Дождь /Норд/

...На улице - вот зараза - по-прежнему моросило. Мелко, еле заметно - водяная пыль искрилась вокруг фонарей тёмными радугами. Сильно пахло тополями и близкой-близкой осенью - словно она прячется за углом, шелестит длинным платьем и вуалью из туманов, еле слышно смеётся, эта старая знакомая и юная незнакомка. И смех её эхом порхает во мне, словно вальсирующие бабочки, невесты ночи. Постукивают в унисон моим каблукам едущие в депо трамваи; на всех горят надписи: «Следует в парк». Кому следует? Непонятно. В глубоких лужах опрокинуто отражается моя фигура в мажористом пиджаке Седара, кокос и корица. Я совсем не помню топографию района, в котором живёт Сао, и потому иду просто наугад, вдоль трамвайных рельс, чтобы не потеряться на ночь глядя. Прохожих мало, и только в круглом скверике с логично работающим в дождь фонтаном и памятником какому-то бородатому дяде сидят на скамеечках Марчеллянская молодежь и подростки. Я кошусь с интересом, потом, как будто меня тянет, тихо подхожу, взявшись за прутья ограды, отделяющей скверик от тротуара, сплетая свои пальцы с металлической виноградной лозой - просто и естественно, словно так и было всегда. Мне за шиворот падают холодные капли со старых, шелестящих о былом лип. В них прячется фонарь - круглая белая бусина, похожая на жемчуг. Жемчуг... Мысли мои текут, мысли моросят вместе с дождём; я стою неподвижно, и слушаю, как совсем ещё юный мальчик с косой чёлкой играет на гитаре: «...но я знаю, что так было всегда, и судьбою больше любим кто живёт по законам иным, и кому умирать молодым - он не помнит слова да и слова нет, он не знает ни чинов ни имён, и способен дотянуться до звёзд, не считая, что это сон, и упасть опалённым звездой по имени Солнце...». Я смотрю, и вижу, что эта песня сбудется; вижу судьбу, что сплела мальчику с гитарой слепая преступная старуха Скульд, на которую не хватило студенческого топора. Кто-то из компании, наконец, ощущает мой прохладный безотносительный взгляд, мой аромат осенних цветов и палой листвы, странный и неуместный в самом сердце июля, и оборачивается - но поздно; матовый фонарь освещает лишь пустоту. Спите спокойно, дети безвременья: вы узнаете своё будущее, лишь когда оно наступит... все хрустальные шары этого мира давно уже стеклянная пыль под ногами ваших невероятных надежд, и никто не нарушит сны самозабвенного незнания. Даже я. Особенно я. Дождь и желание курить усиливаются в геометрической прогрессии; пустые улицы Марчеллы разворачиваются передо мной траурными, креповыми лентами с редкими светлыми бисеринками горящих фонарей или окон. Мимо меня задумчиво перестукивает вызывающе белый в это время предполуночи трамвай, мистически преследуемый белым же, огромным кудлатым псом с глазами, словно два кусочка гагата. На табло трамвая горит надпись «На заправку» - вопреки тому, что всем трамваям следует на самом деле в парк. Видимо, там, в парке, не очень-то уютно в такую погоду... я бы, например, не стал там ночевать. Даже если бы был трамваем, и мне следовало следовать. Я бы тоже предпочёл на заправку... Почуяв медными нервами моё внутреннее одобрение, проезжающий мимо трамвай-бунтарь длинно и задорно звякнул; за освещённым окном вагона улыбалась то ли мне, то ли белому псу, бегущему краем рельсов, конопатая девчонка-кондукторша с сумкой через плечо. Два белых видения под равномерное тук-тук, тук-тук скрылись во тьме и мокрых шелестах тополей, уехали туда, где нет фонарей и даже звезды по имени Солнце, и от них не осталось ничего, кроме потаённой дрожи перебинтованной железом рельс земли. Опять чувство зыбкости и зябкости; мир начинает казаться таким хрупким, с трещинками по углам... Я слышу, как с тихим торжеством смеётся за углом девочка-осень - та самая, что оставила на моих коже и волосах впечатавшийся навсегда аромат умирающих цветов и первого холода. Я слышу, как далеко-далеко хлопает форточка в насквозь пустой комнате на заброшенном заводе. Здесь, вне стен Антинеля, бывших моей ракушкой, бережно хранивших в себе жемчуг, больше нет моей власти над сумерками и всем тем, что их населяет. Рано или поздно они заберут то, что давно принадлежит им по праву. И, возможно, я даже не стану сопротивляться - а смысл?.. Давно пора исправить ошибку, совершённую Дьеном Садерьером, эту ошибку по имени Норд, бредущую сейчас по ночным улицам Марчеллы под дождём, и зябко кутающуюся в непростительно белый, как лилии Бурбонов, пиджак... Я исполню обещание, данное Сао Седару - а потом делайте со мной, что хотите... я вернусь в вас, зеркала и сумерки, ибо я ваша часть, и принадлежу вам. Весь. Без остатка. Дождь теперь льёт стеной; я прячусь под козырёк крыльца, где уже жмётся дрожащая девочка, сжимающая в тонких руках пакет пельменей с поистине издевательским названием «Мастерица». - Ты из магазина? - она кивает в ответ, и смотрит, как воробей на кошку, круглыми птичьими глазами сквозь мокрую чёлку. - А он где? Я района просто не знаю, а сигарет до зарезу требуется. - Возьмите мои. Я бросила... вернее, пытаюсь... без них искушение будет меньше, а другие купить у меня уже денег нет, - девочка-воробей суёт мне в ладонь мокрую, мятую пачку, и быстро отдёргивает руку, будто обожглась. - Меня не бойся. Бойся лишь рейсового автобуса до Цветограда... и... не огорчайся слишком сильно, если в сентябре вдруг опоздаешь на свой рейс. Извещение об отчислении с первого курса всё-таки лучше, чем похоронка, - я вытаскиваю из пачки длинную и тонкую дамскую сигаретку со вкусом ирисок; закуриваю. На девочку не смотрю. Дождь бисерными бусами спадает с края козырька над крыльцом; блики от неспящих окон зыбко дрожат на наших руках и лицах, словно призрачные крылья. - Вы откуда знаете? Вы... кто? - еле слышно спрашивает девочка; голос её, хоть и тих, вибрирует от скрытого напряжения, как натянутая струна. - Это неважно, Сьюки, это сейчас совершенно не важно, - я выдыхаю тёплый дым, держа себя одной рукой за локоть другой. - В мире со всеми случаются разные странности - со мной это молчание по телефону, бинты на керамической плитке пола, белый пёс с мертвенными глазами, и едущий на заправку трамвай; с тобой - это я. Не думай о том, как плетут судьбы пальцы слепых парок, Сьюки, беги скорее домой, выпей там горячего молочка, и ложись спать - без тревог, без страхов. Тебе будут сниться звёзды без имён и все те, кто поднимается к ним, вопреки... И да, кстати, тебе не кажется, что «Мастерица» - это исключительно неподходящее название для заводских пельменей?.. - «Моя семья» ещё хуже. Наводит на мысли о каннибализме среди кровной родни, - отозвалась Сьюки вроде бы спокойно, но тут её затрясло - резко и сильно. Я легонько кладу ей на плечо левую руку: - Не бойся. Всё будет хорошо, если поверишь моему шёпоту в темноте... Смотри, дождь уже кончается... идём? Мы неуверенно высунулись из-под козырька на разведку; потом девочка вскинула голову, бесстрашно нанизав себя на стальную спицу моего взгляда - насквозь, навылет - а потом мотнула мокрой чёлкой и торопливо убежала по лужам в соседний двор - как и все современные дети, позабыв сказать мне волшебное слово... ну да. Конечно же, «капуччино». Обратный путь почти не запомнился - только как блестели мокрые рельсы в свете фонарей и орали за домами прилетевшие с Олонсы чайки. Во всём нашем доме светилось только одно окно - на седьмом этаже. Мир спал, убаюканный дождями, песнями про звезду по имени Солнце, и бессвязным шёпотом возвращающейся к нему задворками-переулками девочки-осени, грезящей наяву о сладком золоте сентября. Руки озябли; я останавливаюсь под кровавыми созвездиями рябиновых ягод и раскуриваю ещё одну сигарету. В четыре стены совсем не хочется, и ну и что, что я не чувствую себя от завладевшего телом стылого, глубинного холода, и снова начался дождь... В темноте кончик сигареты то вспыхивает, то угасает, как огонёк далёкого маяка. Сумеречные мысли прибоем разбиваются о скалы здравого рассудка, точат гранит и базальт. Но я не дам миру, куда меня притащил за шкирку вишнёвокрылый ангел и палач Садерьер, развалиться на кусочки, покуда не выполню свои обещания. Нет. Не дам. Щелчок зажигалки, тёплый дым... вкус ирисок на сомкнутых губах. - Норд, вы что, с ума сошли?! - из темноты, напугав до вскрика, выныривает вдруг взъерошенный Седар в плаще на халат, прячущийся под большим белым зонтиком. - Ушли за сигаретами, и адью, а теперь битый час торчите во дворе под дождём и беспрерывно курите! А ну, быстро в квартиру, и даже не вздумайте вот сейчас со мной пытаться спорить! Седар хватает меня под локоть и тащит за собой, шлёпая по лужам домашними баретками с восточной вышивкой бисером. Это всё настолько... неожиданно, что я заговариваю только в подъезде, возле лифта: - Сао, ты... ты что? Сао, отпусти меня... - и только тогда он разжимает железную хватку, и разворачивает меня лицом к себе. Глаза почти чёрные - горький, горький шоколад, от которого сводит скулы, от которого потом бессонница, и сердце колотится, как безумная птица о прутья клетки из рёбер... у тех, у кого оно есть, разумеется. Вспоминается отчего-то: метельный вечер, вечер антициклона, смятые в жестяной баночке окурки, протаянная дыханием на стекле полынья, тревога, сумятица, отключенный мобильный, неведение... метель... Я сглатываю моток колючей проволоки, застрявшей в горле. Лучше мы прольём свою кровь, чем слёзы... или чужую кровь?.. Сао, не дождавшись, отворачивается. И уходит вверх по лестнице, больше не оглядываясь, нервно барабаня тонкими смуглыми пальцами по лакированным перилам. Я смотрю на него, как и всегда, слегка снизу вверх, не в силах издать ни звука. - Ну, что же вы замерли? Идёмте... домой... - глухо говорит он через плечо, и я - раз ступенька, два ступенька - тут же оказываюсь с ним рядом, на своём почётном месте за левым плечом, и сквозь забившие горло кровь и ржавое железо говорю ему негромко... вы знаете, что. Конечно же...