Часть 33

Мика бился в путах, отчаянно мыча в кляп. Сиера, облачённая в чёрное платье жрицы, всё время была рядом. Вопреки обычаю, его не пустили по длительному пути подготовки к кастрации, которым прошли в своё время его отец и позже Нат. Юношу сразу приковали к стальному ложу, а после предоставили заботам жрицы. Сиера, хищно улыбаясь, склонилась над бывшим женихом. Она сильно изменилась за прошедший год. Черты лица заострились, а пальцы, прежде натруженные, освободились от мозолей. Мика хрипел, закатывая глаза, вырывался, звенел оковами, выгибал узкую грудь и упирался в ложе пятками, но не мог защитить пах от её деловитых прикосновений и пытливого изучающего взгляда. Железные обручи держали намертво. Даже если побег стоил бы ему ступней и запястий, он, не раздумывая, оставил бы их в оковах стального ложа, но не хватало сил разорвать собственные сухожилия и кости. Правое плечо, вывихнутое, сильно опухло — жрецы-наблюдатели заломили Мике руки, когда вели из зала испытаний к помещению, где его должны были кастрировать. Фанатики, они хорошо знали своё дело и не усомнились в правоте приговора. Мика тщетно пытался сопротивляться. — Ну вот ты и здесь, — промурлыкала Сиера. Мика почувствовал её дыхание кожей мошонки. — Я слышала, ты успел поиспользовать свои глупые шарики. Обидно будет сегодня лишиться их, правда? Жрица железной ложкой зачерпнула жгучую мазь из небольшого горшочка, рукой отвела в сторону член и принялась смазывать мошонку. Когда тонкие пальчики Сиеры бесцеремонно сжимали яички, Мика передёргивался. Животный ужас перед неминуемой кастрацией парализовал его разум, гениталии сжались и кожа мошонки плотно сморщилась. — Смотри-ка, — Сиера отыскала шрам, оставленный её ножом полтора года назад. Холёные ногти ущипнули нежную кожу, и Мика взвыл в кляп. — Какой ты пугливый, мой дорогой, — заявила она, усердно натирая мазью его пах. — Ты рановато начал плакать. Я ещё долго буду готовить тебя, дурачок. А потом тобой займутся и, поверь, тебе будет гораздо больнее… Будешь орать от боли, и в этот раз твой вонючий дружок-чужеземец тебя не спасёт! Сиера положила ладонь на припухшие красные яички, навалилась на руки всем телом, сдавливая их. Мика беспомощно задёргался в путах, задыхаясь. Жрица рассмеялась, щёлкнула зубами и принялась смывать жгучую мазь. Юноша обмочился, но опытная в таких делах помощница оскопителя сноровисто обмыла его пах. — А-а-а, ты хочешь узнать, где твоя Ниилона? — спросила она нарочито беззаботно, разобрав-таки, что Мика так отчаянно мычал в кляп. — Так я, мой дорогой, тебе расскажу, если полежишь смирно. Мика затих на стальном ложе, вглядываясь в лукавое личико Сиеры. Та улыбнулась, снова надавила на его яйца, сжала мошонку в кулак. По всему телу скованного Мики бежали крупные капли холодного пота. — Здесь был благословлённый господин Калиб, — заявила жрица негромко, смакуя эту новость, как слабая на язык женщина смакует хорошую сплетню. — Гордец, а как в ногах валялся, как умолял, сколько денег заплатил… Ты не знал, что таким, как он, не нравится, когда их дочерей ведут в пирамиду такие, как ты? Мика слушал, не дыша. Весть о предательстве ещё не успела оглушить его, и юноша чувствовал всепоглощающее облегчение, почти счастье. Ведь, если отец Ниилоны заключил с жрецами какую-то сделку, то она в безопасности, и это главное. Каждую минуту он ждал, что послышатся шаги, и в эту мрачную подземную комнату введут Ниилону. — Не веришь?! — Сиера по-своему истолковала выражение глаз Мики. Потом загадки ей надоели и, задумавшись на минуту, жрица вытащила из его рта кляп. Мика хватал ртом сухой холодный воздух, как выброшенная на берег рыба. — Отец всегда доверял ей, — прошептал он, вызвав у Сиеры новую ухмылку. — Ей, может, и доверял, — Сиера снова принялась смазывать его достоинство. — А в твою идиотскую затею спасать яйца всем и каждому он не верит. Любящее сердце уязвимо… — жрица сжала мошонку беспомощного Мики, потянула на себя, точно пытаясь оторвать. Тот не смог сдержать болезненный вскрик. — Её отец не хотел, чтобы Ниилона была связана с тобой и твоей шайкой. Что ты мог бы ей дать? Не сегодня, так завтра вас всех зароют заживо в землю. А её теперь выдадут замуж за того, с кем она была помолвлена ещё с рождения. Ей дали сонный отвар, она проснётся только перед таинством. Вот будет сюрприз, когда вместо тебя её отымеет другой! Парню пришлось поволновался за свои яички, нечего сказать. — Меня пока не зарыли, — огрызнулся Мика. Сиера неприятно осклабилась, поигрывая его яйцами. — Сегодня ты об этом пожалеешь, мой дорогой. Верховный жрец лично будет присутствовать при твоём допросе. Брови Мики взлетели вверх. Сиера выдержала паузу и продолжила: — Ты думал, мы отрежем тебе яйца и отпустим восвояси? Нет, Мика, нет-нет. Пока у тебя есть твои дурацкие шарики, ты очень уязвим… — рука жрицы, смоченная новым снадобьем, прошлась по его паху, а потом она тщательно вытерла пальцы, встала и отошла куда-то в полутёмный угол. Извернувшись, Мика увидел там жаровню и стол, на котором были разложены отвратительные, внушающие липкий ужас инструменты. Сиера взяла какой-то уродливый металлический предмет, показала прикованному юноше. Вещь в её руках смутно напоминала пресс для масла, но была много сложнее этого простого и безобидного механизма. Тонкие пальцы Сиеры игриво пробежались по спирали толстого винта, взвели и спустили неприметный рычажок. — У человека с раздавленными яйцами секретов нет, — промурлыкала жрица. — Ты всё расскажешь, мой дорогой. Кто устроил тридцать восемь бескровных таинств? Мика судорожно рванулся, чувствуя вкус крови во рту. Сиера теперь колдовала над его мужским естеством, собираясь напоследок вызвать эрекцию. Жрица открепила от орудия пытки тяжёлую железную скобу, в отверстие которой предполагалось продеть мошонку. Перед глазами юноши возникли образы матери и Ната, и Мика страстно пожелал здесь и сейчас помутиться в рассудке, чтобы позабыть их, не выдать под пыткой. — Сиера, — голос Мики предательски вздрагивал, — остановись и подумай своей тупой башкой. Я ведь знаю, как обойти испытание, и ещё много чего могу рассказать. Лучше прирежь меня и беги, иначе тебя не оставят в живых, если ты это услышишь! — Очень интересно, — протянула жрица с издёвкой. — Не рассказывай всё сразу, я всё-таки хочу посмотреть, как тебе раздавят твои маленькие яички… А они и правда маленькие, чтоб ты знал! Она бесцеремонно рассматривала мужское достоинство, вслух рассуждая о его скромном размере и сравнивая с другими, во множестве виденными ею во время оскоплений. В голосе Сиеры была болезненная одержимость, какая бывает у пьяниц. Под сенью пирамиды её душевная болезнь — склонность упиваться чужими страданиями — только усугубилась. — Надеюсь, твоя мать в этом замешана, — Сиера ласково массировала беззащитную мошонку, облизываясь в предвкушении того, что должно было случиться с её бывшим женихом. — Я хотела бы посмотреть, как её повесят на крюк! Но ещё больше я хочу, чтобы она увидела, в какую кашицу превратятся яички её драгоценного сыночка! Ты чувствуешь, какие они нежные? Будешь визжать от боли… — она прикоснулась железом к тщательно вымытому паху. Всё тело прикованного к железному ложу Мики колотила крупная дрожь. — Скоро тебе раздавят их, будут медленно-медленно сжимать, пока они не лопнут… Всё расскажешь. Всё-всё! Помнишь тех, кого недавно зарыли, они еще вопили: «Справедливости! Справедливости!»? Благословлённый всех их выдал, даже на беременную жёнушку наговорил. Бедные-бедные яички, как вам сейчас будет больно! Вас скоро размозжат, совсем скоро, скоро-скоро! Как ты думаешь, с какого начнут? — Ты хоть знаешь, что там сейчас?! Там, в городе? — Мика попытался поймать взгляд Сиеры, но её глаза были прикованы к его паху. Влажные тёплые ладони лежали на бёдрах юноши. — Нет, — беспечно отмахнулась жрица, — мне нет никакого дела, что там делается в вашем грязном городе. Я люблю смотреть, как вы, парни, умоляете вас пощадить, как кричите… Многие придумывают и не такую чушь, чтобы только яички не отрезали! Так всегда было, так всегда будет… Всегда-всегда будет пирамида, а ты, — она похлопала Мику по животу, — скажи своим яичкам «до свидания»! Жрица провела рукой по скрытым под платьем грудям, огладила плоский живот. Её возбуждала даже мысль о том, через какие пытки предстояло пройти Мике. Минувшей зимой она недосчиталась его яичек среди тех, что после недолгих обрядов были скормлены священным тиграм. Теперь пирамида предоставила ей возможность посмотреть на куда более эффектное зрелище, нежели обычное оскопление. — Люди больше не будут это терпеть, — юноша шептал, и Сиере пришлось отвлечься, чтобы наклониться ухом к губам растянутого на железном ложе. — Вас всех убьют! Всех!!! Люди придут и перебьют вас всех!!! — Этот господин Калиб, — небрежно продолжила Сиера, продолжая готовить юношу к пытке, — ты, наверное, знаешь, как он жил? Огромный дом с парком, беседки, мраморные статуи… Он ведь всё отдал за эту маленькую подмену. Вот так дорого стоила моя девственность! Теперь она хвалилась тем, как хорошо пирамида нажилась на торговле подлостью. Мика не слушал, давясь паникой. Сколько он сможет продержаться? Когда предательский язык выдаст имена двух самых родных для него людей? Успеют ли они скрыться до того, как пирамида сломает его?! И Ниилона, его Ниилона… Что будет с ней, когда она очнётся?! Бывший жених изнасилует её, и никто ничем не сможет ей помочь. Но она уцелеет и будет жить. Жрецы не посмеют причинить ей больший вред, или… — Хочешь, я что-нибудь передам твоей подружке? Ты наплёл много чепухи перед тем, как поиметь меня вместо неё! Пирамиде конец? Так ты сказал, дурачок? — Сиера приятельски похлопала Мику по коленке, выдержала паузу, размышляя, и добавила. — А хотя нет, лучше я расскажу ей, как тебе раздавили яички! — Не смей даже подходить к ней! — вырвалось у Мики, но Сиера лишь беспечно пожала плечами, а потом змеиным движением прильнула ртом к его паху. Она облизывала и посасывала чувствительную головку его члена, то и дело принимаясь шептать что-то невразумительное и злорадное. Стиснув зубы, Сиера до крови прокусила крайнюю плоть, и Мика захрипел от боли, беспомощно выгнулся в путах. Железная скоба в руках жрицы то и дело прислонялась к его мошонке. Припухшие яички никак не желали протискиваться в узкое отверстие. Посмеиваясь, Сиера нажимала на них большими пальцами, временами лизала скользким горячим языком, прикусывала зубами. Так и не сумев расшевелить член Мики, она кончиком ногтя зачерпнула какое-то новое снадобье, оттянула раненую крайнюю плоть и смазала головку. Нестерпимое жжение сразу же вызвало прилив крови, юноша задрожал, замотал головой, почувствовав, как обвисшая мошонка проскользнула в ловушку. Жрица щёлкала по ней пальцами, прилаживая яички бывшего жениха в специальных гнёздах, где их должны были раздавить. — А что же всё-таки случилось на улице красильщиков? Как так вышло, что твои дружки вышли отсюда с чем и пришли? — Я перетрахал всех невест, — просипел Мика. Сиера отвлеклась, озадаченно на него воззрилась, не сразу поняв, о чем идёт речь. — Что?! — Я трахнул тридцать восемь девчонок, а ещё тебя, грязная храмовая сучка, — Мика хрипел, задыхаясь от подступающей паники. Сиера рассмеялась до слёз. — Звучит неискренне! К слову, мне вовсе не понравилось то, что ты со мной делал. А, впрочем… — она щёлкнула ногтем по его мошонке, вызвав у юноши новый вскрик. — Даже если и так… Но кто же их к тебе приводил? Кто устроил место для, — она захихикала, — свиданий? Слишком много вопросов, мой дорогой. Сиера напоследок склонилась над пахом Мики и поцеловала оба яичка. Он ощутил кожей мошонки её сбивчивое горячее дыхание. — Да, и снега тебе не полагается. Мы ведь не хотим, чтобы твои яички потеряли чувствительность, правда? В полумрак застенка шагнули четверо. Мика увидел двух оскопителей в белых одеяниях, расшитых красным — один из них поспешил к жаровне и столу с инструментами, мерзко лязгнуло железо. Другой склонился над пахом приговорённого Мики и, оценивая проведенную Сиерой работу, вполголоса отдал жрице несколько распоряжений. Помимо них явился писец, немедленно устроившийся в углу со стопкой бумаги, чернильницей и пером. К мошонке Мики поднесли тот уродливый железный инструмент, который ему показывала Сиера, проворные пальцы жрецов быстро приладили орудие пытки к скобе, сквозь которую она протолкнула самую чувствительную часть его тела. Щёлкнул небольшой рычажок, и юноша вздрогнул, почувствовав, как стальные жернова страшного приспособления легонько сжали беззащитные яички. Подготовившись, оскопители забормотали слова молитвы. Четвёртый пришедший оказался невысоким мужчиной одних лет с господином Калибом. По его одеянию густо разбегались нити золотого шитья, складываясь в узоры и сюжетные сценки из священного писания. В неровном свете со стороны жаровни казалось, что вышитые фигурки двигаются: справедливые боги воздвигали горы, учили людей ремеслу, изливали небесные слёзы в чашу моря, сжигали осквернённые леса и сеяли новые, чистые. Мудрейший из справедливых богов дарил людям Кавата письменность и счёт. Безумный демон Тарэ насылал проклятие на людское племя, копьем поражая мужчин ниже пояса, и с задумчивой улыбкой сидела на берегу ручья прекрасная обнажённая женщина, вылепляя из глины первых людей.

***

Линма и Нат стояли рядом, касаясь друг друга локтями. Всё повторялось, как повторялось многие столетия: переполненная людьми круглая площадь, напряжённая тишина, пробирающий до костей зимний ветер. Семья Мики единственная не позаботилась о том, чтобы взять повозку. Соседи кидали на них насмешливые и укоризненные взоры, единодушно сочтя такой жест признаком непомерного снобизма. Можно подумать, в этой семейке появится ещё одна благословлённая пара! Не многовато ли чести?! Тигры меряли шагами свои клетки, а Нат потерял ощущение времени. Казалось, обряды длятся куда дольше, чем в прошлый раз — может быть, что-то пошло не по плану? Из пирамиды не доносилось ни звука — ни отголоска молитв, ни криков, ни боя барабана, ни рёва. — Слишком долго! — хрипло заметил кто-то в толпе. Невнятный глухой ропот тягучими волнами распространялся по храмовой площади. Едва различимый запах благовоний, проникший сквозь стены пирамиды, живо напомнил каждому взрослому каватцу о собственном испытании, проваленном, воспоминания о котором были старательно и тщетно преданы забвению. Порыв холодного ветра унёс отголоски морока, и некоторые горожане, вздрагивая, суеверно приложили пальцы к губам — так это было похоже на произошедшее с ними когда-то в пирамиде. Время шло, и ожидаемая развязка не наступала, и затягивалась пытка неизвестностью. Пирамида молчала. Всем стало ясно, что в недрах храма произошло что-то непредвиденное. Но что? Когда же им вернут их детей? Предчувствие нарастало, нарывало, как гнойник. В молодых сердцах надежда боролась с отчаянием, да и в зрелых, где, казалось, давно воцарилось равнодушие, что-то шевельнулось. Пирамида молчала, затягивая невыносимую паузу, падали пушистые хлопья снега, кто-то молился, но большинство ожидало родных в безмолвии. Снег заметал повозки, в которые заботливые руки положили подушки, старые одеяла, а кто-то — самые бедные — постелил соломы. Собираясь на свадьбу, никто не верил, что женихи уйдут домой своими ногами. Неожиданно портал распахнулся, как год назад, и повторившееся чудо уже не повергло собравшихся на колени. По лестнице спускались тридцать восемь молодых пар, раскрасневшихся, точно от долгого бега. Юноши — мужчины — крепко держали девушек — женщин — в объятиях, кто положив руку на талию, кто на плечи. Некоторые, смеясь, подхватывали любимых, кружили, несли навстречу будущему. Из по-прежнему безмолвной пирамиды, как из огромного уродливого кокона, рекой вытекала сама непобедимая молодость, и не было силы, которая могла бы теперь встать у неё на пути. Толпа кипучей волной ринулась вверх, навстречу молодым, подхватила их на самый свой гребень, окружила, повлекла вниз. Разбившись о круглую, как тарелка, площадь, человеческая река стремительно растеклась по улицам. Распахивались окна и двери, сотни глоток что-то кричали, люди выходили из домов, а десятки позабытых повозок громоздились на опустевшей площади, похожие на гигантских дохлых жуков. Сквозь невообразимый гвалд пробился торжествующий клич: — Проклятье снято!!! Сотни голосов подхватили его. Захлёбываясь счастьем, горожане обнимались, рыдая и смеясь, попирали ногами мокрый снег. Женщины кружились в танце, крича от радости, кто-то пел, кто-то пронзительно свистел и хлопал в ладоши. Это был ответ, долгожданный ответ, ответ на их молитвы, на обманутые надежды молодости, ответ их когда-то раненной любви. Проклятье было снято. Они осознали это внезапно, осознали с многовековым опозданием, но всё-таки оно было снято. Призрак надежды, с которой каждый из них читал раз в месяц «И будет день» ожил, оброс плотью, стал реальностью: день настал и проклятье снято. То отвратительное, что случилось с ними, никогда больше не повторится с их детьми и внуками. Никогда! — Проклятье снято! — кричал каждый, кто только мог кричать, и сами эти слова были громче голоса. — Снято! Проклятье снято!!!

***

Линма не сдвинулась и на волосок, всматриваясь в давно уже опустевшую лестницу. Мики не было: он не появился в портале пирамиды вместе с молодой женой, но и не вышел через ту дверь, которую однажды миновал Гарел. На третьей ступени храма лежал девственно-чистый снег, не попранный ничьими следами. Группа жрецов низшего ранга загнала оставшихся голодными свящённых тигров внутрь пирамиды. Зловещее строение поглотило юношу и его возлюбленную, не отдавая их ни живыми, ни мёртвыми. Хромой Нат обходил пирамиду по периметру, забирался по ступеням, разговаривал с жрецами, но так и не узнал никаких вестей о судьбе Мики и Ниилоны. Он колотил кулаками во все двери и в портал, но мрачная твердыня оставалась безмолвной. Когда начало темнеть, Нату и Линме объявили, что юноша провалил испытание и умер во время кастрации. Тело — а точнее урну с прахом — обещали выдать после положенных обрядов, то есть через два дня. Две дорожки следов протянулись по пустой заснеженной площади прочь от храма. Линма и Нат молча шли домой, и чужеземец видел, как с каждым шагом стареет идущая рядом женщина. В начале улицы, где располагался их дом, он предложил ей локоть. Город был похож на разворошённый муравейник. Улицы, кишевшие народом, как храмовая площадь во время молений, исходили криком, живыми петлями захлестывались вокруг оставшейся в одиночестве пирамиды. На каждом лице, молодом и старом, мужском и женском стояла печать глубокого духовного катарсиса: они были прощены. Они спасены! Проклятье снято! Люди, чей род был проклят сотни лет назад, всё-таки дожили до того дня, когда проклятье было снято! Самые отчаянные молодые пары, которым на днях предстояло испытание, становились близки, не дожидаясь обряда — и все видели, что, потеряв одну или две капли крови, девушка остаётся в живых. Дорогу Нату и Линме перебежали счастливые молодые влюблённые, сверкая восторженными глазами. Босая девушка в оборванном пёстром платье, может быть, попрошайка или уличная певица, пронзительной песней приветствовала жизнь и счастье, то пускаясь в пляс, то с хохотом повисая на шее своего избранника. Парень тоже смеялся, отвечая на её поцелуи, и всё пытался изловить ловкую подвижную возлюбленную. Наконец, ему это удалось, и он подхватил молодую женщину, взвалил себе на плечо и понёс, придерживая рукой норовивший задраться подол её платья. Костяшки пальцев у счастливчика были стёсаны до крови — ему только что пришлось драться. Босые ступни так и мелькали в воздухе, слышался смех, летели клочья снега. Между ними уже произошло то, чего могла лишить их пирамида, и ради их любви случилось чудо. — Сыпь-ка щёлок, не жалей! Будет ткань-то пожелтей, я нашью себе обно-о-о-овочек! — надрывалась певунья, хохоча. — После смены приходи, зацелую, да гляди, покажи, как ты сноро-о-о-овочек! Благословлённая пара скрылась в одном из домов, на крыльце которого пожилые люди — вероятно, родители парня — радостно приветствовали обоих. Больше не было страха. На широком перекрёстке калека-Терен толкал речь, в которой своими словами пересказывал услышанное накануне от Ната и подтверждённое своим примером. Корью, всё ещё наряженную в платье из простыни, поочерёдно обнимали то мать, то свекровь, совсем ошалевшая от счастья. В другом месте ещё один новоиспечённый мужчина обличал пирамиду перед толпой плебеев. Им верили и не верили, но бесповоротно убеждены были только в одном: проклятье снято. Надежда, искрой тлевшая в человеческих душах долгие века, оказалась оправдана. День настал. Проклятье снято навсегда, и каждый, доживший до этого дня, благословлён. Уже на втором этаже цирюльни Линма заглянула в обветреное лицо Ната. Её обычно горящие изнутри глаза казались стеклянными, пустыми. Пошатнувшись, Нат прерывисто вздохнул и, обхватив голову руками, сел на лавку у стола. По щеке чужестранца сбежала слеза, потом ещё одна. Судорожно хватая ртом воздух, мужчина рыдал, пряча постаревшее осунувшееся лицо в натруженных ладонях. — Тебе-то что, — Линма, пошатываясь, опустилась на пол. — Он не твой сын. — Он сын женщины, которую я трахнул, перед тем, как меня оскопили, — глухо произнёс Нат. — Здесь это не так уж мало значит. Линма растянулась на полу, хрипло дыша. Она хотела метаться и выть, оплакивая сына, но что-то удерживало её, не давало отдаться безумию. Какая-то мысль, подозрение, ощущаемое не разумом, но инстинктом, подняло её на ноги. Женщина встала, суетливо огляделась, подошла к затихшим за перегородкой девочкам. — Идите к тётке Рокле, — зашептала Линма, накидывая на младшую свой платок и настойчиво засовывая в руки старшей тряпицу со всеми их сбережениями. — Идите, идите… идите скорее… Идите, не возвращайтесь сюда. Нат, окончательно поверженный размышлениями о гибели Мики, остался безучастен. Линма проводила дочерей вниз по лестнице, отперла дверь и выпустила девочек на улицу. Тот безудержный праздник, что царил снаружи, оглушил и ослепил её. Хозяйка остановилась на пороге, хлопая глазами, как проснувшаяся в солнечный день сова. — Проклятье снято! Какая-то женщина, завидев Линму на крыльце, подбежала и дала ей в руки шёлковую полоску с вышитыми строками молитв — дар семьи благословлённого господина. Линма не узнала её, хотя всю жизнь прожила с ней по соседству, и когда-то они в один день сочетались браком со своими возлюбленными. Заглянув в опустошенное лицо, счастливая мать испуганно попятилась от неё, как от проклятой, а Линма, сгорбившись, молча вернулась в полутёмную цирюльню, прикрыла дверь. Нат, хромая, спускался с лестницы. — Уходи с девочками, — просипел он. Линма медленно покачала головой, опустила руки, и шелковая лента безвольно легла на пол подле её ступней. — Они будут пытать их, если я останусь жива, — ответила Линма отрешённо. Подойдя к креслу для клиентов-мужчин, женщина медленно провела рукой по спинке, потом уткнулась в неё лицом, шумно втягивая воздух, и Нат понял, что так она навсегда прощается с Гарелом. Сухая рука открепила от груди траурную ленту, повесила на подлокотник. Оторвавшись, Линма наклонилась и достала из ящика под креслом бритвы, принялась по очереди затыкать их за широкий пояс платья. Проследовав в женскую часть цирюльни, она также выбрала то из своего инвентаря, что могло сгодиться в качестве оружия. Каждое движение её было точным и ловким, словно она готовилась к плодотворному рабочему дню. Подумав, Линма встала на табуретку и сняла с крюка масляную лампу, запалила фитиль. На крыльце послышались шаги обутых в подкованные сапоги ног, а потом в дверь требовательно ударили кулаком. Если кто и мог пробиться через городские улицы в этот час, то только стражи пирамиды — верные питомцы своего господина, верховного жреца. Стало ясно: для Мики не было испытания, но был долгий допрос, и теперь пирамида, выведав имена сообщников, желала расправиться с ними. Нат стоял у лестницы, держа в опущенной руке топор. По его лицу всё ещё катились слёзы. Линма подошла к нему, всё больше набираясь уверенности, коснулась локтя, потом обняла, приникла всем телом. То не было прикосновение испуганной беззащитной женщины — так, вероятно, человеческую душу обнимает демоница, перед тем как провалиться вместе с ней в преисподнюю. Взглянув на неё, Нат увидел, как её губы расползаются в медленной безумной улыбке. — Откройте! Именем закона! Именем пирамиды! Нат одной рукой приобнял тёплые плечи Линмы. Его ладонь провела по её гибкой спине, обвела лопатки, задержалась на бедре. В створку стукнули чем-то тяжёлым, посыпались щепки. Цирюльня, чьи двери бо́льшую часть времени стояли нараспашку, не могла быть крепостью, и отряд стражей пирамиды с минуту на минуту должен был взять её штурмом. — Нат, — горячо шептала Линма, пробуя его имя на вкус, — На-а-а-ат! — А ведь мы с тобой выбрили яйца этой чёртовой пирамиде, — заявил он задумчиво, перехватывая покрепче топор. — Завтра они, — Нат кивнул на позабытую шёлковую полосу, — завтра они ей их отрежут.