Пустая комната /Норд/

...Ещё никогда Штирлиц не был так близок к провалу. Бедный индусский мальчик шарахнулся от меня в подъезд, позабыв запереть дверь, и цеплянув по дороге плечом одёжную вешалку. Хотелось бы знать, что он подумал, что ощутил, повстречав мой взгляд - мёд, стекающий по бледным пальцам, и губы в меду, так сладко было мне в эти пять секунд, и так изумительно... Видеть на Сао Седаре собственноручно сшитую ему в подарок рубашку. Разумеется, стыдливо спрятанную куда-то в недра гардероба, своим наполнением напоминающего то ли сорочье гнездо, то ли арабскую барахолку. В содержимое Седарского шифоньера вполне можно бы было нарядить целый цыганский табор - так что я логично полагал, что даже если рубашка-подкидыш будет дислоцирована Седаром, о её сугубом происхождении он всё-таки не додумается. Поскольку кофе с корицей вряд ли в курсе, что иголкой я владею так же, как ножом или скальпелем... Просвещать Седара об этом я не намерен. Многия знания - многия печали. Ещё приспичит ему порасспросить меня о жизни вне Антинеля, и... и всё, что он услышит в ответ, будет лишь звуком захлопываемой двери. Главное только теперь, чтобы соседка снизу не распустила сети сплетен - та самая, которой я сшил из той же ткани платье в обмен на энное количество сигарет и отрез материи. Кстати, наш шоколадный то ли тупо не замечает, а что именно я курю, либо он такой тактичный, но первый вариант вернее... хотя стратегический запас Vogue всё равно подходит к концу. Это меня удручает. Зато рубашка радует - до лёгкой дрожи по рукам и непривычно мечтательной улыбки, притаившейся в уголках губ. Я думаю, подобное чувство испытывают физики-нулевики, когда под напором энергии открывается в рамке портала дверь в иной мир, созданная их руками и разумом. Или там простые человеческие хирурги, встречающие на улице бодрого и весёлого ребятёнка, совсем недавно достатого ими за уши из загробного царства и сырой могилы. И это самое чувство сорвало с моего лица вечную маску усталого равнодушия и скуки - да-а... Штирлиц и впрямь никогда не был так близок к провалу! И теперь, в смятенных чувствах, я хожу из комнаты в комнату - с дымящейся сигаретой в одной руке, и с баночкой из-под гейских оливок в другой, чтобы не сыпать пеплом на весёленькие полосатые половички и пафосный паркет. Мне до сих пор как-то смутно после всего, что было, начиная со вчерашнего абрикосового полудня, который, казалось, происходил никакое не вчера, а в глубоком мезозое, силурийской эре в какой-то. Кажется, Сао слегка обиделся, что я не еду с ним в СИИЕС. Но он не понимает, никогда не поймёт, как невыносимо мне искать по карманам серебро слов, чтобы отдать его каким-то сероватым, ускользающим из памяти через минуту после знакомства существам, чуждым мне до такой степени, что хочется потравить их всех дустом. Так, на всякий случай. Эти все его Олафсоны, ковыряющие спичками в зубах; все как бы умные дяди в костюмах и дорогих часах; все самоуверенно-яркие женщины, жадные до низменного и инстинктивного, и прочая, и прочая... Каждый их взгляд - словно стеклом по обнажённой коже; да, мне давно пора привыкнуть к необходимости хотя бы внешне пытаться походить на всех тех, людей толпы, чтобы не быть чёрной лампочкой для пыльных мотыльков их взглядов. Ведь моя броня изо льда и надменного молчания непробиваема, и стеклянные взгляды-бритвы могут лишь бессильно скользить по ней, слегка царапая, неспособные заглянуть внутрь, туда, где дремлет настоящий Норд... но всё равно не хочу. Мне уютнее врастать в стены и слушать их сказки. Сао Седар подломил этой ночью мою веру в собственные способности к пряткам и моральной мимикрии. Лёд безразличия опасно хрустнул под его пытливой, настойчивой рукой - мне до сих пор мерещится в опустелой кухне эхо голоса Седара, и я стараюсь туда не заходить, курсирую по комнатам. Норд, Норд, я тебя совсем не знаю... с чего ты сейчас злишься? Что за разлад опять в твоей непонятной душе? - молча спрашиваю я у зыбкого отражения в зеркале. Норд с сигаретой в руке тонет в дождливом полумраке и сигаретном дыме; я вздыхаю вслух: - Ты не ответишь... И опять начинается: спальня - кабинет, кабинет - гостиная; полынная горечь на губах, клубок из спутанных мыслей и опустошение в душе. Те пять медовых мгновений истаяли, растворились, их больше нет. А что осталось?.. ...Какая-то пустая комната в заброшенном здании, или, быть может, на заводе; пол выложен мелкой керамической плиткой: тускло-жёлтые и бордовые квадратики. Костная мука, засохшая кровь. Пустота лишь подчёркивается одиноким стулом, зачем-то стоящим посреди комнаты - старым, жутко коричневым, изъеденным жучками стулом в лишайных пятнах облезлого лака. Нервно хлопает открытая форточка с треснувшим стеклом. Окна почти доверху замазаны белой краской, и кажется - снаружи ничего нет, только равномерно-серое небо, небо без птиц, солнца и облаков. Небо без воздуха... Здесь прохладно, но горло сжимает так, что невозможно дышать. Звуков нет, лишь хлопает форточка - тук-тук, тук-тук, как чьё-то потерянное сердце. С потолка свисает разбитый плафон без лампы. По полу зачем-то разложены бинты. К чему они тут, в этой пустой комнате на заброшенном заводе? Ветхая, рассыпающаяся от старости пожелтевшая марля... Зачем? Зачем?.. Сигарета, догорев до фильтра, обжигает пальцы, и я, вздрогнув, швыряю окурок прямо на пол - на паркет, а вовсе не на керамическую плитку. Невидяще смотрю в окно - за ним живой город, накрытая антициклоном Марчелла, все оттенки серого. Где-то там Сао Седар ищет для меня яблоки на шарлотку, или выступает перед подчинёнными, стоя на кафедре с гербом нулевиков, их иконой и символом - гравюрой Эшера «Другая Вселенная». Тук-тук, - проехал за липами трамвай... или это всё так же стучит форточка в пустой, пустой комнате моей души?.. В коридоре звонит телефон, и я иду к нему, словно сквозь толщу воды, не совсем понимая, куда иду и зачем. - Алло?.. - в ответ ни слова, только шорохи помех в трубке. Ниотчего делается жутко; зеркальный Норд, кажется, смотрит на меня, пристально и неотрывно, хотя я смотрю на свои собственные, бывшие Седаровы, домашние туфли с пряжками в виде ящерок. В телефоне молчат; на фоне этого молчания по-комариному тонко пищит сигнал свободной линии. Тишина забивает горло, душит, не даёт вдохнуть. Я медленно кладу трубку обратно на аппарат. Не поднимая взгляда, иду на кухню, вытаскиваю из пачки на столе сигарету - надо же, последняя... было же много? В жестяной баночке - трупики сигарет вперемешку с их собственным прахом. В мусорку всё. Когда-то кончится безвременье, когда-то придёт Седар, принесёт яблок и свежих сплетен из СИИЕС, и, может быть, закроет дверь в ту пустую комнату... Сао Седар, где ты теперь, когда мне так нужны твои слова - серебряные монетки? Старый лодочник не хочет везти меня обратно к живым, он не верит, что мне надо вернуться. А мне очень надо, Сао Седар, ты же позвал, остановил на пороге... Мне хочется варить варенье в тазу, читать забавные городские газеты (необходимо вслух!), смотреть, как меняются оттенки шоколадности в твоих глазах, стрелять у соседей сигареты, пить твоё капуччино с надписями, вместе интриговать против анисового сосальщика д'Эспозито, просто - жить... просто быть. Сигаретный дым неспешно вытягивает в форточку. Ты опять будешь ругаться, Сао Седар, на вреднючего Норда, что вечно курит в квартире, объявленной антиникотиновой зоной, и всё теперь насквозь пахнет табаком. Но, быть может, может быть, если я сейчас соберу растрёпанные мысли и чувства, и приготовлю на обед медальоны из телятины с фенхелем, и фетуччини со спаржей в сливочном соусе, ты не будешь очень сильно ругаться?.. Запахи приправ, шипение масла и подливки на глубоких сковородках, умиротворяющее флоканье соуса в сотейнике, постукивание ножа, напевающее про непонятную Brimful of Asha радио - милые, уютные, привычные звуки. Бальзам на изодранную о вопросы без ответов душу... ...когда я выключаю газ под кастрюлей с фетуччини, в прихожей опять звонит телефон.