Диван /Норд/

...Мои обещания никогда ничегошеньки не стоят - и при этом на вес золота. Потому что я убьюсь, убью, устрою революцию, зарублю топором старуху-процентщицу, сломаю спицы Парки, и совершу ещё Святой Са знает какие безумства, лишь бы выполнить обещанное. А ничегошеньки не стоят они потому, что моих обещаний боятся, как среднестатистический средневековый крестьянин боялся чумы. Кто хоть раз повстречался на узкой дорожке жизни с паровым катком моего нерушимого намерения исполнить чью-то просьбу и желание, тот обходит меня с этими своими просьбами и желаниями за несколько километров. И данное Сао Седару обещание, пусть и прозвучавшее чисто по моей инициативе, опять превратило меня в помесь безумной крёстной феи и ударившегося в мизантропию крёстного отца. Пока остатки дождя загадочно постукивают о края крыши, выбивая азбукой Морзе моё забытое истинное имя, а по потолку танцует мозаика светотени, я лежу навзничь на Седарском диване и размышляю о варенье памяти. Так! Необходимо хотя бы несколько слов о диване. Давным-давно, в одной далёкой-предалёкой галактике... ну, то есть, одним жутко ветреным кровавым вечером апреля мы с диваном впервые увидели друг друга, и это была поистине любовь с первого взгляда. Это выглядело примерно так. Слегка неорганизованный кабинет Седара, неравномерно замазанный пепельным и тёмно-алым - краски злого заката пятнами на обоях и ковре. Тоненько дребезжащие от ударов свирепого ветра стёкла. Смущённый Сао со ртом в форме бантика и с шоколадными глазищами, по края полными всяческих душевных метаний - то ли из-за факта наличия присутствия моей персоны в его домашних условиях, то ли из-за той самой сакраментальной так называемой тряпочки на люстре. Я вхожу, держа себя за локти; с кончиков мокрых прядок падают на плечи капельки воды, заставляя поневоле ёжиться - мне и без того холодно. Все мои чувства смёрзлись в какую-то колючую льдышку, которая застряла в горле - слова не получаются, тем более вслух, от каждого вдоха больно. Пятиминутное очарование глинтвейном и якобыпониманием Сао неумолимо линяет в тягостное недоумение и глухую неприязнь. Шоколадный взгляд Седара, то и дело пролетающий мимо, то и дело задерживающийся на мне, хочется резко прихлопнуть ладонью, словно назойливое насекомое. Я уже оборачиваюсь, чтобы натянуть меж нами ещё один ряд колючей проволоки из злого взгляда и молчания - и тут вдруг он! Диван! Диван расцветки «вырвиглаз» - спелая клубника в сочетании с непонятными аморфными образованиями, обозначающими, скорее всего, цветы, и щеголяющими всеми оттенками пантонника. Будто того мало, на одной из боковинок пришита заплатка из тряпочки с ёжиками и яблоками (подозреваю, что огрызок кухонного полотенчика). А на сиденье возлежит куча подушечек с очаровательно косорылыми существами непонятной видовой принадлежности, похожими на домашних зверюшек доктора Моро. - Вот, здесь вы можете переночевать... хотя, если вам не нравится... - робко вякает Сао Седар, виновато косясь карим глазом на клубничкового уродца, выкидыша мебельной промышленности Марчеллы, но я отсекаю все его дальнейшие излияния резким взмахом руки: - Мне нравится. - Да ла-адно! - не удержавшись, воскликнул Сао, и тут же испуганно захлопнул рот, и даже прижал его кончиками пальцев. Потом пристально посмотрел в диван, но дивану было не до Седара. Он изучал меня, мои шрамы, родинки, перекошенные черты, тонкие руки, уже непроизвольно к нему тянущиеся, не высохшие после ванной рыжие растрёпанные прядки, торчащие рожками, и весь его диваний облик прямо-таки излучал радость узнавания и дружеское расположение. Диван приветствовал меня, как украденный в детстве из колыбели дитёнок-индус - своего брата-близнеца, спустя двадцать лет обнаруженного средь шумного бала случайно. Точнее, средь шумной свадьбы. Казалось, он сейчас встанет и обнимет меня, похлопывая по плечам и растроганно всхлипывая. И это ощущение было таким сильным и сладостным, что два шага - и я забираюсь на клубничную мебель с ногами. Обхватив подушку с одним из кривомордых котопсов сразу двумя руками, спрятавшись за ней, наконец-то вдыхаю. Наконец-то я чувствую себя уютно и безопасно, а не на грязной обочине дороги, под застиранным ветрами стылым небом. Наконец-то. - ...Норд, - тихонечко зовёт меня Сао. Я неохотно приоткрываю один глаз, чуть отвернув лицо от подушки. Седар сидит рядом, склонив голову набок, и снова в шоколаде его глаз - коньячная капля понимания, в которую я до сих пор не совсем верю. - Норд, а вы с ним правда... очень друг другу подходите. Погодите, ещё одеяло есть! И тут появляется лоскутное одеяло, большое-пребольшое, в которое можно укутаться целиком и полностью, и ничего больше не помнить о мире снаружи, о минутах до настоящей. Это всё так чудно, так чудно - волшебный глинтвейн, диван и одеяло из лоскуточков... захлопывается дверь, захлопываются створки ракушки-души. Всё. Никого не подпущу. Danger, high voltage. Не лезь - убьёт. И только этим нелепым, страшным и милым подушкам дозволено подсматривать мои сны, подслушивать вздохи и мысли, этому одеялу - прятать ото всех, согревать, вытирать краешком алую соль с упрямых губ, а дивану - хранить зыбкое, слабое тепло моего тела, мой аромат осенних цветов и палой листвы, контур моей фигуры. А все остальные - для всех остальных у меня есть крепкая броня из отчуждённого безразличного молчания, презрения в глазах да сигаретного дыма. Пусть так... я ласково глажу диван кончиками пальцев, ощущая швы и круглые пуговки, как будто шрамы и родинки. Из открытой фрамуги пахнет сладкой, упоительной предрассветной сыростью, уже почти осенней. Сао Седар не обманул, помог приманить грозу, вытащил её, как электрического кролика из шляпы, как козырную карту из рукава - и вытащил меня из душных, душащих мыслей, из той гибельной пустыни бессонницы, где я бесславно пропадал, waiting for the hurricane... и час тот настал. Скажу ли я ему «спасибо» - впервые за всё это время? Осмелюсь ли открыть краешек того живого, дышащего, трепещущего, что ещё уцелело среди руин после того, как неведомый мне мир рухнул, что сумело прорасти среди новокаиновых равнин бесстрастного посмертия Норда, в дырявой душе? Вопросам ответов нет... Утро всё решит. Утро всё расставит по местам. И только мудрый диван, молчаливый друг цвета клубники, знает Истину: что станется со мной, когда я встречу свой последний рассвет. А я не хочу никаких Истин - довольно с меня. Я хочу наконец-то спать. И видеть сны. Просто видеть счастливые сны... вот только мне никогда ничего не снится.