Горечь /Норд/

...в полутёмной прихожей пахнет рассохшимся деревом, пылью, пауками, и немножко стиральным порошком. Я медленно кладу тяжёлую, налитую спелым холодом октябрьских ночей трубку обратно на аппарат - коротко и хищно клацают рычажки отбоя. Совсем как затвор патронника. Рука замирает, не в силах сдвинуться с места, и когда спустя три вдоха телефон истошно звонит, только чуть вздрагивает... Радио где-то далеко-далеко всё так же поёт про вечно бредущую по мокрой полоске песка на берегу девушку из Ипанемы. Там, за туманами... За трелями телефона, что рассыпаются по тонкому стеклу тишины, словно шурупы какие-то. Шурупы, гайки, болты, и прочая крепёжная дребедень. Она скрепляет, а я не хочу... не хочу сейчас быть связанным, соединённым с кем-то. Тем более - с, кофе и сливки, Сао Седаром, который на самом деле оказался амаретто. Горький, миндальный вкус на сомкнутых губах. Я всё-таки преодолеваю оцепенение и ухожу на кухню, а мне вслед продолжают сыпаться на стекло бесполезные гвозди, винтики и дюбеля. На плиточном полу разлито солнце, и я иду очень осторожно, чтобы не наступить и не испачкаться нечаянно. Яркие лимоны нагло глядят на меня из сеточки с непонятным названием "авоська". Я смутно вспоминаю, что есть такая итальянская сказка, где овощи делали революцию. Там у них принцем как раз был Лимон... и я, с достойной овощного пролетариата ненавистью, давлю аристократов в прозрачный графин. Слизываю с пальцев лимонный сок и жалею, что давлю не лук. Или даже не вишню... Мокрая алая мякоть меж сжатых пальцев. Струйки сока на бледной коже. Это такая неистовая ненависть, такое невероятное наслаждение - давить вишню, неотрывно глядя при этом в тёмно-карие глаза, и ме-едленно слизывать кровавые струйки с рук. Сок наполняет линии жизни на ладони, превращая их в багряные реки края, горящего в вечной войне. Края, с которого сорвался в мои бездонные зрачки командор Садерьер когда-то... или никогда?.. Я поднимаю глаза к потолку и тихо усмехаюсь. Нет, мне мерещится. Просто мерещится. И я продолжаю выжимать лимоны, и думаю уже о мандаринах; о других, тоже карих, но иного оттенка - мокка и шоколад - глазах. Я продолжаю выжимать лимоны, покуда не сводит судорогой пальцы, пока из-под ногтей не течёт иной сок - солёный... твой или его, какая разница?.. Это всего лишь мысли. Мысли, жара, лимонад, и надрывающийся в прихожей телефон. Радио заглохло, словно его кто-то придушил. От запаха лимонов немилосердно щиплет в горле. Теперь - натереть цедры, залить хрустальной ледяной водой, кинуть веточку лимонной травы и листочки кучерявой мяты. И спрятать настаиваться в холодок. Вытереть лоб запястьем; сесть на край подоконника, разогнув пальцы, чтобы отдохнули... Жаль - я не знаю рецепта лукового лимонада. А вот вишнёвое вино я всё-таки приготовлю. Я не откажу себе в этом... удовольствии. Бешеный звон ключей, хлопок двери - в квартиру влетает взъерошенный, всклокоченный Сао Седар, который тащит за собой свой пиджак за шкирку, словно он в чём-то перед ним провинился. - Вы почему телефон не берёте? - спрашивает он, и в голосе причудливой смесью приправ перемешиваются, переплетаются злость, тревога, досада и раздражение. - Так ведь всё равно дома никого нет. Я встряхиваю руками, разгоняя кровь, и начинаю резать абрикосы на "винный" суп, вытаскивая косточки и складывая их аккуратной кучкой. Все вместе они выглядят, словно какой-то апофеоз. И в каждой - горький, горький привкус миндаля... - Что значит "никого", вы же дома? - Сао выхватывает из холодильника свой ужасный индустриальный лимонад и пьёт из горлышка крупными глотками. Я вижу, как ему жарко и зло; бисеринки пота на высоком смуглом лбу блестят, практически, бриллиантами Индийской короны. Или тиары? Или что там носят все эти индусские махараджи?.. Я режу абрикосы. Потом, капельку поколебавшись, всё-таки спрашиваю негромко: - Седар... а Седар... а вот скажи мне. Что вы там в родных широтах такое носите в виде головного убора, когда солнце совсем нещадное? Что-то такое... как тюрбан. Но точно не тюрбан, потому что это вовсе аравийское слово. А нужное никак вспомнить не могу. - Э?.. Это чалма называется, но... Норд... - едва не захлебнувшись лимонадом, Сао таки выпускает многострадальный пиджак, обессиленно падает на диван, и смотрит на меня шоколадными глазами. У него они всегда очень разные - то горьковатые, то сладкие-сладкие; не угадать, в какой пропорции кондитер души Седара смешивает какао с молоком, сахаром и специями... Сейчас, кажется, процентов семьдесят какао, и кайенский перец. Это от злости. Интересно только, на кого именно он злится?.. Наверняка, на меня. Это же Сао Седар, не кто-то там другой. - Почему вы мне не ответили? И сейчас тоже? - слегка коряво, но очень настойчиво повторяет Седар. Я режу абрикосы. - Я звоню за тем, чтобы спросить. Больше ни за чем. - Всё, Норд, я от вас устал! Вы совершенно невыносимы, - Седар, не посидев толком, вновь вскакивает. - Всё, баста, я устал пытаться быть терпимым и искать с вами общий язык. Я сейчас звоню Садерьеру, и пусть вы снова будете его перманентной головной болью - но не моей. Я устал. Видит Са, я долго надеялся, что в вас хоть что-то способно поменяться в лучшую сторону среди этой южной атмосферы, рядом со мной. Что ваш отвратительный характер - просто следствие долгой пустоты и промозглого климата Антинеля. Но надежда эта умерла. А вернее, её убили вы, высокомерное и надменное чудовище! Один Дьен во всём мире, должно быть, способен вас терпеть... и как вы можете быть так спокойны - после всего?.. Как вы только... можете... ...Рука вздрагивает, нарушив изящный и выверенный танец острой стали, и я резко бросаю нож на залитую сладким абрикосовым нектаром разделочную доску. Не хватало ещё полоснуть себя по пальцам - сейчас и без того прольётся достаточно крови, пусть и фигурально. - Ты этого не сделаешь, Сао Седар. Ты не позвонишь никакому Дьену, нет, - спокойно, облокачиваясь спиной на угол буфета, скрестив руки на груди. Он смотрит с неприкрытой горечью, кривя рот: - Думаете, не хватит жестокости, Норд? Хва-атит, у меня был талантливый учитель... был и остаётся... - О нет, Сао. Нет, что ты. Просто я никогда не подозревал в тебе суицидальных наклонностей. - ?.. - Седар в замешательстве потирает переносицу, пока из омутов памяти моей раздувшимися от влаги и времени утопленниками всплывают иные дни, иные разговоры в квартире на Южной улице. Те, о которых он говорил по телефону, забивая гвозди и вкручивая шурупы в мою душу. Без толку, корица и ваниль - там такие раны, такие дыры, что никакие твои гвозди навредить уже попросту не способны. Я давно уже ничего не боюсь. И это та цена, которую я сполна заплатил за своё невыносимое для посторонних спокойствие. - Видишь ли, Сао Седар. Когда - именно когда, а не если, - я вернусь на пост директора Антинеля, в непростую, но сладостно-болезненную роль его единственного сердца - а именно этого так жаждет Дьен Садерьер, мой вишнёвокрылый ангел-надсмотрщик... Когда я вернусь, то если это случится по твоей вине, а не по моей собственной воле - первым, что я сделаю, будет покупка СИИЕС со всеми потрохами. Любым способом, любыми средствами, любой кровью - я верну себе это яблоко раздора, оно принадлежит мне по праву. И если некто С. Седар попытается вдруг помешать мне это сделать - ну... ураган не останавливается перед травинкой, даже если она торчит выше всех, пытаясь дотянуться до солнца. Именно поэтому ты не будешь звонить сейчас никакому Дьену... господин директор СИИЕС. Эта концепция доступна твоему пониманию, я так надеюсь?.. - Более чем, - спустя минуту молчания глухо отозвался Сао. Он тоже вспомнил. Его душа, не такая дырявая, как моя, дрожала и трепетала от нежелания боли. Фарфоровая балеринка, забытая в старом, покинутом всеми доме - доме, на который надвигается кран с чугунной гирей, что бесстрастно крушит стропила и перекрытия... И горький-горький шоколад в сильно потемневших глазах. Дрожь в руках унялась, и я снова берусь за нож; абрикосы истекают спелым июлем и пахнут так, что кружится голова. Седар наблюдает за мной. - Моя главная ошибка - думать о вас лучше, чем вы есть, Норд, - говорит он еле слышно. Встаёт, и выходит из кухни, срывая по дороге галстук - словно палач, срывающий верёвочную петлю с горла повершенного по ошибке. Я режу абрикосы. Я режу абрикосы...