Часть 32

Пирамида храма, огромное, непомерно высокое здание, оказалось пустым внутри. Вероятно, малую её часть занимал лабиринт переходов, комнатушки осеменителей и другие необходимые помещения, но львиная доля была отдана колоссальному залу, потолок которого терялся в густом мраке. Гулкое эхо металось между стен, сходившихся в одну точку в вышине. Огоньки масляных светильников горели ровно и высоко, отражались в широко распахнутых глазах юношей и девушек. Молодые испуганно жались друг к другу, ожидая начала. Мика обхватил Ниилону обеими руками, словно опасался потерять её в полумраке. — Мне так неловко, — шепнула Ниилона, встав на цыпочки, чтобы дотянуться до самого его уха. — Я ведь не смогла… Ты понимаешь? — Что? — простодушно удивился Мика, не догадываясь о причине её смущения. Помявшись, Ниилона призналась, вся румяная от стыда: — Я не побрилась… Там, — она выразительно опустила глаза. Мика обнял её крепче, ободряюще улыбнулся. — Сегодня вечером я сам тебя побрею, — пообещал он, поглаживая рукой её стройную спину. — Это ведь моя работа, милая. Я был бы не против делать это почаще! Как насчёт каждый день? Ниилона вздохнула, выразительно посмотрела на жениха исподлобья. Мика запоздало понял, что можно было обойтись и без этой шутки. Спросил обеспокоенно: — Твой отец бил тебя? — Конечно, нет! — она фыркнула так громко и так возмущённо, что на неё оглянулась стоявшая рядом невеста. Потом добавила с ноткой торжества. — Он увидел, какое ничтожество мой бывший жених, и принял нашу сторону. Отец, он… — Ниилона понизила голос. — Может быть, он когда-нибудь полюбит тебя. — А почему он не пришёл? — пытливо спросил Мика. Он категорически не мог поверить, что господин Калиб решится одобрить их выходку. Как ни крути, он оставался плебеем, а Ниилона дочерью благословлённого господина. — По правилам, ты должен прийти к нему первым, — объяснила она. — Он ждёт нас обоих. — Хорошо, — Мика ничуть не удивился этой чопорной гордости. — Сразу после испытания мы всей семьёй пойдём к нему и объяснимся. Звук шагов и шорох мантий разом заставили молодых насторожиться и замолчать. Портал, из которого лился скупой поток света, со скрежетом замкнул круглый камень, отрезав путь к отступлению. В зловещей тишине неожиданно раздался гулкий удар барабана, от которого все вздрогнули, потом звучный голос запел молитву, подхваченную хором. Пение доносилось откуда-то сверху, и сверху же обрушивались оглушительные ритмичные звуки. Взметнулось и погасло пламя. Из огромных чугунных чаш, расположенных выше, чем Мика мог бы допрыгнуть, повалил, заворачиваясь кольцами, бурый дым. Его плотные струи, похожие на жадные щупальца, вальяжно стекали по стенам, неспешно окутывали плотную толпу молодых людей и девушек. Закашлявшись, Мика мгновенно узнал запах — это был запах летней мистерии, а ещё так пахла мантия жреца-осеменителя, брата Ниилоны. Но то, что ранее чувствовал Мика было лишь отдушкой, ароматом благовоний, прикрывавшим другой, помутняющий рассудок и будоражащий тело ингредиент. Невыносимо жгло глаза и хотелось пить. Мике показалось, что он ослеп и оглох, и единственное, что он мог предпринять — это крепче сжать руку Ниилоны, чтобы не потерять её в суматохе. Она тоже кашляла, и кашляли все вокруг, задыхаясь. Кто-то царапал горло ногтями, кто-то сел, где стоял, кто-то, шатаясь, расталкивал соседей. Гулкий удар барабана, скрежет — и мучение прекратилось. Через узкие щели в стенах прорвался ледяной сквозняк, разом наполнивший лёгкие свежим, восхитительно вкусным и чистым воздухом. Ветер вырывался через отверстие где-то наверху, и туда же потянулся дым чугунных жаровен. Ошарашенная толпа, повергнутая на колени, снова разбилась на пары. Девушки, зажмурившись, испуганно прижимались к своим женихам, а те вертели головами, ожидая, что будет дальше. Снова удар — и сквозняк сменился тугим потоком ветра. Мика почувствовал, как мгновенно озябшая Ниилона приникла к нему всем телом и, взглянув на нее, увидел неестественно широкие зрачки, разинутый в крике рот, казавшийся чёрным провалом на бледном лице. Только тогда юноша понял, что и сам кричит, надрываясь. Над головами молодых перекликались жрецы, хор пел гимн во славу справедливых богов, высоко-высоко раскачивался гигантский маятник, гудел барабан и доносился оглушительный, свирепый и голодный тигриный рёв. — О, рассуди, мудрейший, благослови же… — пел низкий звучный голос где-то сверху, а нестройные вопли тех, кто только что задыхался внизу, казалось, подхватывали его молитву. — Пусть то, что замарано проклятьем, будет отторгнуто… Отдаю, отвергаю, смиряюсь… Мика сделал над собой колоссальное усилие и замолчал. Дёрнул за рукав стоявшего рядом юношу, врезал подзатыльник другому. Опомнившись, те тоже перестали подпевать ритуальной песне, в которой давалось устное согласие на увечье. Мало-помалу толпа приходила в себя, но тут снова раздался громкий скрежет, и щели, сквозь которые проникал свежий воздух, закрылись. Всё повторилось: оглушительный гул барабана, удушливый дым, невыносимо долгие минуты в густом чаду, кашель и снова сквозняк. Низкий голос запел снова, подсказывая слова клятвы, но уже половина юношей молчали, таким образом противостоя пирамиде. Мика мельком увидел Терена — калека стоял, опираясь на стену, и крепко прижимал к себе Корью, вопившую во всё горло. По лбу одноногого юноши обильно стекали капли пота, на скулах перекатывались желваки, но зубы были намертво стиснуты. У Мики двоилось и троилось в глазах, по горлу текла горькая слюна. Хотелось сесть на пол и сжать виски кулаками, но юноша заставил себя горделиво поднять голову. Он знал: другие смотрят на него. С ним Ниилона, и он должен быть сильнее морока пирамиды ради неё. Ниилона… Юноша встряхнул невесту, попробовал закрыть ей рот ладонью. Она попыталась ухватиться за его одежду, но руки соскальзывали. — Очнись! — Мика не понимал, шепчет он или кричит. — Очнись! Это морок! Очнись! Другие женихи, кто ещё пребывал в сознании, тоже принялись тормошить возлюбленных, одёргивали своих товарищей, которые не сумели вовремя опомниться. Ниилона обвисла на руках у Мики. Она перестала кричать, но всё время что-то бессвязно бормотала, и юноша часто слышал своё имя. Её тщедушное тело била дрожь, светлые волосы стояли дыбом от ужаса. — Девушки легче, они быстро надышались, — предположил один из соседей Мики. Обернувшись через плечо, он увидел сына аптекаря. Его невеста, бледная до синевы, мертвой хваткой вцепилась ему в шею. С губ девушки летела пена, а голова моталась из стороны в сторону. Кого-то рвало, кто-то катался по полу, словно в агонии. Наверху несколько жрецов равнодушно взирали на три четверти сотни молодых парней и девушек, задыхавшихся в полутьме. Пирамида взревела в третий раз. Щели снова закрылись, а тяжёлый туман накрыл толпу, не оставляя ни одного шанса на сопротивление. Мика зажал нос и рот рукавом, притиснул обессилевшую Ниилону лицом к своему животу. То, что произошло позже, он осознавал с трудом и почти не мог отличить бред от яви: кажется, они лежали на дне озера, полного тяжёлой мутной жижи, и Ниилона снова кричала, напрочь потеряв контроль над собой. Они все возились, как раки в ведре, одурманенные мороком. Снова туго подул ледяной ветер, и едва ли кто-то мог подняться на ноги — но поднялась молодость. Юноши, последовавшие совету господина Калиба, выпили масло, и запас жира в их пустых желудках таинственным образом не давал им до конца потерять рассудок. Они молчали, фыркая и хватаясь за головы, а девушки всё голосили и плакали, трепеща от ужаса. Их кошмарные видения были полны того, что каждая из них боялась более всего. Так, вероятно, Линма однажды и увидела танец демонов с красными руками. Из незаметных дверей в зал проникли жрецы, принесшие позеленевшие от времени медные чаши с храмовым вином. Молитва о связывании судеб будущих супругов сопровождалась глотками этого напитка, на этот раз особенно крепкого. Парные храмовые ленты срывали с одежды и завязывали, как браслеты на запястьях брачующихся. Отпивая храмового вина, Мика держал Ниилону за руку. Она стояла безучастная ко всему, разом отупевшая, с остановившимися тусклыми глазами. Юноша поднёс ей полупустую чашу, погладил по щеке, попытался напоить, как больную в беспамятстве. Дрожащая челюсть невесты разомкнулась, и в рот девушки попало несколько капель того ядрёного пойла, что заменяло простолюдинам и праздничный напиток, и лекарство. Ниилона зашлась кашлем, схватилась за горло, высунула язык, попыталась рукой стереть с него вино, как отраву. Приближалось время таинства, того самого, что уже было между ними в безобразной Джаровой хибаре. Теперь им предстояло разлучиться, чтобы встретиться вновь уже на брачном ложе. Девушек выкликали по одной и уводили куда-то в темноту. Они покорно шли за жрецами, снабжёнными небольшими масляными фонариками на изящных посохах. Услышав имя своей невесты, Мика слегка встряхнул её, напоследок сжал в объятиях. — Иди, — шепнул он Ниилоне, — иди, тебя зовут… Мы скоро увидимся, любовь моя. Иди же! — Мика… — прошептала она, касаясь на прощание его щеки своим дыханием. — Мика, я люблю… Мика… Жрецу пришлось подойти и взять её за руку, чтобы увести прочь от без пяти минут законного мужа. Они не особо церемонились с девушками, но весь облик Ниилоны говорил о её высоком происхождении, и потому служитель культа обращался с ней повежливее. Следующей вызвали Корью. Несмотря, на то, что она шла расторопнее, нежели Ниилона, жрец отпустил в её адрес ругательство, грубо толкнул. Терен, весь мокрый от пота, глухо зарычал сквозь стиснутые зубы. Когда в просторном зале остались одни юноши, снова подал голос неведомый музыкальный инструмент, имитирующий тигриный рёв. Последняя молитва, бесконечно длинная, изматывающая — просьба о благословении — повергла молодых людей ниц. Даже Мика упал на четвереньки, как во время молений на площади. Так упорно саботировавший прежние молитвы смутьян счёл за лучшее не злить жрецов раньше времени и не дать им насторожиться. Ведь в их руках сейчас все девушки, и ради их безопасности придется в последний раз изобразить покорность. Снова чадили дымные чаши, но вкус того дыма оказался иным. Терпкий и пьянящий, он проникал в кровь, будоражил сердце. Вверх-вниз, вверх-вниз, на колени, поцеловать каменный пол, вверх-вниз, вдох, кашель, новый торопливый поцелуй вытоптанных каменных плит. Поднимаясь с пола в последний раз, Мика почувствовал, что у него как будто появилась ещё одна конечность, и с притупившимся из-за морока удивлением заметил, что возбуждён до предела. Осмотревшись, он увидел, что все юноши в испуге и недоумении рассматривают выпирающие холмы между ног. Откуда-то сверху прозвучал приказ раздеваться. Покачиваясь, то и дело падая на пол, тридцать девять молодых парней принялись снимать одежду. У каждого спереди красовался окаменевший член, поднятый не вожделением к женщине, но мороком пирамиды. Некоторые, вконец перевозбуждённые, кончали на пол. Из полуоткрытых ртов с хрипом вырывалось частое неглубокое дыхание, по подбородкам текла слюна, в мутных глазах едва-едва горела разумная искорка. Раздевшись догола, они стали похожи на животных, на… Мика едва сдержал рвущийся наружу рёв. Перед его глазами промелькнуло воспоминание: летняя мистерия, жертвенные быки, которых ведут на оскопление и последующее заклание. Так вот, что символизирует этот обряд! Он в самом деле чувствовал себя быком, огромным, необузданным и сильным. Его тело переполнял животный гон, могучее желание совокупляться здесь и сейчас, с кем попало и как угодно, без имен, без предисловий, а дальше будь, что будет. — Ребята! — позвал Мика, изо всех сил сопротивляясь мороку. — Вспомните, что вы любили их! Мутные взгляды обратились на него, как стрелки компасов обращаются на север. Едва тлеющие человеческие искры в глазах юношей загорелись ярче, потом вспыхнули, возвращая осмысленность обезличенным животной похотью лицам. Мика сумел выдавить улыбку — и окружавшие его парни выпрямили спины, нашли в себе силы оглядеться. Потные ладони сжались в кулаки, напряглись плечи и посуровели лица. Нелепое зрелище напоминало очередь в баню, но у каждого колом стоял напряжённый член. Пирамида помедлила ещё пару минут, ожидая, пока рассеется одуряющий туман, а потом жрецы, спустившись в зал, повели юношей в тёмный коридор. В ход то и дело пускались плётки — видимо, чтобы подгонять безмозглое похотливое стадо. Но на этот раз без малого четыре десятка юношей не были стадом: они шли к своим возлюбленным, желая навсегда отобрать их у пирамиды. Задиристый парень, устроивший накануне драку в цирюльне, враждебно зыркал по сторонам. Мика замыкал шествие. Дважды плётка прошлась по его спине без видимой на то причины, но он был даже слегка благодарен за эти унизительные удары — боль помогала бороться с мороком. Они спускались всё ниже, уровень за уровнем, и, казалось, подземная часть пирамиды напоминает огромный муравейник. Вероятно, то, что возвышалось над храмовой площадью, было лишь малой частью этого исполинского строения. Ступая босиком по холодным каменным плитам, Мика неожиданно споткнулся о какое-то препятствие и едва не упал. Препятствие оказалось живым. Одноногий Терен, у которого вместе с одеждой отобрали костыли и деревянную ногу, полз на боку так быстро, как только мог. Калека одним из первых выбрался из зала, потому что стоял близко к устью выводящего оттуда коридора, но сразу же начал отставать, медленно перемещаясь к концу вереницы юношей. Его кожу во многих местах перечеркивали полосы, оставленные плетьми, спина и живот были грязными от каменной пыли, а напряжённый член воинственно торчал в сторону. Не говоря ни слова, Мика наклонился, подхватил калеку под мышки и поставил на единственную ногу. В первый момент Терен принялся сопротивляться, решив, что ему пытаются помешать добраться до цели. Узнав Мику, он обхватил его плечи рукой, и они вместе заковыляли вперёд. — Спасибо, — шепнул калека. Мика только крепче обнял его одной рукой, подставил плечо. — Я много ползал, и ещё придётся. Но к ней я хочу идти… Не ползти, а идти, понимаешь? Она там, она ждёт меня, понимаешь? Она… Я ведь люблю её, она лучше всех, кого я знаю, и… Мика не сразу понял, что Терен имеет ввиду Корью. Калека говорил о ней с не меньшим, если даже не с большим благоговением, чем мог бы сам Мика говорить о Ниилоне. — Ты вчера сказал, ублюдки… — всё шептал Терен. — Я всю ночь думал об этом, знаешь? Наши матери ползли на коленях к пирамиде… Вот так, как я сейчас полз. Вот так же ползли, чтобы их здесь отымели и мы родились… Как они посмели их заставить?! Моя Корья, веселая, верная… Люблю её, понимаешь? Пока я живой, она не будет ползать! Ни за что не будет! Впереди вышла какая-то заминка, юношей по одному выкликали и распределяли по более узким коридорам. Время от времени молодые люди тыкались в бедра и ягодицы друг друга возбужденными членами, то извиняясь, то переругиваясь. Кто-то нашел в себе мужество пошутить на эту тему. Терен, ставший многословным, почти как его пассия, наконец замолчал. — Удачи! — обернулся кто-то, кого уже уводили навстречу неизвестности. Ответом был нервный смех и несколько ударов плетью по обнажённым спинам. Вызвали Терена, и калека, соскользнув на пол вдоль тела Мики, случайно задел рукой член своего товарища. Торопливо извинившись, он, не прощаясь, пополз вслед за жрецом. Мика почти машинально двинулся следом, но его остановил удар плети. Вооружённый пером жрец сверился с символами на обвязанной вокруг его запястья храмовой ленточке, уточняя его имя и имя его невесты, а потом передал на попечение другому, снабжённому масляным фонариком. Ступая за ним в темноте, Мика не чувствовал страха, но его всё больше поглощала надежда, что свадьба скоро закончится. Да-да, сейчас он встретится с Ниилоной, обнимет её, они отработают этот последний ритуал, и их отпустят. Всё же хорошо, что они разделили ложе раньше, не здесь. В жилище развратника-Джара многое напоминало о его безобразной жизни, но в пирамиде оказалось стократ поганее. Каждый её камень был свидетелем сотен тысяч сцен насилия, из поколения в поколение совершившегося в этих стенах над молодыми парами. Ложе, ожидающее их теперь, не знало любви — только звериную похоть, навеянную мороком, а ведь разница между первым и вторым огромна. Провожатый подвёл Мику к небольшому закутку, отделённому от соседнего плетёной перегородкой. Клетушки, в которых молодым людям и девушкам предписано было проходить испытание, едва ли превосходили шириной их домашние постели. Всё было почти как в обычном каватском доме: низкая кровать занимала всё пространство между двумя перегородками. Ложе было застелено белой тканью, которую Мика принёс с собой в храм и на которой ему должны были отрезать яйца в случае, если он провалит испытание. В отличие от обычного спального места, закуток не упирался в стену, а имел два входа: с противоположной от Мики стороны туда могла попасть девушка. По всей длине коридора тянулась каменная скамья, на которой, словно стервятники, сидели жрецы-наблюдающие. Они должны были засвидетельствовать результат испытаний. Мике указали на крайнюю клетушку, и он почти с облегчением скользнул туда, ожидая здесь же обнаружить Ниилону. Однако, внутри оказалось пусто. Мика ждал, не поддаваясь унынию. Он был уже сильно измотан, а ещё очень хотел, наконец, разрядить поднятый мороком член. Мастурбировать на глазах двух жрецов, пристально наблюдавших за ним со стороны обоих входов, было отвратительно. Мике казалось, что сперма внутри его естества прогоркла. Хотелось выплеснуть её не столько ради удовольствия, сколько ради избавления от этого неприятного ощущения. За перегородкой послышалось движение, голоса. К юноше, который ждал возлюбленную по соседству с Микой, ввели девушку. — Терен? — Мика узнал дрожащий голос Корьи. Логично, если их вызвали друг за другом, значит, они и сейчас оказались по соседству. Шорох, прерывистое дыхание, всхлипывания, негромкий разговор — всё было прекрасно слышно через перегородку. Прислушавшись, Мика понял, что девушку привели к ещё одному испытуемому, потом ещё к одному, и ещё. Он слышал всех и, даже не имея желания подслушивать, улавливал каждый звук, мог догадаться обо всем, что происходило между молодыми. — Любовь моя… — шептал чей-то голос, успокаивая невесту. — Не бойся, не надо бояться. Мы вместе, видишь, чувствуешь? Ты со мной, любимая… Мика узнал свои собственные слова. Той ночью, когда Ниилона была с ним, когда она стала его женщиной, стала женщиной в его объятиях, он шептал что-то подобное. Она трепетала и смущалась, и он был смущён не меньше, но их любовь преодолела этот барьер, как речная волна сметает стену песочной крепости. — Терен… Мне плохо, любимый… — прошептала Корья в соседней клетушке, потом взвизгнула, наткнувшись на каменный член своего жениха. — Ой, что это?! Какой глупый и простодушный вопрос, подумал Мика. Дуреха-Корья в своём репертуаре. Он был не настолько циничен, чтобы смеяться над ней, но уголки его губ сами собой поползли вверх, когда Терен взялся объяснять. Впрочем, не он один. Девушки очень смутно представляли себе, как именно происходит испытание, и твёрдый член избранника вогнал каждую в замешательство. В каждой клетушке завязался доверительный разговор. Вероятно, кто-то из юношей слегка покривил душой, умолчав о последнем мороке пирамиды, поставившем в боевую готовность его мужское естество, но никто не позволил себе ни спешки, ни грубости. — Корья, — с чувством произнёс Терен за перегородкой. — Любимая, если бы ты знала, как я ждал этого дня! Моя девочка, моя красавица… Я всегда мечтал вот так коснуться тебя… Можно? — А это… Ну… У тебя это — что? — Так бывает, когда любишь. Понимаешь, я мечтаю о тебе, жажду тебя… Нет, не то, — Терен помялся, затягиваясь запахом своей возлюбленной. — Ты замечательная, ты мне дороже всего на свете, любимая. Только наша любовь дала мне силы выжить. Я столько должен тебе сказать, Корья… — Мне страшно… И голова болит… — снова захныкала девушка. Терен, видимо, обнял её и недолго подержал в объятиях, успокаивая. — Скоро ты будешь моей. Сегодня, сейчас, понимаешь? — Мне страшно… Мы сейчас провалим всё, и они сделают это с тобой. Я не могу, я умру, милый, я не хочу, чтобы они искалечили тебя ещё больше… Если ты умрёшь, я тоже жить не стану! — Забудь, — Терен тяжело дышал, едва сдерживаясь. Мика вслушивался в чужие разговоры, пытаясь понять, как у его товарищей идут дела. Многие девушки плакали, но ещё ничья судьба не была решена. — Помнишь, как мы познакомились, Лиира? — шептал другой голос. — Я тогда сразу понял, что поведу тебя в пирамиду, кто бы что ни говорил. Ты помнишь, как мы играли вместе, когда были ещё детьми? — Я люблю смотреть, как ты смеёшься, Этия, — задыхаясь, произнёс третий. Мика узнал голос сына аптекаря. — Ты всегда такая весёлая, такая добрая и ласковая… Я влюбился в твою улыбку, милая. Ты — самое ценное, что у меня когда-либо было и будет. — Ты такая красивая, Уллама, — ворковал кто-то. — Твоя шея, грудь… Дай мне потрогать твою грудь, я мечтал об этом уже два года, я видел во сне, как мы… — А если не поместится?! Такой большой, я… — какая-то девушка испугано ойкнула громче, чем следовало бы. Её суженый принялся увещевать, что поместится обязательно, ведь Тысячеликая вылепила их так, чтобы помещался. Голос её будущего мужа вздрагивал, вероятно, он и сам был не до конца уверен в том, что часть его тела пройдёт через узкое лоно возлюбленной. — Я остановлюсь в любую минуту, Маола, — шептал он. — Я ни за что не сделаю тебе больно. Только обними меня, только… Не бойся, поместится обязательно! — Эй, — наудачу позвал парень с синими руками, который не хотел свою невесту. — Я тут подумал, ну… Ну, что мы с тобой будем, как кошка с собакой? Если я тебе что-то не то сказал, забудь, а ещё ты… Ну… Красивая девчонка. Очень. Резкий щелчок — это кнут жреца-наблюдающего ударил по чьей-то спине. Служитель культа грубо поторопил молодых. Делов-то на пару минут, чего копаетесь? — Терен… — Корья ёрзала, всё ещё всхлипывая. — Что, любимая? — терпеливо отозвался калека, лаская её руками. — Давай скорее закончим с этим, любимый, — в её голосе было отчаяние. — Мне так страшно… — Не бойся, — тихо, но твёрдо сказал ей Терен. — Ещё немного, ты должна довериться мне. Ещё немного, недолго. — То, что ты делаешь — правильно? Разве надо так? Там трогать нельзя, не положено… — страх в её голосе уступил место смущению. Терен взволнованно вздохнул, но не позволил себе по-настоящему испугаться. — Если тебе нравится, то это правильно. Ты уже почти готова, любимая. Ты такая нежная, такая влажная здесь… — Отпусти! Что ты делаешь?! — Тебе больно? — Нет, но… Мне… — Корья прерывисто втянула воздух и пролепетала что-то невнятное. Терен шумно дышал, возясь в их закутке. Он подмял девушку под себя, закрывая своим телом от бесцеремонных взглядов жрецов и возможных ударов плетью. — Ты уже почти моя, Корья. Я так люблю тебя… Она уже не плакала, как и другие девушки. Воздух переполняли томные вздохи, произносимые шёпотом слова любви. Мика всё слушал, сидя в одиночестве на брачном ложе. Его взбудораженному воображению почудились нежные, но в то же время сильные и удивительно живучие ростки, ползущие через трещины почерневших камней. Тысячеликая Любовь, тысячи раз попираемая в этом страшном месте, гордо подняла голову. Непобедимая, она проникла в самое сердце храма и одолела пирамиду её же собственным оружием. Услышав прерывистый вздох за перегородкой, Мика ясно понял, что прежнему укладу жизни положен конец. Всё изменилось здесь, в чреве пирамиды — и всё изменится снаружи, за её стенами. Тысячеликая, дарующая любовь, сокрушила-таки древнее проклятье. Юноша верил в это, и верил свято, верил твёрдо и непреклонно: новый мир уже порожден, уже создан и скоро будет населен новыми людьми, детьми и внуками тех, кто сейчас занимается любовью в узких закутках. Несколько минут все молчали, и были слышны только шорохи, сопение и негромкие вздохи. Ритмично покачивались сцепленные тела, сминая белые покрывала, которыми были застелены постели. Восторженный вопль Корьи первым возвестил Мике, что его безумный план удался. Плебейка до мозга костей, она простодушно заголосила, бросилась Терену на шею. Тот минуту безмолвствовал, переваривая произошедшее. Молодой мужчина впервые в жизни кончил в женское лоно, а это ни для кого не проходит просто так. — Крови нет!!! — надрываясь, вопила Корья. — Боги, справедливые боги… Терен, я люблю тебя! Терен, да ведь мы с тобой… Ведь крови нет!!! — А как насчёт ещё разок? — наконец, вымолвил жизнелюбец. Корья громко расхохоталась, отвечая на его поцелуи. Молодые супруги в обнимку катались по своему закутку, едва не опрокидывая перегородки. Терен так разошёлся, что в самом деле был готов ещё раз овладеть любимой, но та засуетилась и прытко вскочила, задыхаясь от счастья. Калека, лежавший у её ног, шлёпнул молодую жену по икре и опрокинул назад, притянул к себе. — Ты никогда не будешь ползать перед пирамидой на коленях, любовь моя. Выберемся отсюда, придём домой, и там ты от меня никуда не денешься! Я буду любить тебя все ночи напролёт! — А спать когда будешь? — Никогда! Похожие возгласы доносились из каждого закутка. Молодые пары смеясь, показывали озадаченным жрецами белые полотна, служившие им простынями. Нигде не было ни капли крови, и наблюдащим оставалось только бросать свои плети к ногам благословлённых господ. С Тереном и Корьей вышла заминка. — Вставай! — рявкнул служитель культа, до которого ещё не дошло, что отрезать яйца сегодня никому не будут. Пьяный от счастья Терен не сразу оторвался от такой же пьяной Корьи, отозвался с насмешкой в голосе: — Я в зале костыли в углу оставил. Если не найду их там — получишь! — Благословлённый господин, — ответил жрец совсем другим, гораздо более почтительным голосом. — Я мог бы их принести, чтобы Вы не… — Я сам. Пойдем, Корья. Мика услышал, как калека пополз прочь из закутка. Корья плясала вокруг него, словно ошалелая газель, отбивала дробь босыми ступнями. Благословлённые пары бурно радовались, видя своих друзей и соседей целыми и невредимыми. Сестрёнки-близнецы обнимались, визжа от восторга. Здоровяк сын аптекаря вынес молодую жену из их закутка на руках, крепко прижимая к груди. Кто-то целовался, неумело, но так искренне и так ненасытно, что немели губы. Кто-то хохотал, кто-то тяжело отдувался. — Всё-таки захотел свою? — поддел кто-то вчерашнего скептика. Молодая пара ответила дружным заливистым смехом на два голоса. Ещё как захотел. Отпечатки его синих ладоней можно было найти по всему телу молодой женщины. — Так, будешь на мою таращиться — всю башку отобью тебе, понял?! — Мика узнал голос давешнего задиры. Он, кажется, женился на первой красавице среди девушек-одногодок, а потому видел соперника в каждом сверстнике и готов был буквально разорвать на части любого, кто имел наглость взглянуть на его женщину. Тем более, она стояла нагишом. Согласно обычаям, благословлённым господам и их жёнам должны выдавать новую одежду, но в пирамиде не было достаточного запаса. Более половины молодых людей и девушек пошли бы на улицу обнажёнными, но чья-то светлая голова придумала выход: обернуться ненужными более брачными простынями. Полотна, предназначенные для кастрации, трещали, разрываемые. Парни просто делали дырку посередине и просовывали туда голову, девушки сооружали для себя такое же платье, но дополняли образ широким поясом из края той же материи. Жителей улицы красильщиков не нужно было учить обращаться с тканью. До затуманенного мороком сознания Мики, наконец, дошло, что все его товарищи уже прошли испытание, а он ещё даже не приступал к нему. Поочерёдно посмотрев на двух наблюдающих, сидевших на каменных скамейках с обеих сторон брачного ложа, он обратился к тому, что показался ему моложе. — Где моя невеста? — Мика отупело удивился, как хрипло звучит его голос. Очень хотелось пить, но обычай запрещал любое питье, кроме храмового вина. — Она молится, — равнодушно ответил наблюдающий. Юноша почуял неладное, оглянулся на другого жреца. — Другие уже помолились! Где она?! — Она из благословлённого сословия, — небрежно бросил служитель культа. — Ей надо пройти больше обрядов. Жди, приведут. Удаляющийся топот множества ног усилил тревогу Мики. Ему запоздало стало обидно: и ведь никто из благословлённых господ не спросил другого «А как же Мика? Где он?». Ну конечно же, каждый сам за себя! Мика слышал скрежет, с которым открылся портал, потом ликующий рёв толпы, встретившей молодых, и снова скрежет. Всё было кончено, и только они с Ниилоной ещё оставались в стенах пирамиды. Жрецы-наблюдающие, ни слова не говоря, закрыли лица рукавами своих мантий. Мика, озябший, почувствовал, как потеплевший сквозняк принёс запах благовоний — тех самых, что одурманили и сверх меры возбудили юношей в большом зале. Нагой, он попытался уткнуться лицом в простынь, задержал дыхание, но удар кнута пресек попытку сопротивления. Задыхаясь, Мика полным ртом глотнул терпкий дым, и вдруг ясно понял, что попал в свой собственный сон. Да-да, в один из тех, что снились ему до знакомства с Ниилоной. Извивающиеся женские тела обступали его со всех сторон, блистая тугими гладкими боками, соблазнительно покачивая бёдрами, истекая любовной влагой. Дымный чад сменился густым запахом похоти. Полузадушенный Мика лежал на боку, ощущая, как неистово колотится сердце, а член буквально разрывается от желания. Фигуры, явившиеся ему, были неживыми. Они растягивались и уплощались, переходили друг через друга насквозь, двоились и троились, подставляя его взору нагие груди и бёдра, призывно раздвигая ноги. У них не было лиц, не было ртов, но они неведомым образом могли сладострастно постанывать. Их кожа и волосы были неестественного цвета, то фиолетовые, то синевато-зелёные, а разверзнутые влагалища казались липкими ловушками, в которые, тем не менее, нестерпимо хотелось угодить. Тело Мики неистово требовало предаться похоти, здесь и сейчас, немедленно, неотвратимо, с кем угодно и как угодно, только бы… Его голени коснулась чья-то рука. Мика обернулся в полутьме, приподнялся опираясь на локти. На краю его постели сидела нагая девушка, чьё лицо закрывала предписанная обычаем повязка. Единственная настоящая девушка из этого сонма эфемерных созданий. Невеста, его невеста, вот же она… — Ниилона… — прохрипел Мика, подаваясь к ней навстречу. Она сидела спиной к свету, и он различал лишь её силуэт в дымном мороке. В полутьме казалось, что у неё иссиня-чёрная кожа. Плоть юноши требовала немедленно повалить её под себя и взять, как это делают дикие звери, как делают быки во время гона. Титаническим усилием воли он всё-таки сдержался. Ведь это его — его! — Ниилона. Мика не мог совершить насилие над этой нежной, этой умной и доброй девушкой, его любовью, живым воплощением Тысячеликой богини в его глазах. Не было сил терпеть, но и быть с ней слишком поспешным он не мог. Юноша задрожал от этого неразрешимого противоречия, по пунцовым щекам побежали непрошенные слезы, а из горла вырвался неразборчивый рык. Мике отчаянно не хотелось, чтобы Ниилона видела его таким, жалким и озверевшим одновременно. Прямо перед ней покачивался его набухший член, и Мика был не властен над этой частью своего тела. Унять возбуждение можно было, только удовлетворив похоть, но, справедливые боги, только бы не так грязно, не так отвратительно… Она ничего не видела — её глаза закрывала повязка. Мика мечтал сорвать светлую ткань, чтобы Ниилона перестала походить на безликих женщин из его старых похотливых снов. Не она, не так… Только не так! — Ниилона… Иди ко мне… — снова позвал Мика. Она подалась на его голос, как слепая. Протянув к ней дрожащие руки, юноша попытался снять с её головы повязку, но она остановила его ладони быстрым и точным движением. От прикосновения её рук у Мики встал дыбом каждый волосок. Девушка была не просто тёплой, не просто горячей — она была раскалённой, совсем как те, кто являлся ему во сне. Каждое прикосновение оборачивалось пыткой, а похоть ключом вскипятила молодую кровь. Не в силах противостоять ей, он замер, вцепившись в раскалённые плечи. Девушка подалась чуть вперёд, скользнула рукой по его колену, потом по бедру. Её пальцы безошибочно нашли жаждущий плоти мужской член, пробежались вверх-вниз, туго обхватили, поддразнивая. Краем затуманенного сознания Мика успел удивиться: неужели Ниилона так легко преодолела смущение? Это она-то, такая скованная в их первую ночь, такая трепетная и готовая смутиться по любому поводу? Или её тоже одурманили какой-то дрянью? Мика не помнил, как опрокинул тугое раскалённое тело под себя. Невыносимо хотелось скорее добраться до вожделенной щёлочки между её ног, но всё же он не мог поиметь её вот так, без предисловий, без мало-мальской предварительной ласки. — Любимая, — торопливо зашептал Мика в скрытое под повязкой ухо. — Мы скоро уйдём отсюда, я обещаю! Это морок пирамиды, они делают из нас животных, чтобы мы… Пойми, я люблю тебя, очень люблю, но это сильнее меня, Ниилона. Потом, я обещаю, потом всё будет по-другому. Я уведу тебя из города, мы будем гулять в лесу, где солнце и воздух, я покажу тебе реку и сосны, я буду… Буду очень осторожен с тобой, никогда не буду заставлять тебя против воли. Ты — единственная богиня для меня, я люблю тебя, люблю… Ты — Иегонга, любовь, способная на преданность. Всегда будет так, как ты захочешь, любимая. Всегда-всегда, я обещаю! Сейчас мы выберемся отсюда, только… Ты понимаешь? Всё кончилось, мы… Мы победили, Ниилона, мы уже победили, пирамиде конец, им всем конец, но я… Я не могу больше, я так тебя хочу… Захлёбываясь словами, он похотливо тёрся членом о гладко выбритый лобок. Обезличенная девушка, что лежала под ним, подалась к нему бёдрами, поддразнивая. Простынь под ними густо вымокла от его липкого пота. Мика по-собачьи заскулил, бессвязно обещая, что они больше никогда не будут совокупляться так, в дурмане, на полу, под перекрёстными взглядами жрецов-наблюдающих. Ему стало бы куда легче, если бы Ниилона шепнула хоть слово в ответ или сняла бы повязку, но она оставалась безмолвной. Не помня себя от похоти и стыда, Мика одним резким толчком вторгся в её раскалённое лоно и проник так глубоко, как только мог. Женское тело под ним выгнулось, мучительно вздрогнуло, а из-под повязки донёсся вскрик. Звук этого голоса заставил Мику похолодеть. Ужас перед страшным подозрением изгнал из его головы похотливый туман, разом отрезвил. Мика резко схватил повязку, закрывавшую девушке лицо, рванул и встретился взглядом с насмешливыми глазами Сиеры. Он разом увидел её всю: остренькое личико, на котором было написано злое торжество, высокую грудь с тёмными сосками, поджарый живот, некрасивые колени. Ещё нанизанная на его член, нагая жрица кивнула кому-то за спиной Мики. Наблюдающие встали со своих мест, подняли заслонки фонарей, и клетушку залил яркий свет. Ошарашенно взглянув вниз, юноша увидел крупную каплю свежей крови на белом полотне, которое покрывало брачное ложе.