3. Птица и разбойник

— Вот… Сука.       Реально — сука. Ощетинивается невесело изогнутой ухмылкой, вспоминая язвительную девушку, что лезла на рожон, не фильтруя базар, да с такой борзостью и дерзостью, что Витя даже бровью не повёл, если бы из-за спины она достала кухонный нож.       Пчёла, конечно, больше негодует из-за того, что сдался и поверил её тонкому в наглости и презрении тону. Капитулировал как Троя перед хитростью греков. Знает же, голова проклятая, бабам нынче доверять нельзя — все одинаковые, все слепленные из одного теста и сшитые из одной ткани.       В юности Витя не гнушался мешать эдакие чувства с раздробленными в кровь кулаками, переломанными в кровавую кашу носами и мучительными мигренями на фоне этих самых мордобоев. Размазывал эту «любовь» и эти «чувства» багровой кровью по коже, смывал в холодном душе, да и особой боли не ощущал.       И на это он ни за какие бабки не подпишется. Ни за рубли, ни за доллары. Эдакий договор с дьяволом на шпильках взамен на его душу.

      Хватило ему вдосталь.

      Впрочем, он ожидал чего хуже, когда вместо Володи Крылова перед ними предстала женщина — точнее, девушка, чьё присутствие обострило тишину и заставило Пчёлу и Космоса насторожиться. А ожидал, конечно, фирменной истерики, сравнимой с жужжащей бензопилой над ухом, крокодильи слёзы и отчаянные угрозы нарядом милиции. Тоже ему, угрозы — всё равно, что пугать ежа голой задницей.       Но про ментов и слова не было. Не заикнулась даже. По крайней мере, Пчёлкин на своей памяти их не припоминает. Зато помнит, где она живёт и теперь знает её имя — этого должно быть достаточно.       Уголёк с кончика сигареты опадает прямо на его чистые брюки, и до этого флегматично курящий Витя смачно матерится, стряхивая пепел на лакированный пол. — Ну и где тогда, скажите-ка мне на милость, этот штрих запропастился? — незамысловатый интерес скользит в басистом голосе, когда Космос, не поднимая глаз от бутылки, обращается к братве, явно выжидая ответа, который мог бы пролить хоть каплю света на эту неожиданную ситуацию. — Или он вообще на луну улетел, а сеструху свою оставил разруливать? — Где, где… — лениво тянет Пчёлкин. — В пизде на верхней полке. А всё, слинял ваш Крылов по тихой грусти. — О пизде думать будешь — ею твоя жизнь и накроется, — Белов поднимается со своего нагретого места. — Найдём, никуда не денется. Ушки на макушки, руки на кобуру. И не такие исполнения видали.       И правда. Видали всё, что только можно и нельзя: начиная от примитивных разборок на Рижском с почившим Серёжей Мухиным за Сашину потасканную и вытасканную фарцовщиками и рэкетирами бывшую зазнобу, отъезда в Урал для того, чтобы переждать столичное торнадо, стремящееся засосать парней в свою воронку, заканчивая вымазанными по локоть руками в крови и грязи, нечестными махинациями, зато прибыльными.       Раны с того времени не затягиваются, хоть полоскай их перекисью и прижигай йодом. Они зигзагообразно сшиты тонкой хлопковой нитью криворукой судьбой, затянуты потуже, понадёжнее, чтоб наверняка.       Тогда, в восемьдесят девятом, парням пришлось уехать из родного дома, толком не собрав вещи. Чего только стоило распрощаться с родителями: мамы заливались слезами, утирая прозрачные капли промокшими насквозь платочками, отцы не плакали, но были на грани. Шутили, конечно, что мафия — бессмертна, а значит, они ещё обязательно свидятся, когда вся эпопея уляжется.       О происшествиях с Мухой ничего не знали — мол, жалко, конечно, что умер, но с каждым это рано или поздно случится. Всё не слава богу. Советский Союз быстро похоронил их молодость под своими развалинами, хорошенько припорошив всё пылью и стеклом. Да вообще стоило бы и его поджечь перед побегом из города, цепляющегося крышами панельных домов за глубокие и уродливые трещины несостоявшегося будущего. Впрочем, за них это и так всё сделали — помощи не требовалось.       Приходилось расти, собирать себя по частям, как старую отцовскую девятку — со скрежетом и усилиями.       И выросли на свою голову. Перепрыгнули то, что даже не надеялись перепрыгнуть, будучи дворовыми пацанами со светлыми мечтами о том, что однажды всё сложится и мир прогнётся под грузом надежд. — Шила в мешке не утаишь, — выдыхает Холмогоров, опрокинув в себя рюмку с горючим. — Ага, есть ещё одна пословица: один проёб — два зуба нахуй, — Пчёлкин кивает пшеничной головой и подходит к столу, на котором стоят наполненные по самые края чарки. — Он с такими темпами должен со вставной челюхой гонять.  — А чего ты хотел, Пчёл? — отзывается Филатов. — Щас каждый второй, если не со вставной, то с золотыми. Мы ж в новом современном обществе живём.        Город пальцы сжимает перстом, пока современное общество молча склоняет голову и ждёт.       А чего — кого — ждёт? Чего молчит?        Ждёт чего-то, чего точно не ждёт Пчёлкин последние несколько лет, ведь у него всё осталось по-старому, только вместо протёртых на заднице джинсов, спёртых под шумок у одной из миловидных бабулек на рынке, и изношенных кед — отутюженные классические костюмы и ботинки из крокодиловой кожи дорогой итальянской фирмы. Авторитет, узнаваемое в узких кругах погоняло, внушительные суммы на счетах, женщины, красивые и не очень, — всё приплыло в руки по течению обстоятельств.       Витя знает, что кровь можно отмыть холодной водой. И грязь, как ни странно, тоже. Впрочем, деньги тоже можно, но не водой. — Да? И кто я тогда в этом современном обществе? Дед Мороз, Снегурочка? Мне начинать им на Новый год подарки выбирать? — Короче, снегурка, — басит Саша, жестикулируя рукой, меж пальцев которой сжата медленно тлеющая сигарета. — Раз ты у нас такой энтузиаст, будешь самостоятельно петлять дела с этим семейством крылатых. Перекладываю бразды правления на тебя, братка. — Здрасьте, приехали, — Витя едва не опрокидывает в себя стопку коньяка, как останавливает её у рта и косится на Белого. — Это ещё с какого хера? — А чё, Пчёла, жало уже не жалит? Цигель-цигель ай лю-лю?       Космос задорно вертит на указательном пальце ключи от автомобиля, усмехаясь краешком губ. Фил с отточенной годами точностью водит шомполом со стороны патронника, вытаскивая из ствола остатки нагара и память о прошлых выстрелах. Хмыкает вполне серьёзно: — Да у него оно скоро отвалится. Если не уже… — Все мы в аду гореть будем, — неоднозначно усмехается Пчёлкин. — Я за блуд, а вы — за зависть.       А если сгорать, то с песней.

***

      Прошло несколько дней. Фаина не смотрит на календарь и отныне смотрит в глазок. Не слушает радио и не заглядывается на проезжающие мимо автомобили.       Не слушает Шуфутинского и не звонит матери, чтоб пожелать ей доброй ночи.       Крылова, может, и хочет домой. Честное слово, сильно-сильно хочет, но что-то её здесь, в Москве, удерживает. И вряд ли театр — от него хочется держаться намного дальше Тулы.       Фаина о столичной жизни мечтала. Она ей снилась во снах вольной, захватывающей дух птицей дивной красоты с большущими белыми крыльями и шелковистыми перьями, остроклювой и лупоглазой. Сказочно красивой. Далеко не Гамаюн — в книгах она прилетела из рая безногая и бескрылая.       Птицу подбили разбойники. Из неё сочится алая кровь, до безобразия изуродованные крылья подрагивают в предсмертных конвульсиях, большущие орехово-медовые глазки медленно закрываются.       А у Крыловой широко открываются. На протяжении четырехгодичной жизни в Москве присутствует странное ощущение, что вот-вот — и крылья вырвут и отрежут голову. Благо, ничего подобного не произошло, но Фая вполне реально представляет себе эту картину.       Теперь ей спится неспокойно. Сны снятся отнюдь не про красоту белокрылой птицы, а скорее про разбойников, безжалостно её подстреливших. Вова был безоговорочно прав, когда говорил, что женщинам в такое время приходится нелегко. Ей бы стоило принять эти слова к сведению до того, как она собрала чемоданы, чмокнула заливающуюся слезами маму в раскрасневшуюся щеку на прощание и умотала в Москву выстраивать по кирпичикам новую жизнь. — Фаина, чёрт тебя дери, где страсть, где эмоции?! Тебя как с креста сняли! — режиссер особо не церемонится: говорит всё, что чувствует своим творческим нутром, на что у Крыловой рефлекторно сжимаются кулаки. Будь её воля — обязательно бы всекла по его напыщенной роже чем-нибудь тяжёлым. Маникюр, правда, жалко. — Раскройся, покажи свою сущность! Ты — цветок, а не бурьян!       Фая брезгливо косится на разъяренного Стаса Сергеевича, как на назойливую муху. Крылова одним острым взглядом говорит ему «отъебись», но настырный мужчина с зализанными чёрными волосами с проблесками естественной седины, спрятанными под забавным клетчатым беретом, не отлипает.       Все эти вырванные театральным годы Фаина хочет стереть из своей жизни волшебным ластиком, забыть, как кошмарный сон про эту чёртову птицу. Здесь трещат кости, рвутся голосовые связки, закипают мозги. Художественный театр вынуждает уметь всё, что только можно: и петь, и танцевать, и падать убедительно, и говорить выразительно, и терпеть.       Как вещал Вовенарг: терпеть — это искусство надеяться.       Всю театральную подноготную Фая прознала ещё на первых пробах: не нужно иметь талант к актёрству — важно иметь презентабельное личико, грудь если не троечку, то хотя бы двоечку, ну и острый язык — приятный бонус. Продюсер любит укрощать строптивых. И рыжих.       Только вот, незадача: Крылова далеко не рыжая.       Всматривается в текст — блекло напечатанные буквы расплываются, строчки прыгают одна на другую. Широко распахивает голубые глаза, густо-густо подкрашенные чёрной тушью, и моргает несколько раз.       Сконцентрироваться ни в какую не выходит. — Кина не будет, — досадно мотает головой режиссёр. — Вам только на детских утренниках декорации играть. Актрисы, мать вашу! Понабирают, а потом мучайся…       Он вспыхивает, будто бы Крылова совершила что-то грешно-непростительное, злостно, что бык на арене для корриды перед матадором с красной тряпкой, выдыхая носом. — Что за вид, Фаина? Что за глаза? Где жизнь, где свет?       Она цыкает, закатив глаза. Вопит со сцены: — Да что вы пристали?! Лампочки нормальные вкрутите и, может, свет увидите! — Во-от, Фаина, в том же духе! Жёстче! — кивает головой Кузнецов. — Тебе бы роль Тузенбаха пошла, а не Ирочки Прозоровой!       А за последнюю неделю стряслось, в общем-то, много чего.       Брат не выходит на связь которые сутки. Впрочем, он и до этого на связь не выходил. Крылова пыталась до него дозвониться несколько раз: и ранним утром, и днём, и поздней ночью, чтоб наверняка разбудить крепко спящего засранца, но бестолку — набрался долгов и слинял.

      Проще сказать — съебался.

      Володя преграждал путь сестры в столицу любыми общепринятыми способами: изначально плёл о том, что здесь делать особо нечего, и вряд ли покойный дед, однажды военнослужащий военно-морского флота, оценит в гробу рвение внучки идти в неблагодарное театральное; что-то с упоением вещал про сдачу людей на органы, в особенности молодых студенток, на что она громко-звонко смеялась. А в следствии — угрозы, запреты, крики и слёзы, но не только Фаины.       Приходилось выкручиваться самостоятельно, потому что у матери особых средств не было. Театральный кружок в прогнившем драматическом тульском театре, купленное у ворчливой бабки с соседнего подъезда пианино на занятые у кого только можно деньги, руки бывшего директора театра, ползающие по талии девятнадцатилетней девчонки с разбитыми в щепки мечтами, и жизнь с вредной Надей под одной крышей.       Страшный сон. Невыносимый и жуткий. Просыпаться нельзя.

      О-п-а-с-н-о

— Я просто не выспалась. — Не выспалась она… — бурчит себе под нос режиссёр. — На сегодня всё. Высыпайся, Фаина, иначе погоню в три шеи, — он оборачивается к своей ассистентке, кричит ей: — Юленька, кофейку мне!       Под вечер сил и правда не было. Их со скрежетом приходилось восстанавливать с помощью крепкого чёрного чая с несколькими каплями янтарной жидкости, хранящейся в тумбочке на особый случай, и ледяного душа. Случай таки произошёл.

      Фая про него — их — помнит.

      На выходе из театра Крылова чувствует мягкое, практически невесомое прикосновение чужой руки на плече и видит перед собой точёный женский профиль. Имя неохотно всплывает в голове: Света, Светка, Лана, коей часто себя нарекает при юных актерах, не талантливая даже близко, зато красивая.       С ногами от ушей и пышной золотистой гривой, уложенной плотным слоем лака, она напоминает Фаине золотистого лабрадора. Ещё натурально розовый рот растягивается в славной белозубой улыбке, пальцами расправляет складку на пальто шатенки, бормочет: — Да не парься ты, Фань, — от «Фань» Крылову знатно передёргивает. — Юлька рогатку свою не раздвинула, вот и отыгрывается. — Да побоку мне, раздвинула, не раздвинула… У Юльки, может, предназначение такое, а я вот не хочу нравоучения слушать, — сухо отзывается шатенка, сетуя по длинному коридору к чёрному входу театра, возле которого столпились другие актрисы и пару актёров. — И я просто не выспалась. — Ну-ну, не выспалась она… — ехидно улыбается. Глаза у Светки сверкают, что бриллианты на свету, ярко и лучисто. — Неужто кавалеры спать не дают? — А как же, — фыркает Крылова. — Если Стас у нас кавалер, то уж точно не даёт. Идиот старый, сил моих нет! — Секрет успешной актрисы — хороший грим и умение терпеть режиссёра, — ухмыляется Громова. — Но я бы ему яйца оторвала, терпения ради.       Смех Крыловой звонким эхом рассеивается по громадному коридору. Фая подхватывает Светку под руку, и они, виляя бёдрами, шагают по бордово-алому ковру под отчётливый цокот каблучков.       Света видит перед собой других актрис, улыбается, любопытно протягивая: — Вы что там увидели? — Да вы поглядите только! — вопит одна из девушек. — Признавайтесь, девки, чей? Часики-то тикают, не молодею, а мне жених нужен.       Следом подкрадывается Громова, увлекая за собой и Фаину. Светкины кудри подскакивают, словно пружинки, и кожаная сумка сползает с плеча. Смотрит в широкое окно. Горланит, оглушая Крылову: — Ну и ну! — Света невольно открывает рот в изумлении и прикрывает его ладошкой. — Какой деловой! Вы посмотрите: блондин, костюм какой! А часы, матерь божья, да мне на такие пахать как стахановец до седьмого пота надо!       Фаина перемещает взор с восторженной подруги на причину её учащённого сердцебиения.       Внутри всё с грохотом переворачивается. Сердце пропускает глухой удар, если к херам не падает в пятки. Спокойствие тянется по наклонной, разбивается вдребезги, что громоздкая фарфоровая ваза китайского производства, на которую только подуй — и сама треснет, помощи не надо.       Мысли усталые, медленные, плавают где-то рядом с мозгом, совсем его не задевая. В голове звенят не колокольчиками с подвешенными внутри маленькими, но звонкими язычками, а со всей дури бьют по громадным колоколам как во время церковного богослужения.       Сердце пропускает пару очередных ударов. Жаром садит в лицо, кончики пальцев немеют, словно засунув руку в снег. Она едва не клацает зубами, но сдерживается: бессмысленная и глухая тревога не стоит ни рубля. — Иди ты, Ян, — смотрит на свою коллегу, которая изначально кричала о том, что ей нужен жених. Срочно нужен! — А чего я сразу? Да у меня таких женихов и в помине нет!              Жених женихом, чтоб его: широкоплечий, с крупными волевыми руками и жёсткими, цепкими глазами, едва освещёнными уличным фонарём. Меж пальцев, перстнем-печаткой и парой колец тлеет сигарета. Стоит вразвалочку, вальяжно облокотившись о своего чернокрылого ворона, идеально вылизанного и отполированного. Каждое его движение переполнено уверенностью, что аж душно.       Девки тают, что пломбир на солнце, рдеют и пылают. Только всю подноготную и все подводные камни таких красавцев, бандитов высшего эшелона в чёрных доспехах, Фаина нехотя прознала: таких, как она и Светка, раздерут голыми руками, сожрут и не подавятся.       Крылова нервно теребит меж пальцев золотой крест на груди, унаследованный от бабушки.       Она не знает его имени. Улыбается он редко, больше орёт. Далеко не старый, до тридцати лет точно, зато, видать, с багажом из опыта того самого бандитства. Сейчас безымянный молодой человек не такой, каким был на пороге квартиры тётки Крыловой.

— Ладно, кисуль, свидимся ещё, — подмигивает ей. — Советую в глазок смотреть перед тем, как открывать двери. Время нынче… Опасное. Особенно для таких красивых.

— А вдруг судьба? — торопливо подгоняет её Фаина. — Часики-то тикают, сама говорила.       Яна суетливо достаёт из сумки карманное зеркало. Поправляет облако кучерявых волос и пальцем смазывает осыпавшуюся с ресниц тушь под глазами.       Фаина облегчённо выдыхает. Пульс приходит в прежний ритм. Оставляет крест на груди в покое и проводит убегающую на встречу к своей мечте высокую блондинку, обтянутую бордовым пальто, затяжным жалостливым взглядом.       Дурная — думает про себя Крылова. Не знает его нисколечко, но всё равно идёт. Впрочем, Фая ничем не хуже — надо было ей, идиотке глупой, грубить ему, на закуску ещё и нагло приврать.

      Ложь имеет короткие ноги.

      Спустя некоторое время Яна возвращается особо недовольной и сердитой. Фаина пялится на неё, ждёт, когда же молчащая коллега откроет рот и расскажет подробности их разговора, но вместо сказочного «о личном не говорят» из её тонких уст вылетает нечто иное, отчего у шатенки ладони потеют холодным потом: — Это к тебе, — в голубых глазах едва не виднеется красный цвет. Смотрит так, словно готова убить, испепеляет, что вот-вот — и от Крыловой даже мокрого места не останется. — Как это? — не верит, учащённо хлопая глазами. — Исключено. — А у нас много Фаин Крыловых?       И теперь она обречённо вздыхает.       Провал. Полнейший. По всем фронтам, на грани фола и безумия. Спасения нет — это уж точно.       Может, убьют.

      Фаина знает сценарий наперёд.

***

      Когда Белов самоотверженно передал эдакие «бразды правления» Вите, Космос заранее посоветовал своему закадычному другу лечить нервы чем-нибудь содержащим спирт. Совет хороший, один на миллион, особенно от такого человека, как Холмогоров — советовать он, признаться, не умеет.       Но в этот раз почему-то захотелось прислушаться к его словам и выжрать бутылку коньяка до единой капли без всяких сантиментов, потому что болгарская валерьянка — херь собачья. Эдакий эффект плацебо. Самовнушение до первого звонка очередного олуха.       Блядского Володю Крылова как ветром сдуло. Пропал с радаров, словно его никогда не существовало. Исчез. Испарился. Может, умер — Витя точно не знает, но будет жаль потраченные на него время и нервы. С последним у него труднее всего.       Пчёлкин нашёл выход из ситуации довольно таки быстро, прямо в офисе, когда сдержано выпивал с Филом и Косом под репертуар старого-доброго Серёжки Минаева. А выход из ситуации — сестра этого идиота, что обвела их, двух здоровых лбов, вокруг пальца.       Стало ясно, чем промышляет девушка после нескольких звонков и документов, которые ему удалось нарыть тем же вечером: Фаина Крылова, уроженка Тулы из обычной советской семьи, вырвавшаяся из затхлого города на крыльях грёз о театральном и купающейся в лучах славы и жизни Москвы — этим она тоже отличилась от своего ненаглядного братца, потому что у него образования нет, собственно, как и у самого Пчёлкина.       С актрисами он водился единожды. Он пытал удачу, клеившись к симпатичной девчонке с огромными кукольными глазами на съемочной площадке фильма про вторую мировую, в котором Фил был каскадером. С ней его объединяет бутылка молдавского вина на голодный желудок, пару влажных поцелуев в шею и секс на пьяную голову, про который он до встречи с Крыловой не вспоминал. Ещё была истерика, по-актёрски театральная и очень масштабная, — летали не только вещи, но и французские бокалы вместе со стульями, — но Витя быстро смыл её очередным глотком кислого вина.       К тому же, в театре он был один раз по настоянию Оли и бесхребетного Белого, который плотно засел под каблуком своей жены: вместо доступных и, что важно, красивых девчонок в «Метле» — бегающие по сцене актрисы в странных одеяниях, вместо графина водки и сала с жареной картошкой — бокал шампанского, по вкусу напоминающее газированную воду, и… Всё.       Пчёлкин вырос немного в иных кругах. Судя по прописке Фаины, она — ничем не хуже.       Ждёт Витя недолго, но вместо шатенки выходит блондинка. Красивая, но не та, что нужна. Она не идёт, а плывёт, что лебедь: грациозно вышагивает по тротуару, кокетливо улыбается, накручивая золотистый локон на пальце. Пчёлкин на отъебись отваливает ей комплимент и нежно, наверняка чтоб не задеть чувства тонкой натуры, сбривает.       Облокачивается на автомобиль, уже порядком устав от женщин. Даже странно как-то. Витя вообще за свою жизнь перепробовал слишком много женщин — и блондинок, и брюнеток, и рыжих. На цвет волос перестал обращать должное внимание, а потому в большинстве случаев спал со всеми, кто более-менее красивая и двигается, но знойные блондинки ему нравятся больше всего. — Ну, — такой убойной дозы смеси раздражения, страха и одновременно смелости Пчёла в своей жизни ещё не получал. Он неспешно подымает на неё взор со своих ботинок. — Чего хотели?       Вот так просто. Без лишних церемоний и приветов. Стоит со скрещенными на вздымающейся груди руками и смотрит настолько колюче и остро, будто бы готова его пырнуть.

И что она так смотрит?

      Витя плавно отталкивается от своего автомобиля и спокойно делает пару шагов к ней на встречу. Шутливо смотрит ей за спину: — Ещё будет какая-то? Может, рыженькую мне подошлёшь? Хочу на всех актрис глянуть. — С чего вы взяли, что я кого-то подсылала? — Я ведь слепой — не увидел тебя в окне, — лукаво подмигивает, безнравственно ухмыляясь краешком губ. — Кисуль, не серчай. Я ж не кусаюсь. — Мне что-то мало верится. — О как, — Витя наигранно поджимает губы и засовывает руки в карманы брюк. Фая стоит неподвижно. — Верю не верю… А надо. Я ж тебе поверил.       Крылова сглатывает ком в пересохшем горле и отводит оробелый взгляд в сторону, без всякого успеха пытаясь увильнуть от настойчивых Витиных глаз, прожигающий насквозь. Она нервно закусывает щеку изнутри до вязко-металлического привкуса на кончике языка и держит Пчёлу на приличном расстоянии — видимо, перестраховывается.       Пчёлкин её рассматривает с откровенным и жадным интересом: не то пушистая кошка, угрожающая дворовым собакам острыми, заточенными коготками, не то посредственная актриса художественного театра в кружеве слов, манер и лжи. Бесспорно, красивая. Волосы — тёмный мёд, тягучие и янтарные. Их ему довелось разглядеть ещё на пороге квартиры, когда она пыталась увильнуть от вопросов-допросов про своего брата.       Впрочем, у Вити не было намерений впутать девушку в окровавленные сети, а уж тем более — пугать. Он наслышан о мужчинах, которые пользуются женщинами, как расходным материалом: не брезгуют отличительными от мужчин женскими чертами, поступают хуже животных, что гиены — разрывают в клочья, словно совершив благое дело. Пчёла воспитан по-другому.       Фаина тоже о них наслышана, а потому делает два неторопливых шага назад. Она не знает его имени и не знает, к чему приведёт этот разговор, если мужчина продолжит давить на неё с тем же напором, что и тогда на лестничной клетке. Но усталость после изматывающей репетиции действует на Крылову куда хуже, чем жалкие попытки очередного бандита с золотыми часами и цепями запугать её пушкой за пазухой и непрозрачными намёками. — Поверил? А во что именно? Я, может, до сих пор в Деда Мороза верю. — А в Бога веришь?       Правда, после этих слов Фаина действительно задумывается о своём вероисповедании, потому из его уст это звучит крайне… Опасно. Ей бы по уму стоило сходить в церковь. Да и ему, к слову, тоже — сколько там у него грешков?       Заострённый нос лакированных женских туфель чертит витиеватые линии на сухом асфальте, усыпанному окурками и опавшими листьями. Фая стесненно молчит, когда Пчёлкин делает к ней шаг, сокращая расстояние между ними.

Обратно.

— А я не верю. Но я не за этим приехал. Неразбериха небольшая произошла: следствие в душе не ебёт о местонахождении гражданина Крылова, а свидетели отказываются давать показания. И как решать будем, а? — Вы мент, стесняюсь спросить? — Фая показательно делает вид, что не боится: не шевелится, когда он ступает ближе. — Помнится мне, неделю назад вы были парикмахерами. — А мы люди разносторонние, знаешь ли. — А подружку свою бородатую где потеряли? Уж не в участке?       В иной ситуации, более мирной и хотя бы капельку желанной для обеих сторон, Пчёла бы рассмеялся. Сейчас же не до смеха, потому что она вновь заговаривает ему зубы бессмысленными высказываниями и подколами, явно не зная, что с Витей такие номера не проходят.       Пчёлкин точно видит: Крылова нагружена, напряжена, однако продолжает гордо держать плечи ровной линией и тяготить его холодными глазами. И на долю мгновения ему становится жаль Фаину, потому что ей придётся не только выдержать весь гнёт его безудержных мыслей, но и как-то отбиться от него и, возможно, пойти ва-банк, используя незамысловатые женские хитрости. — Я смотрю, он тебе понравился. Могу номерок подкинуть, кисуль, — глядит исподлобья на раззадоренную шатенку, страх которой постепенно растворяется в кислотном коктейле из презрения и антипатии, и провокационно подмигивает. — Не вопрос. — Меня Фаиной зовут, — Крылова едва не клацает зубами, когда слышит осточертевшее «кисуля» вновь. — И я до сих пор не знаю, с кем имею честь разговаривать. — Пчёлкин Виктор Павлович, — он вытягивает из кармана визитку «Курс-Ивента» и протягивает её девушке: — На, пригодится ещё. Ну так что, Фаина, — нарочито растягивает её имя, играется, словно тёплым пластилином в руках. — По правилам играем или у тебя есть другие предложения? — Знаете, Виктор Павлович, а у меня и правда есть предложение, от которого вы вряд ли откажетесь.       Намалёванные бордовой помадой губы растягиваются в натянутой, искусственной улыбке, словно пытаясь скрыть вездесущее напряжение. Уголки приподнимаются, но лицо остаётся лишённым искренности. Она таки забирает визитку из его рук, но информацию на маленьком прямоугольном картоне не считывает. — Как на счёт отстать от меня и разбираться с моим братом тет-а-тет? Вы, я смотрю, человек важный, раз уж и имя моё разузнали и то, чем я занимаюсь. Только как братца моего найдёте — маякните, мне тоже нужно с ним повидаться. Номерок подкинуть?       Фаине не нужно откровенной фальши, чтобы послать так называемого Пчёлкина Витю к чёрту, если не куда поглубже. Впрочем, он, похоже, привык, что его обаятельная и уверенная улыбка способна обезоружить любую представительницу женского пола в два счёта, но Крылову не проведёшь.       Зато ему, раздражённому и сменившему настрой милой беседы по душам с нерадивой сестрицей должника, выпадает возможность рассмотреть её: актриса актрисой — улыбается также напряжённо, как и разговаривает с ним; держит его на расстоянии вытянутой руки и выражает свои эмоции с помощью глаз.       Но и терпение Пчёлкина настигает накала: он кидает взгляд в сторону, словно пытаясь сыскать на стенах старого храма искусства нужные слова, чтоб не вспылить ей в ответ, но снова фокусируется на Крыловой. А по ней видно, что была б её воля — тут же унеслась обратно в театр.       И пылит же: — Ваше Высочество, а вы часом не ахуели? — О, разве только часом? Я этим занимаюсь в перерывах между скучными встречами. — А перерывы на адекватность предусмотрены? — Зачем? У нас тут, у театралов, королевская роскошь: можно позволить себе не отвлекаться на мелочи. — За базаром следи. Так и культурно ответить можно. — И тебе советую, — липовую улыбку сдувает очередным потоком сентябрьского ветра, и девушка переходит на «ты». — Если у меня с Вовой одинаковые фамилия и гены, то это не значит, что я с ним ежедневно общаюсь.       Он не похож на тех бандитов, которые частенько задаривали Фаину пышными букетами после окончания спектаклей. Он сильно молод, но также сильно прожжён за свои годы. Точно не такой, как эти отъевшиеся на чужих деньгах мужички, облаченные во всё цветастое и блестящее, чтобы точно выделяться из серой толпы сетующих с заводов прохожих.       У него тоже руки в крови, у него тоже есть деньги и у него тоже нет совести. У Крыловой, может, её тоже нет.        И никогда не было. Так, редкие очертания, смывающиеся временем. Нынче не в моде быть совестливым и думать о других. — Хочешь сказать, что не общаешься со своим братом? Ты кого наебать пытаешься, скажи-ка мне? Из роли выходи, крылатая, не на сцене. — А вы, Виктор Павлович, не затягивайте, — отрезает Крылова, разворачиваясь на каблуках в противоположную от него сторону. — Финал-то у всех одинаковый. — Мы недоговорили, — сурово изрекает Витя. — Было бы о чём разговаривать.       На руках у Пчёлы въевшаяся в кожу багровая кровь, чужие женщины в холодной постели и сценарий собственной жизни, написанный его же почерком. И имя её — его игрок.       А играть он любит честно.