Лимонад /Норд/

...сами собой - несмотря на трогательные заверения даосов - в нашей жизни случаются разве что пакости. Для получения всего остального необходимо предпринимать, всё-таки, некоторые действия. Вот, например, лимонад. Когда я мысленно произношу это слово, мне немедленно вспоминаются тихие террасы с креслами-качалками, где по вечерам патефон крутит ностальгических "Рио-Риту" и "Кукарачу", мужчины курят трубки, а барышни щебечут и угощаются лимонадом из стеклянных кувшинов, где звенят кубики льда. А для Седара лимонад - газированная шипучая вода, в которую напихали столько всякой химической бесовщины с буквой Е и цифровым кодом, сколько не во всяком шампуне-то сыщешь. Дитя цивилизации и стремительного мейнстримного поколения, Сао не знает, что истинный лимонад положено делать из лимонов, хотя сиё однозначно следует из его названия. Но я открою ему эту сакраментальную тайну. Даже если ради этого придётся наступить каблуком на горло своей людофобии, и с хрустом вжать её в паркет, и с лёгкой брезгливостью увидеть её предсмертные корчи... Так. Три взмаха гребешком; поправить мизинцем очки на переносице; кошелёк и телефон рассовать по карманам, и... ещё бы прихватить с собой парочку гранат и восьмизарядный револьвер, так, на всякий пожарный, чтобы нервы успокоить... ну, раз гранат и револьвера нет, то придётся идти безоружным. Непривычно. Sad. Да! Я терпеть ненавижу ключи как явление. За то время, что я живу у Сао Седара, от моей безжалостной руки пало пять комплектов ключей. Три из них были утеряны в километрах улиц и гектарах парков этого огромного и удивительного мира; один у меня стащила прямо из рук какая-то ненормальная сорока (!), польстившись на брелок в виде медной ящерки; а ещё один ключ сломался в замке, не выдержав моей попытки открыть им не тот замок. Седар ещё не в курсе моих умонастроений, но я так чую, что скоро буду носить эти ключи на верёвочке на шее, как кукла наследника Тутти, и высвистывать на них траурный марш по собственной памяти. У меня ведь жутко дырявая память, вся в дырках от пуль, и ещё кое-где кислотой проело. Дырка на дырке, короче. Сплошной квартал красных фонарей в портовом городе, а не память... Хорошо хоть, на чём до рынка полагается ехать, я помню: на трамвае. Они мне невероятно нравятся; перед трамваем не ошибаются дважды, и этим мы схожи. Хотя когда холодно и дождь, то всё-таки маршрутки лучше - там на месте смертника печка на ноги дует, и водители иногда со мной курят за компанию. Я почему-то умудряюсь нравиться посторонним людям. Наверное, потому, что вечно молчу и не перебиваю... Но сейчас в маршрутках чересчур жарко; и я стою на трамвайной остановке, на косом треугольничке спасительной тени среди зыбучих чёрных песков расплавленного солнцем асфальта. Я всматриваюсь в рельсы, но рельсы не всматриваются в меня - в отличие от какой-то тётеньки с банками чёрной смородины на продажу. Она сидит на перевёрнутом ведре, и взирает на меня снизу вверх с доверчивой надеждой, как собачка Белка (или Стрелка) на директора Центра управления полётами. Она как будто даже знает, что я не люблю фрукты с косточками внутри, зато мне нравится чёрное - как смоль, как вороново перо, как южные ночи, как антрацит, как мои глаза... Через пять минут пустоты рельс я сдаюсь, и покупаю чёрную смородину по астрономической цене, получив в качестве бонуса подозрительного вида огурец размером со средний кабачок. Тётенька неубедительно убеждает меня, что это патиссон; я столь же неубедительно делаю вид, что верю, и беру этот привет из Припяти. Если что, буду им кидаться в бродячих собак. Тут подкатывает июльский зелёный трамвай, и я исчезаю в нём прочь. Под прохладный ветерок из открытого люка, под которым я стою, под стремительное скрипичное кружево Вивальди в наушниках, мимо летят акации, матиола и туи, и распластанные в тенёчке собаки, и девушки с эскимо на палочках, о чём-то смеющиеся... Всё правильно. Девушки должны есть эскимо, а мужчины - мороженое в стаканчиках. Недавно я замыслил съесть пломбир в вафельном стаканчике, и неосмотрительно устроился на скамеечке в сквере подле женской гимназии... о, никогда доселе я не совершал столь сокрушительной стратегической ошибки. Странно только, что сакилчи не додумались использовать этот способ... А Сао Седар-то, кофе и сливки, так не умеет. И пускай без сапожек я ему едва ли достаю макушкой до уха - самая обычная рулетка всё равно аргументированно решит спор в мою пользу, кх-х... фу-у. Это всё жара и остаточное влияние хирурга Баркли на мою впечатлительную персону. Я поднимаю лицо, подставляя его поцелуям южного ветра, и мой хрупкий, прекрасный мир пахнет абрикосами, пломбиром, июлем. И мне так хочется, и мне так страшно поверить: я почти что стал живым человеком... таким, как все они, вокруг. Сладкие иллюзии стеклянного сердца... Рынок; невнятное месиво людей в плавильном котле торговли. Я осторожно иду по самой кромке этой копошащейся толпы, честно стараясь не кривиться от отвращения при виде алых, багряных, пурпурных развалов вишни. Среди этого дурманно пахнущего, кровавого моря спасительным островком виднеется спелая рыжина абрикосов, и я устремляюсь к ней, как тонущий - к долгожданному берегу. Здесь и блаженно кислые лимоны, и мои рассветно-розовые горьковатые грейпфруты, и Седарские яркие мандарины... Жмурясь от удовольствия, беру всего и помногу, даже абрикосов - пускай в них есть косточки, я их вытащу, и сварю сладкое варенье. Я сварю это лето в большом белом тазу с тыковками и подсолнухами на дне, и буду угощать им Седара в долгие дни ноябрьской хмари, чтобы он не грустил... Дома прохладно; пахнет матиолой и по-восточному сладким Седарским парфюмом от Черути; радио поёт мне про девушку из Ипанемы. Я вновь сижу на подоконнике, как до обеда, и задумчиво поедаю грейпфрут. По стене рядом с моей рукой ползёт забавная мохнатая гусеница, чёрная с оранжевыми точечками. Интересно, какая из неё получится бабочка?.. Из гусениц получаются бабочки, из гадких утят - лебеди, из Золушек - принцессы, а из чудовищ - принцы. "И только из тебя ничего уже не получится... ведь ты давно умер, тебя нет", - шепчет моя тень, и ползёт по светлым обоям, и от прикосновения её бесплотных пальцев к моим их сводит судорогой; на пол каплет горький грейпфрутовый сок... Я склоняю голову в невыносимом согласии. Моё будущее - размытые образы, сны Хиросимы. Я могу пытаться быть, как они - но на самом деле, ничего не меняется. Всё точно так же, как и в холодном апреле, в израненном, истекающем кровавыми закатами апреле - он остался во мне грязными обочинами дорог, осколками битого стекла и безнадёжным нефтяным кофе в гадких пластиковых стаканчиках. Иногда, всматриваясь в потолок горячечными ночами, я сожалею, что смел надеяться. Что смел оставить сумерки и зеркала, которым принадлежал весь, без остатка... Я не знаю, зачем. И даже Сао Седар, что притворяется скучным и умным, не ответит мне на этот вопрос. Я сползаю с подоконника, стряхнув с кончиков пальцев сок и память о прикосновении властного прошлого, и иду к телефону в прихожей. Сао... я всё-таки тебя спрошу.