой прежний жених был бы для тебя более удачной партией, однако, раз уж все так вышло, — на серьёзном лице появилась лукавая улыбка, — давай заключим сделку, моя девочка. Я не буду противодействовать вашему союзу с Микой, а вы будете жить здесь, со мной. Менее, чем через год у вас будут дети, мои внуки. Здесь снова будет шумно и весело, как в то время, когда вы с Эвером были детьми, а ваша мама была жива. Это не так уж и плохо, правильно я думаю? Исполненный тоски и обожания взгляд господина Калиба остановился на портрете жены. Ниилона, так похожая на мать, казалась сошедшей с холста красавицей. Вот только если во взгляде той, что на портрете, была тихая радость и умиление, то Ниилона смотрела на отца настороженно, почти враждебно. — А если Мика не согласится?! — спохватилась Ниилона. Она знала упрямый характер своего возлюбленного и догадывалась, что это может оказаться для него не так-то просто. Господин Калиб поджал губы, понимающе кивнул и задумался. — Что же, — великодушно объявил он. — Тогда предлагаю другую сделку. Я дам ему шанс… — господин Калиб огладил бороду, деловито прищурился. — Шанс сделать тебя счастливой. Если из-за него ты уронишь хоть одну слезинку, ты немедленно поднимаешься на ноги и возвращаешься сюда. По рукам? Он протянул Ниилоне руку, как будто разговаривал с мужчиной, равным себе. — Папа… — тихо произнесла Ниилона, приникая щекой к его широкой ладони. Её сердце таяло от тепла и колоссального облегчения, неописуемой благодарности и ощущения собственной защищённости. Отец, великодушный, бесконечно любимый и почитаемый, он оградил её от всех опасностей мира, понял и не осудил, несмотря ни на что. — О, папа… Папа, я… Как мне быть теперь? Как мне быть с тобой? Ведь я… — Будь моей любимой дочуркой, — губы господина Калиба тронула печальная улыбка. — Ещё несколько дней, Ниилона. Этой зимой я должен буду отпустить тебя, отдать в чужие руки, и я жалею только о том, как мало времени тебе было нужно, чтобы повзрослеть. — Разве это мало? — Ниилона ласково посмотрела на отца, погладила его по руке. — Ведь это вся моя жизнь! Я не год и не два прожила на этом свете! — Мало, — господин Калиб погладил её по голове, наклонился и поцеловал в лоб. — Очень мало, моя девочка. Ты всегда сможешь вернуться сюда, ко мне. Здесь ты всегда будешь в безопасности, Ниилона. И я всегда буду любить тебя, что бы с тобой ни случилось. Из больших серо-сиреневых глаз, унаследованных от матери, покатились крупные слезы, но Ниилона не разрыдалась. Вытирая их тыльной стороны ладони, молодая женщина улыбалась нежно и растроганно. Господин Калиб тоже улыбался своей заговорщической улыбкой. — До первого снега я… — Ниилона прерывисто вздохнула. — Я буду твоей дочкой, папа. И после тоже. Всегда. — А что моя любимая дочка обычно делает в такое позднее время? — шутливо осведомился господин Калиб. Ниилона сделала нарочито-серьезное лицо, нахмурилась, а потом, разом просияв, предположила: — Ложится спать? — Вот именно! — торжествующе подтвердил господин Калиб, подмигивая ей. — Но сначала мы оба поужинаем, и ты выпьешь своё лекарство. — Но я не больна, — запротестовала Ниилона, однако, отец был непреклонен. — Тебе нельзя мёрзнуть, а прошлой ночью было очень холодно. Забыла, что говорил врач? Идём, — он обнял Ниилону за плечи, повёл к выходу из кабинета. Она действительно очень устала и проголодалась, сказывалась бессонная ночь и почти зимний холод, а ещё волнения, тревоги, их с Микой первая близость, путь до пирамиды и обратно, изматывающий скандал… Ниилона безропотно позволила отцу напоить себя отваром горьких трав, а после ужина господин Калиб лично проводил дочь в её комнату и, целуя перед сном, напомнил негромко: — Ты обещала быть послушной эти последние дни, моя девочка. Спи, и ничего не бойся. Здесь ты в безопасности. — Папа… — Ниилона покусала губу, надеясь, что он поймёт без слов. Он понял и отвернулся к стене. Наскоро раздевшись, она юркнула под одеяло. Пододвинув стул, господин Калиб устроился рядом с её постелью, как, бывало, сидел во время грозы или во время болезни. Уже соскальзывая в сон, дочь благословлённого господина прошептала едва слышно: — Папа… Ведь я его не предала. То есть, я предала, но… Но пирамида ничего ему не сделает. — Кому? — откликнулся мужчина. — Моему бывшему жениху, — Ниилона едва-едва шевелила губами. — Мика, он… Он сделает так, чтобы отнять власть у пирамиды. Он всё изменит, папа. Мика придумал, как всех спасти. Я не могу сказать тебе, как именно, но просто поверь… Поверь… За окном начался холодный дождь, который действительно мог перерасти в снегопад. Ниилона уснула, точно зная, что она в безопасности, и в безопасности Мика, и все юноши, на которых пирамида наточила нож. Лишь когда её дыхание стало ровным и глубоким, господин Калиб бесшумно поднялся, отворил дверь и вышел в коридор.