Метель /Норд/

...с абрикосами наконец покончено, и лимонад, холодный, как поцелуй Ледяной Девы, мерцает в покрытом изморосью хрустале. Готовы уже кулинарные изыски этого вечера - фруктовое вино, индейка с шафраном, запечённый картофель, и всё это сдобрено янтарным мерцанием тех абрикосов, чей сок смешался сегодня с моей собственной кровью... Всё готово, но нет Сао Седара, и монолитным куском свинца покоится за дверью в его комнату пуленепробиваемая, всеподавляющая тишина. Я ловлю планктон слабых отзвуков, дрейфуя в вечернем океане медленно остывающей, замирающей, засыпающей жизни, приостанавливающей на несколько благословенных часов свой стремительный бег на рандеву со смертью. Волны разнообразных звуков из распахнутых прямо в закат окон проходят сквозь меня, оставляя рассеянную полуулыбку в уголках губ: «Люди, такие люди...». Но я не слышу самого важного: шоколадного, молоко и какао, голоса; не слышу биения сердца, дыхания, шагов, даже шелеста одежды. Мне остаётся только молоть кофе в предчувствиях очередной душной бессонной ночи, и коситься на дверь из-за косяка, в надежде на то, что Сао Седар проглотит свою обиду, и явится проглотить что-нибудь повкуснее и посущественнее. Сделать большую чашку капуччино, и сиропом написать на пенке: «Я люблю нулевую физику», и поскрестись у двери, и не получить ответа, и всё-таки войти в тревоге - мало ли, что он там себе может навоображать, этот Сао Седар, на ровном месте... а потом ещё и наделать в сильном всмятении чувств. Потому что есть три вида человеческих чувств: всмятку, вкрутую, и в мешочек. А есть бесчувственность. И имя ей... имя ей. Седар, впрочем, вовсе ничего, как оказалось, не воображал, а бессовестно дрых, раскинувшись по всей постели. Судя по выражению смуглой длинноносой физиономии, Сао таки действительно проглотил свою обиду, и теперь ему явно снилось, как эта его Ксандья явилась проглотить что-нибудь... эм... посущественнее. И нет, это не Норд такой ужас-ужас циничный и пошлый, это Норд своими глазами лицезрел на леди Саксилу многозначительную маечку с надписью «I swallow». И не думаю, что речь там действительно шла о ласточках... Тихо-тихо фыркнув, я отпил капуччино, уничтожив при этом «физику», и ушёл обратно на кухню. Сидеть там на подоконнике и с высоты в семь этажей с привычной безучастностью смотреть на то, как засыпают двор и дом. Как течёт с горячих даже ночью небес вязкий гудрон темноты, поглощая все кусочки причудливой мозаики мира: абрикосы с косточками внутри, эмо, баклажаны, беспородных собак, сонные трамваи, сети телефонных проводов и гулкие каменные станции. Всем, кто ложится спать, спокойного сна... и только мне не спится, не спится в эту ночь. Как, впрочем, и во все остальные, липнущие к безвольному телу смертным саваном, горячие июльские ночи. Все эти безветренные, сваренные в кипятке, с надрывно верещащими цикадами и никогда не гаснущей полоской зари на горизонте ночи... Я пью кофе и жду рассвет. Полыхающий на полнеба закат остывает, оставляя лишь узкую яркую кайму - щель под заслонкой на адской топке июля-крематория. Мир, даже если смотреть на него через стёклышко от витража, больше не абрикосовый; он теперь удручающе похож на чернослив. Или на крупный изюм с редкими, накиданными среди него арахисками в сахарной глазури (белые звёзды, фонари, цветки жасмина). А изюм я не люблю; все, кто жил в Антинеле, его терпеть не могут, и корчат гримаски, и бьются в нервенных судорогах, и даже визжат и падают в обмороки. Ибо нам доподлинно известна Ужасная Тайна происхождения изюма: сначала у него есть шесть лапок и длинные усики, и он весело бегает по закопченным стенам и колотому кафелю общажных кухонь, а потом собирается, сушится, и выдаётся за бывший виноград. Граждане! - хочется мне сказать погромче, или даже выйти в народ, на площадь перед ратушей в час пик, с познавательным плакатом в стиле социального поэта Маяковского. - Граждане, будьте бдительны! Изюм - это миф, навязываемый обществу сектой подозрительных личностей! Разве может сушёный виноград похрустывать на зубах? Разве могут в сушёном винограде попадаться палочки, которые на самом деле усики и лапки? Не поддавайтесь на пошлые уловочки продавцов изюма, не дайте задурить себе разум и запудрить мозги, товарищи. Проявляйте активную гражданскую позицию - покупайте урюк! Вот такой вот небольшой просветительский экскурс в вивисекцию я хочу провести, ибо не в силах дольше носить в сердце тёмную Изюмную Истину. Думаю, Сао Седар меня непременно поддержит в этом начинании. Он у нас от изюма пострадал больше всех. И ещё от клубничкового варенья «с инжиром»... Я тихонечко усмехаюсь, вытягивая одну ногу вдоль подоконника, а другую свешивая наружу, и бесстрашно болтаю авангардным Седарским полосатым носочком с заплатками над семью этажами пустоты и темноты. Раскуриваю первую за эту ночь сигарету, держа на колене баночку из-под оливок - Сао у нас гурмэ, баночек от шпротов и «Нескафе» у него не нашлось, и нормальных пепельниц нет - он, видите ли, «завязал с этим делом» (интересно, что). Вот и приходится курить тайком, шифруясь под бессмысленную мебель, и стряхивая пепел незнамо во что... а во что, кстати?.. Надпись на баночке «Оливки «Гея» чуть было не отправила меня полетать по ночам (в один конец - к шахтёрам на чашку чифиря). Ой, бедная богиня плодородия... Надо будет посоветовать Седару презентовать такую интересную баночку вкусных оливок трепетному Тшелю Савимбре... и, желательно, приклеить её при этом на эпоксидку к столу, чтобы все гости успели рассмотреть надпись, пока Савимбра её станет открывать... ну, или отрывать. Мои сигареты пахнут капуччино, а мысли - молчаливыми ночными дождями; я неспешно курю, окутываясь ароматным дымом, пока ходики всё тикают в будущее с равнодушным бесстрашием ветерана бессмысленных войн. Иногда их тиканье так похоже по звучанию на мой собственный голос... Опять усмехаюсь, теперь грустно; беру следующую сигарету. Почему-то вспомнилось мне в эти бессонные часы на подоконнике, как ещё давным-давно, в апреле, Сао Седар принёс какой-то странный, пахнущий болотными травами и огнями Святого Эльма крем. И поперёк моих злых фырков и возражений заново перебинтовал мне руку. Хотя у него самого при этом пальцы тряслись, и в глазах была неприкрытая паника, как у молоденькой поварихи, впервые увидевшей процесс приготовления знаменитых Антинельских пирожков с ливером. Но Седарово просто какое-то неизгадимое любопытство таки превозмогло и боязнь, и моё вполне определённое нежелание откровенничать. ...и если закрыть глаза, держа сигарету «на отлёте», то в темноте из разноцветных полиморфных пятен сложится картинка, а жужжание мошкары у абажура лампы превратится в стук метели о стёкла... В тот вечер южная весна решила доказать, что она стократ суровее всех северных зим. Окна под форточки залепило мокрым снегом; машины и автобусы увязли в этой густой манной каше непогоды, и даже бодрые трамвайки, усики рогульками, еле ползли сквозь буря мглою небо кроет, из последних сил светя тёплыми окошками... Вместо прохожих же вообще наблюдались какие-то сугробики с дырочками для глаз. Восемь вечера или где-то вокруг того; я сумечусь по квартире с чашкой кофе в одной руке и с сигаретой в другой, в попытках унять тревогу за бредущего где-то в кругомути бурана Седара, кофе и фарфор. Антициклон заставляет кости и старые раны томительно ныть, и эта неявная боль, смешиваясь с тревогой, точит меня изнутри. И я сумечусь, и я набираю его на мобильник, а там абонент не абонент, беременно недоступен, и вообще пошли вы нафиг, господин Норд. А за окнами, попрошу обратить внимание, не вчерашний относительно райский апрель - там просто не продохнуть, не устоять на ногах, сплошь «вихри снежные крутя» и «метель лепила на стекле кружки и стрелы». Вот мне ещё только «свеча горела на столе» не хватало для полного и окончательного счастья, и без того лампочки испуганно мигали, безмолвно взывая ко мне с потолка, а провода за окном мотало в каком-то dance macabre... Где?! Где этот псих, дайте мне его увидеть живым, выдохнуть, возблагодарить небеса, а потом разорвать эту скотину бессовестную, эту падлу смуглолицую, этого ирреального ушлёпка на тысячу кровавых тряпочек, чтобы другой раз неповадно было меня так нервировать!! В очередной раз подхожу к окну, становясь на цыпочки, и смотрю в оттаянную дыханием дырку - Седар, ты вот там что, повстречал у ратуши шикарную даму в соболях, на санях, запряжённых лапландскими оленями, которая тебе предложила прокатиться с ней по городу и пообещала тебе новые коньки? Ты почему, едрит Мадрид, не абонент?! Скрежет ключа в замке - рука сильно вздрагивает, расплёскивая кофе на подоконник, и пальцы стискиваются на чашке, так, что на бинтах опять проступают пятна, неприятно похожие на хищные ярко-красные гибискусы. Так. Спокойствие, только спокойствие... Глубоко затянуться, посмотреть своему отражению в глаза, выдохнуть тёплый дым. Вот пусть сколько хочет кричит о своей борьбе с убийцей лошадей никотином этот Сао Седар, - в такие минуты я не могу без сигарет. Это как графитовый предохранитель в атомной бомбе, свинцовая защита в термоядерном реакторе - сигареты в такие минуты. Но нет, Седар не кричит; он что-то там шуршится в прихожей и не кажется мне на глаза, как нассавший в тапки кот... Шлёп-шлёп в ванную, поплескался там, видимо, размораживаясь и сгребая с себя мегатонны снега. Шлёп-шлёп в спальню, переодеваться в домашнее. Ни тебе «здрасьте», ни «как дела». И остаётся немо курить у окна, неподвижно и спиной к двери, отражаясь где-то на фоне ненастного неба и снежной мути. Каждый мой вдох горек от невысказанных вслух слов - когда-нибудь я научусь их произносить, не стесняясь быть в ответе за тех, кто меня приручил... когда-нибудь, но не сейчас. - Норд... вам даже не интересно, где я был? - тихо долетает из-за плеча. Сао Седар стоит на пороге, отражаясь в стекле - метель подрисовывает ему трепещущие крылья за смуглыми плечами. Я ничего не отвечаю, только курю, следя за струйкой дыма чуть сощуренными глазами. Мы оба запутываемся в клубке собственных страхов быть непонятыми, всё туже и туже, и никто не сделает шаг навстречу... Пусть так. Мне не привыкать. - Ладно. Понятно. Хорошо, - устало выговаривает Сао, садясь и потирая лоб рукой. Волосы у него ещё мокрые, и в них блестят несколько до сих пор не растаявших снежинок. - Чайник горячий?.. - На протяжении последних двух часов - стабильно горячий, - сухо отзываюсь я, и засовываю окурок в баночку от оливок Геи. Давлю его там, словно зловредное насекомое, чувствуя, как прижигает подушечки пальцев и скрипят об жесть ногти. Но это всё пустяки, крошки в сравнении с тем, как сводит судорогой правую руку - ту, что держит и держит бессмысленную чашку с кофе, остывшую и ненужную, как и вся моя как бы жизнь. Я ставлю чашку на подоконник - ещё чуть-чуть, и не смогу терпеть, сохраняя своё спокойствие - столь фальшивое сейчас, но столь убедительное. - Норд... - тихонечко зовёт меня Сао с какой-то непонятной интонацией; я оборачиваюсь, кривя рот. Седар собирается что-то сказать - и вдруг испуганно восклицает: - Норд, ой, у вас кровь, на бинте... - а в карих глазах метельными хлопьями мелькают паника, ужас и желание немедленно вызвать мне бригаду реанимации, мужика с «разряд, ещё разряд», и патологоанатома, так, на всякий пожарный. Я морщусь, пожимаю плечами и иду прочь с кухни, сообщая по дороге: - Ужин в духовке: запеканка с сёмгой и сыром, там же сливовый пирог. Чайник, как уже было сказано, горячий. Помой, пожалуйста, за собой посуду, если сможешь, - я что-то... не в настроении. Если не сможешь, оставь до завтра, с утра приберу. Я у себя; попробую вздремнуть, хотя, после такого количества кофе... «Кофе» я уже практически докрикиваю через плечо из коридора, но тут Седар неожиданно отмирает, как в игре «Море волнуется раз», и в пару скачков настигает меня уже в районе дивана. У меня при беглом взгляде на Сао аж каноническая сюжетка в голове промелькнула - сейчас меня повалят на этот диван, и тут же на месте и придушат в угрюмом молчании. В лучших традициях американского треша. Но, видимо, как-то все эти страсти у меня на лице отразились, поскольку Сао в последний момент резко притормозил, и на диван валить не стал; вместо этого он закричал на меня жутким голосом русского ямщика в степи глухой: - Вы меня до коллапса доведёте! До состояния сферического Седара в вакууме!! Я давно говорил, надо было все порезы зашить, а не надеяться, что само до свадьбы заживёт... Так вот! Я сегодня вернулся так поздно, потому что в Осоки ездил, в «Центрфармацию», за кремом, мне про него коллеги поведали. И вы можете сколько угодно гневно фыркать, пытаться воспламенить мою индусскую тушку злобным взглядом, и спиной изображать полное презрение - но я таки придерживаюсь идей и идеалов одного французского лётчика! Поэтому садитесь, я вам перебинтую руку. И пойдём вместе поужинаем, а то вечно вы уходите, когда я ем... И было что-то в этом голосе, корица и взбитые сливки, и было что-то в этих шоколадных глазах такое, что отозвалось, зарезонировало во мне натянутой виолончельной струной - быть может, не шаг навстречу, а лишь крошечное движение, некое мимолётное намерение шагнуть... Но сила этого желания была равна силе преломления гравитации, движущей планеты по своим орбитам вокруг солнца. Молча я сажусь на диван, и так же молча, прикрыв глаза, виток за витком снимаю вымокшие в солёном и клюквенном бинты с правой руки. Высоко заворачиваю рукав, чтобы не испачкать. Сао недолго, но нервно топчется рядом; потом убегает за перекисью, ватой, своим волшебным кремом и чистым бинтом. Является вновь, весь на мандраже, с прикушенной губой; начинает обрабатывать мою искалеченную руку, которую проще оторвать, чем вылечить (с) любимая фраза хирурга Баркли. И, чтобы слегка отвлечь Сао Седара от всех ужастей бытия санитаркой полевого госпиталя для жертв войны с собственным темпераментом, я говорю тихонечко: - Тогда, в аварии... в меня бешеный грузовик на ста милях в час влетел... стекло вдребезги, лицо изрезало... и руку пропороло железкой, но это ничего. Главное было - успеть из авто выбраться, пока бензобак не рванул... максимум две минуты. Всё прочее - мелочи, ерунда на постном масле; у «Майбаха» система безопасности шикарная, в твоём бюджетном «Субару» меня от такого столкновения бы по всему салону в паштет размазало... э-эй!! Седар в этот момент так щедро плеснул на ссадины перекисью, что даже мои бронированные нервные окончания проняло. Сао уронил пузырёк на пол, начал торопливо промокать ватой и дуть; пальцы у него дрожали, и смотреть на меня он почему-то не хотел. - Какое чудо, - спустя минуту глухо проговорил он, - какое немыслимое чудо, что я вас тогда встретил, Норд... Там такой буран на улице. Жутко подумать... - Седар не закончил фразы, но и так всё было понятно. И, да - сейчас мне действительно было жутко подумать об этом, мысленно проложив свой путь в никуда, на котором не было пересечения с Сао Седаром. Полмарта и треть апреля - бездонные омуты, в которых тянут на дно безденежье и какая-то возведённая в абсолют усталость. Я не сумел вернуться в Антинель; я не сумел остаться прежним Нордом. Та авария что-то сломала во мне, и в получившуюся пробоину хлынули желания... жить, как живут люди. И эти желания утопили меня окончательно... Пустые электрички. Мазутный кофе с пережжённым рафинадом. Грязный снег. Окоченевшая душа, всё ещё цепляющаяся за это расколотое тело - неизвестно, зачем, но с невиданным упрямством. Полусмерть, полужизнь. Сао Седар меня спас. И я поверил, что потерял ещё не совсем всё. Мне до сих пор плохо от этих воспоминаний. Так, что к горлу комком подкатывает тошнота, и хочется закричать. Но я молчу... всё время молчу, и когда курю у окна, и когда режу абрикосы, и когда Сао Седар дрожащими руками бинтует мои раны. На всю мою душу всё равно никаких бинтов не хватит. Нелепо надеяться, что я могу жить где-то и как-то вовне Антинеля. Тем более - жить, как люди. Пусть так. Мне не привыкать.