Подъезд /Норд/

...Благими намерениями вымощена дорога... нет, даже не в ад. Ими вымощена дорога в никуда - этот путь в какой-то момент просто вываливается из-под ног, исчезает... Три месяца Сао Седар мостил своими благими намерениями мой путь, по которому я триумфально шествовал в пустоту, но сейчас, как говорилось в одном отчёте товарища А. Длинного, «два поддона тротуарной плитки смыло ливнем в неизвестном направлении, вследствие чего работы по обустройству тротуара не могут быть завершены». Ну вы поняли, да. Если я продолжу идти по вышеупомянутой дороге, то никуда никогда не приду. Наступает пора резко менять траекторию движения, пока предприимчивый Сао Седар не достал из закромов души асфальтовый каток... и не вкатал меня в южные почвы Марчеллы своим стенобитным упрямством. Фрэлл! - я пью лимонад, этот ледяной лимонный лимонад, и зубы стучат о край стакана, и вот-вот расколется стиснутое в пальцах хрупкое стекло. Мой клубничковый друг диван молча мне сопереживает - в отличие от некоего С. Седара, он умеет держать дистанцию, даже когда ты на нём сидишь. И язык за зубами он тоже держать умеет. Фигурально выражаясь. Внутри меня всё кипит, срывает вентили на трубах, и уходят за красную черту стрелки на датчиках, и вот-вот жахнет так, что останутся даже не осколки, а мелкая-мелкая пыль, кварки и мезоны, и прочие элементарные частицы. Я даже не помню толком, что произошло - нормальный хронометраж утра оборвался на том взгляде Сао Седара, что будто бы выжег весь кислород из воздуха, и на его вопросе. Возможно, он даже не собирался его задавать, просто неосторожно подумал вслух. Но слова прозвучали, и гильотина этой недозволенной, преступной откровенности рухнула, расколов утро на «до» и «после». Я не помню своих слов, не помню толком ничего, кроме жгучего, отчаянного ощущения - Сао Седар увидел и понял слишком многое, и для него не препятствие мои молчание и бесстрастность... Злость. И страх. И злые испуганные слова. Солёно-кислое на губах - кровь с лимонадом... осколки стекла... трещины на боку стакана похожи на дерево. Дерево с красными ягодами-каплями. То ли рябина, то ли калина... красиво, хотя и больно. Пускай. Я ставлю стакан на столик и долго-долго смотрю на него, совсем перестав думать о том, что было десять минут назад, и думая о том, что было назад десять лет. Когда-то в начале нежизни у меня была довольно странная привычка: стоя у окна и расчёсываясь, пытаться заглянуть поглубже в будущее. Где, у какого окна я буду стоять, размеренно скользя гребнем по волосам - через год, через два?.. А потом оборачиваться и заглядывать в прошлое, где я тоже стою у зыбко отражающего безликий силуэт стекла, и прядь за прядью укладываю свою, ржавь и медь, шёлково-гладкую шевелюру. Странное чувство - как будто балансируешь на лезвии ножа между двумя безднами, на узкой полоске настоящего между двумя безвременьями. Скатывается вниз по разбитому стеклу алая капля; за окнами неслышно начинается дождь, и я понимаю, что настала пора уходить. Молча, тихо и спокойно, как будто в соседний магазин за горячим хлебом или там майонезом. С будничной скукой на лице, пряча под ресницами молнии бушующей внутри грозы, так, чтобы никто ничего не сообразил раньше времени. С будничной скукой, вытерев губы запястьем, я накидываю поверх клетчатой рубашки какой-то моднявый Седарский пиджак, весь как бы слегка затасканный и затрёпанный с нарочитой небрежностью. В кармане у Сао лежат семечки, обкоцанный с краю носовой платок в апельсинки, и гнутая визитка какого-то Андреаса Олафсона, к.н.н.ф. Я ещё не знаю, что это за тип, но уже заранее его ненавижу. Наверняка у него кудрявая борода лопатой и привычка ковырять спичкой в зубах после еды. Эти Олафсоны, они такие. К.н.н.ф., тоже мне. Визитка выкидывается на стол и тут же намокает в светлой лимонадной лужице, которую хрустальными айсбергами окружают осколки стакана. Занятно, кстати, выглядит. Вроде как прощальное послание в духе символизма, вполне возможно, что и азиатского. Непогодь в душе, вроде, слегка улегается, прекращает хлопать форточками и отковыривать черепицу с городских крыш; все флюгера указывают на знаковую N, что в моём конкретном случае означает Nowhere. Я выскальзываю в прихожую, где всё так же ностальгически пахнет пылью, мышами и рассохшимся деревом; натягиваю сапожки на зелёном коврике с зелёными цветочками, и при этом чутко прислушиваюсь к звукам творящейся в квартире Седаровой жизни. Бесполезно: жизнь либо не творится вовсе, либо делает это абсолютно беззвучно. И, да... - спасибо, Сао, арабика и робуста, снег и сахар, за три месяца безмятежности. - Спасибо, - еле слышный выдох, еле заметная полуулыбка - зыбкая, тающая, как будто её нарисовали на мокром стекле, на чьём-то дыхании. Секунда - и исчезла, и тихо клацнула «собачка» в замке. Лифт где-то ездит, и потому я иду пешком, задумчиво ведя кончиком пальца по гладким полированным перилам. Лестничные пролёты ломаной спиралью, похожей на символ многомерного пространства, огибают лифтовую шахту, и их населяет эхо, смутные отголоски чужих жизней. Мне нравятся подъезды - эти преддверия к дому... или к улице. Зависит от вектора. Я иду, а в голове скачет старая детская считалочка, подслушанная, кажется, то ли в Кронверке, то ли на Лугах – «Раз ступенька, два ступенька, жил-был рыжий кот у Деньки...». Щёлк-щёлк каблуки по граниту. А может быть, «Кофе, сливки и какао - жил-был рыжий Норд у Сао»?.. Щёлк-щёлк. По стёклам высоких лестничных окон течёт дождь, и непостижимым образом смывает с лица моего будничную скуку, и резонирует с посвистывающим в дырявой душе холодным сквозняком очередной перемены мест, слагаемых. Хлопок двери наверху - выстрел в спину - один пролёт до двери на улицу, но я застываю, вздрогнув, затаившись, сделав вид, что меня тут нет, что меня давно ушло и не стоит на лестнице в трёх шагах от дождя. Сао Седар, свесившись через перила площадки, сквозь семь этажей ищет чёрную кошку в тёмном подъезде - я не вижу этой картины, но отчётливо её себе представляю. Даже здесь, внизу, слышно, как он хлопает своими сурьмяными ресницами в бесплодной попытке углядеть меня среди налитых в колодец подъезда до второго этажа утренних сумерках. Потом вдруг: - Ага! Обознатушки-перепрятушки! Я вас вижу! Я делаю шаг к двери - и попадаюсь на удочку хитрого Седара, который конечно же ни хрена не видел, а потому прибег к излюбленному приёму: провокации противника. Меня выдают этот мажористый светлый пиджак и резкое движение. Седар в несколько прыжков преодолевает сразу половину лестницы, и к тому моменту, как я открываю дверь - а она тяжеленная, зараза, приходится упираться плечом! - Сао уже на третьем этаже. Вот только хватаний за руки и прочих «Вернись, я всё прощу!» мне сейчас не хватало. От них точно сдетонирует, сравняв с землёй всё в радиусе шестисот миль, вся эта взрывчатая смесь в моей душе... Миг молчания - я, в противоборстве с дверью; Седар, в противоборстве с явным желанием швырнуть мне в затылок чем-нибудь тяжёлым, чтобы сразу, значит, и от необходимости объяснений избавиться, и не дать мне уйти. Миг, вздох, взмах ресниц; бледные пальцы стискивают край двери, смуглые пальцы стискивают перила. Потом Сао кричит мне сверху: - Норд, можно, я только одну вещь у вас спрошу, помимо этой? Пожалуйста! Я приваливаюсь к двери спиной, чтобы она не закрылась обратно; упираюсь носками сапожек в порог. Поднимаю голову, молча разрешая: спрашивай. Ещё с минуту мы друг друга рассматриваем; Сао Седар в своих ослепительно белых брюках и без рубашки довольно неуместно смотрится в сквознячном подъезде с мокрыми стёклами. Южная, горячая кровь, кайенский перец, пряности и сласти... Потом Седар чуть наклоняется вперёд и душевно так вопрошает, взирая шоколадными глазами: - Норд, скажите мне, только честно-честно: как вы относитесь к профессору Карло д'Эспозито?.. Этим вопросом он меня убил наповал, навылет прямо, так что мне лишь чудом удалось не выпасть из двери в утро четверга от изумления. Сао Седар терпеливо ждёт ответа, опираясь на перила. Чтобы не орать на весь подъезд, как глашатай на городской площади - и ещё чтобы Седар не заметил последствий откусывания края стакана с лимонадом в виде порезанных губ - я жестами показываю Сао, что лучшее, что может сделать товарищ профессор для мирового сообщества - так это немедленно застрелиться. - То есть, вы его не любите?.. - уточняет дотошный Сао. Я, опять же жестами, опровергаю: нет, почему же! Мне бы хотелось отловить в пейзаже этого замечательного нулевика, гордость станции «Кристалл», профессора Карло д'Эспозито, и любить его всячески. Ну, например, посредством метрового в обхвате пустынного кактуса - причём во все как предназначенные, так и не предназначенные для любви отверстия. А если я сочту их количество недостаточным... Тут Сао не выдержал и расхохотался на весь подъезд, сложившись пополам и обхватив себя руками поперёк, чтобы не порваться вдоль. Потом, всё ещё сдержанно подвывая от смеха и вытирая глаза запястьем, он информировал: - Я к чему всё это спрашиваю: гешефт один интересный есть, и мне без вашей помощи его не провернуть, а если я сяду в лужу, то д'Эспозито достигнет дзена... да и в лужу-то мне, честно говоря, совершенно не хочется. Поможете мне, Норд?.. - А где волшебное слово? - шиплю я изрезанными губами со слегка кровавой, но искренней полуулыбкой. Седар зависает на мгновение, хлопая глазами, а потом, весь просияв, радостно выдаёт: - Капуччино! И я иду наверх, раз ступенька, два ступенька, потому что «капуччино» и впрямь волшебное слово - разве нет?..