4. Наигранная святость

Октябрь, 1993

      Октябрь девяносто третьего гремит за окном танковыми залпами, расстрелами Белого дома и Останкинской башни и нескончаемо-бессильными слезами граждан. Продукт выдержанного прошлого под эгидой несостоявшегося будущего.       Везде враньё, везде недосказанность. На каждой газетной сводке за последние несколько дней, на каждом фонарном столбе, на каждом канале, на каждой физиономии, приветливой и не очень.       В-е-з-д-е.       Этот город — бездонная топь.       Фаина делает шаг.       Утопает.       Преждевременно. Впрочем, Крылова изначально была предупреждена, но совсем не вооружена. Знает, вооружены другие — и это уже не сон, а ощутимая реальность.       Люди в верхах используют насилие, как метод разрешение политических конфликтов, не брезгуя своими гражданами и экономическим кризисом. Очищают от нечисти, а после спешат на поклон к всемогущему батюшке, якобы способному отпустить их грехи.       Носят кресты, целуют иконы. Молятся за своё здоровье, но не молятся за здоровье других. Петля циклична, а потому неинтересна. Если смотреть, то краем глаза, чтоб не привлекать лишнего внимания.       С возрастом Фаина всё чаще стала закрывать на это глаза. Если говорить на общепринятом языке, то была вынуждена волей-неволей привыкнуть, потому что другого варианта никто не предоставил.       Механизм до смеха простой: протестуй молча, выговаривай всё накопившееся зеркалу, своему негодующему отражению, помалкивай лишний раз, когда что-то идёт не по твоим убеждениям. Догматизм хрустит на зубах, что плохо растворившийся сахар, расщепляется на вкусовых рецепторах слишком приторно-сладко, а потому приходится запивать гадкий привкус ржавой водой из-под крана.       Театр потерял вкус, что изжёванная мятная жвачка, и стал походить на пластилиновую массу, противно липнущую к пальцам. Клеится ко всему: к рукам, к одежде, к мозгам — ничем не отклеить, ничем не отстирать.       Но находится здесь сейчас как-то… Странно. Неуютно даже. Зачастую тут много народу, много льющихся через край речей, красивых и не очень, много женщин, мужчин, много откровенной фальши и мало искренности, каплю от которой хочется хотя бы немного почувствовать на себе.       В силу октябрьских событий, которые сумели настигнуть актрис и актёров, спектакли стали переноситься один за одним. Раздавшийся звонок от Никольского ранним утром, степенно перетекающим в обед, разбудил Фаю серьёзным, по-деловому суровым тоном, вызывающим мелкую дрожь по всему телу. Да и разговаривать с директором театра стоит на свежую, выспавшуюся голову, связывая слова в одно целостное предложение, а не только проснувшись без задней мысли о том, который час пробивают настенные часы.       Этим утром Фаина толком не поняла, зачем и почему звонил Юрий Николаевич. Он звонит редко — точнее, вообще не звонит, а предпочитает разговаривать тет-а-тет, в самом театре, если выпадает возможность и графики репетиций актёров совпадают с его. Спросонья ляпнув «Да, конечно, буду в пять, как скажете», Крыловой целый день пришлось восстанавливать хронологию их разговора, пытаясь сыскать в нём причину.        А потому, уныло глядя в потолок просторного кабинета директора театра, Фая краем уха слушает его важную речь. — Фаин, ты пойми меня правильно. Не кричи и не сердись. Будь благоразумнее. Но ты видишь, как всё меняется, — Юрий Николаевич неутешительно качает седой головой и указывает ладонью на окно. — Спектакли переносятся, на дворе творится невесть что. Девчата, твои коллеги, самостоятельно принимают решения без моих разъяснений…       Бровь выразительно дёргается, когда до Крыловой неохотно доходит, к чему подводит седовласый. — Юрий Николаевич, давайте без лишнего драматизма. К чему вы клоните? — Вот говорю, Фаенька, не сердись. Не отрицаю, в тебе есть задор, какого нет у других, красота, а главное — ум… — Но… — Но не перебивай. В тебе не столько молодости, сколько жизни и страсти, которую тебе совсем не нужно показывать на сцене, — Юрий откидывается на спинку кожаного кресла, поджимая сухие губы. — Но, увы, не всё зависит от того, что ты показываешь людям. Некоторые вещи по праву остаются за кулисами.       Немеющие конечности по мере поступления каждого его слова, наполненного флёром таинственности и загадочности, дают о себе знать сквозь мелкую дрожь, сравнимую с маленькими иглами, пронзающими кожу.       Всплывающие в разуме воспоминания из детства Фаина бы с радостью вырвала голыми руками, выкорчевала, словно выросший возле тюльпанов бурьян: мама, моющая полы в тульском драматическом театре, чтобы дочь взяли хотя бы в театральный кружок, которой в свою очередь приходится помогать после школы в столь отвратительном деле; голодные обмороки на фоне бесчисленных часов репетиций, грязные и сальные намёки режиссёров за роль второго плана; перевязанные бинтами колени в следствии неудачно подобранного одеяния, разноцветные синяки по всему телу.       Театр пропитан горькими девичьими слезами и убитыми в щепки надеждами. — Я не совсем понимаю, к чему вы клоните. Объясните мне, пожалуйста, какие такие вещи остаются за кулисами? — она грубо ставит сумку на стол и резко отъезжает на кресле без колёсиков так, что его деревянные ножки натужно-стонуще скрипят по лакированному полу. — Потому что ваши слова завуалировано кричат о моём увольнении.       Директор морщится от тошнотворного звука: — Фаенька, рыбонька, это решение не только моё, поверь мне на слово. Сейчас просто не то время для спектаклей. Что ты, новости не смотришь и радио не слушаешь?       Благо, Юрий никогда не кидал непрозрачных намёков на отработку ролей и не душил красноречивыми подтекстами за место в театре. Раньше, ещё несколько месяцев назад, плёл о том, что Крылова выше всей этой чернухи, стремглав летящей с запада и быстро распространяющейся по стране, но сейчас заговорил отнюдь другим языком; и странно это, потому что до штурма Останкинской башни и Белого дома он и слова не проронил за увольнение.       Фаина встаёт и упирается кулаками в деревянный стол, смотря на директора свысока. — Месяц назад вы мне рассказывали, что театр нуждается в таких актрисах, — говорит медленно, предельно ясно разжёвывая каждое сказанное ею слово, и пытается словить блуждающий по кабинету взгляд Никольского. — Сейчас — не время для спектаклей. Объясните мне, Юрий Николаевич, кто будет плыть против течения, а?       Юрий не сразу отвечает. Он несколько секунд молча пялится на Крылову, анализирует её речь. Его губы сжимаются в одну непрерывную линию, в глазах не столько усталость, сколько отчуждённое безразличие, явно не приходящееся по вкусу Фаины. Он отводит взгляд на дверь, словно о чём-то размышляя. — Не делайте из меня идиотку. Я здесь не первый год варюсь, чтобы меня уволили под предлогом экономического кризиса. Не впервые всё меняется. Либо говорите мне правду, либо… — Либо? — перебивает. — Сожжёшь этот театр и меня заодно как призрак оперы? Я тебе даже в этом помогу, потому что твоё будущее уже не в твоих руках. — А в чьих? Уж не в ваших? — Уж не в моих, Фаенька, к твоему счастью или сожалению, — его ответ сухой и небрежный, но в нём проскальзывает какая-то доля сожаления. — Не знаю, с кем ты там что не поделила, но я бы тебе настоятельно рекомендовал ехать в Тулу. Может, в Питер. Если надоела Россия — в Киев, как Маркова. Она там замуж вышла за состоятельного продюсера, между прочим. Тебя там точно с руками и ногами загребут, поверь мне. — Я обязательно воспользуюсь вашим советом, Юрий Николаевич, но позвольте мне напоследок узнать: у этих рук есть имя? — Меня просили не раскрывать имён. Я стар, но из ума не выжил. Подпиши документ, и мы разойдемся мирно.       Стрелка на настенных часах застывает на месте, и слова Никольского перестают иметь какое-либо значение.       Всё замедляется: начиная от содержательной речи директора театра, пытающегося оправдать неожиданное увольнение Фаины её умом и красотой, заканчивая несущимися за окном автомобилями и людьми, что подымают уличную пыль и все спрятанные в закромах души Крыловой мысли.       Гадкие мысли. Душные.       Потому что сейчас она думает не о том, как бы собрать чемоданы и смыться попутным ветром в Тулу, Питер, Киев, а о том, сколько стоят вытянутые коробки из цинка.       У рук есть имя. И, вероятно, ей знакомое.       За годы постоянного потребления Москва выцвела, потеряла прежние краски: мрачные девятиэтажки утопают в смоге, словно монолиты из бетона и стекла, обрисованные стены подъездов уже не выглядят как искусство, а напоминают крик молодёжи в разочаровании и бунте. Пейзаж постоянно вибрирует — от звука сирен, несмолкаемого гула машин и далёкого рокота поездов метро.       Выхино и Петрово-дальнее остаются в тени глянцевого и отпидоренного вдоль и поперёк Арбата, обнажая трещины фасада домов и серые лица сетующих под проливным дождём прохожих. Порой Фае кажется, что надежда здесь, в городе бетонных джунглей и металлических мостов — это редкая валюта, а люди, подчинённые механической рутине, живут по инерции.       Крылова тоже живёт по инерции, но домой она не вернётся. По крайней мере, пока не разберётся с чёртовым Витей Пчёлкиным, застрявшим у неё в глотке острой костью, раздирающей в мясо трахею.

***

      После рождения первенца — сына, что немаловажно, — Белый едва не поцеловал сырой, притоптанный окурками асфальт у Бутырки, московского следственного изолятора, в который парням посчастливилось загреметь накануне.       Орали, что есть мочи, срывая голос и оглушая стоящих рядом вертухаев. А им даже полезно — негоже вести себя с высшим слоем общества, как с отбросами. И радовался Саша не только тому, что спустя сутки бессмысленной болтовни о насущном и рассказов бородатых анекдотов он ощутил глоток свежего воздуха своего родного, застоявшегося города, который их же чуть не прибил, а потому, что не дочь, а сын.       Олька подарила ему сына, Ваньку. Наследника. Голубоглазого карапуза с забавным русым завитком на сморщенном младенческом лице, закутанного в хрустящую белёсую простынь. Пухлые бархатные щеки, плотно сжатые кулачки и насупленные светлые брови.       Новорождённый Иван знает своего папу с рождения, а Саша своего сына — всего-то несколько дней.       Пчёлкин чрезмерно рад за Белого. И за Олю тоже рад — она об этом давно мечтала. Но Сурикова явно не мечтала рожать от стресса, созданного своим ненаглядным мужем, его закадычными друзьями и внутриполитическими конфликтами, что вновь дали оглушительный треск по всей стране.       На всю концепцию семьи Витя смотрит скептически, недоверчиво присматривается издалека — краем глаза, чтобы не навлечь на себя беду. При каждом удобном случае мать незамысловато подводит своего извечно таскающегося по девкам сына к женитьбе и внукам.       Бывало, говорила всё ему в лоб: «тебе нужно о семье думать, Витенька, кто ж тебе стакан воды в старости-то подаст?». На что Витя обыденно ей отвечал: «дай дожить, ма». Пацаны неоднократно шутили, что, возможно, по Москве бегает целый выводок Пчёлкиных, а он об этом даже не догадывается.       Пчёла задумывался о собственной семье мимолётно, как о прогнозе погоды, до конца не веря в точность синоптиков. Зато Витя точно знает: из него бы вышел херовый отец и не менее херовый муж.       Вместо детских погремушек и мягких игрушек — крупнокалиберные пули, гранаты и огнестрельное оружие; вместо согретого домашнего очага, нетленной любви и сотен жадных поцелуев в родную шею своей жены — пустая постель, не расстилавшаяся пару дней, может, недель, сухие разговоры перед сном, тяжёлые стволы в прикроватной тумбочке и деньги.       Кровавые.       Все свои мысли, беспардонно засевшие в его разуме, Витя выгоняет к чертям собачим и смывает очередным глотком коньяка. Пьёт за новорождённого Ваньку и за здоровье его родителей, закусывает лимоном и не кривится. — Чё, стрелок, — тонкие губы Фархада медленно растягиваются в улыбке, когда он поворачивает голову к Саше. — С первого раза и сын. Молодец, братец.       Парни дружно поддерживают слова Джураева одобрительными кивками и улыбками. Белый отлипает от гранённого стакана с алкоголем и откидывается на своём кресле, без всяких норм приличия закидывая ноги на стол. — Да ладно, братья. Это Олька молодец. Намучалась, бедная моя.       Космос по-дружески хлопает его по плечу: — Зато какой результат, папаша.       Все дела парни оставляют на завтра. Нужно восстановить силы после нар с неудобными шконками из старых, прогнивших досок с занозами и трещинами. Вместо пухового матраса — какой-то кусок ветхого ватного одеяла, пахнущего убойной смесью пота, сырости и табачного дыма. Спать там не то, что отвратно — опасно для здоровья.       За окнами стонет, завывает златогривая. Вечная спешка, жужжащие моторы, бессрочные заторы, магистрали, дома, уставшие нести на себе груз времени и чужих жизней. Выцветшие и потонувшие в собственной сырости.       Москва схожа на зверя: огромного, злобного и израненного. Она их крепко взяла за глотку и ласково напомнила, что каждое действие имеет последствие.       …будешь жить быстро — умрёшь молодым…       Обмывают новорождённого Ивана Александровича Белова, закусывая коньяк лимоном на голодный желудок. Пчёлкин затягивается сигаретой из пачки Космоса и тут же кривится. Хуже блядского лимона. — Фу, блять, — прищуривается, рассматривая тонкую никотиновую палочку. — Чё за херню ты куришь? — Такой момент портишь, улей! — восклицает Валера, пьяно качая головой. — Лучше б уже беломор курил, а не вот эту… — он демонстративно подымает её угольком вверх. — Газету с травой.       Холмогоров тянется своей длинной и костистой рукой за сигаретой в руках Пчёлы, которую Витя под шумок придвинул к себе поближе. Блондин хмельно тянет: — Э-э, куда! — А всё, спички кури. На безптичье и жопа соловей, знаешь ли. — Кстати, о соловьях… — тянет Фархад. — Нам бы стоило поговорить, Саша. Дело серьёз… — Фарик, брат, ну чего ты заладил, а? Кто на пьяную голову дела решает, скажи мне? — перебивает его Белов. — Дай в себя придти. У меня скоро мозги поплывут к чертям собачим. — Ну смотри, Саня. Дела не принято откладывать в долгий ящик… — Знаю, Фар, знаю. Боюсь, наделаем мы с вами делов, если будем решать что-то под стопку конины. Я за себя не ручаюсь.       Холмогоров быстро меняет тему и тут же схватывает на себе удивлённые взгляды парней: — Надо бы в церковь сходить.       А стоило бы. Набитая на груди татуировка церковного креста вряд ли его спасёт, но Космос почему-то верит, что должно уберечь хотя бы немного. — А это на кой хер? — Ему больше не наливать, — Витя отодвигает рюмку от Коса. — Ты куда поплыл, моряк, блять? — Пчёлу с собой забери, — усмехается Саша. — Может, матушку ему там найдёшь. Будет его святой водой по утрам ополаскивать. — Да на нём столько грешков, что ни одна матушка не отмолит. Хоть в монастырь подавайся. Тебе-то какая разница, Пчёл, с кем кутить? — Одна ебёт, другая дразнится, — рифмует блондин, за секунду опустошив стакан с коньяком. — Они тебе быстро посох подрихтуют.       Ребята весело смеются, и Космос вновь разливает коньяк по рюмкам. — Не дождётесь. Буду трахаться, пока не посох не отсохнет. — Женить тебя надо. По-другому заговоришь.       Слышать это от Саши как-то… До слёз смешно. Бесспорно, у него есть жена и совсем недавно родился сын, но глаза Белого по-прежнему беззастенчиво ползают по фигурам метловских шлюх, блестящих под разноцветными бликами, что конфета, которую не терпится раскрыть и попробовать: сладкая ли?       Раскрывают, пробуют. Сладкие — это точно. Аж зубы сводит.       Вредные простушки, мнившие себя едва не пупом сего мира, которых каждый из посетителей может купить за бокал шампанского и пару ласковых слов. Даже особо париться не надо: покрути перед её носом купюрой, и она без уговоров умчится к одному из них в квартиру познавать анатомию и строение человеческого тела.       Витя-то знает Сашу, видит его насквозь. И себя тоже знает, но кольца на безымянном у него нет. — В Таджикистане есть одна пословица, — Фархад внимательным взглядом мажет по парням, палец ткнув вверх, привлекая к себе внимание. — Любовь не спрашивает, когда и где, она приходит без разрешения. — Звучит, как тост, — усмехается Холмогоров, вытирая ладонь о бок и поднимая рюмку с горючим. Он делает небольшой жест, взгляд устремляется на парней, будто бы проверяя реакцию. Слова ведь не просто так, а с глубоким смыслом. — За лю…       Но выпить и закончить свою речь Космос, к сожалению или к счастью своей печени, не успевает. Дверь резко распахивается. Врывается женский голос, сочащийся ядом и гнетущей яростью: — Это ещё что такое?!

***

      За базаром нужно следить, а длинный язык принято отрезать. Фаина, конечно, знала об этом ещё до грандиозного переезда из Тулы в Москву, но она никогда не воспринимала это со всеми онерами.       Это тоже своего рода талант — выходить сухой из воды, который не оценивается судьями, но ими и осуждается. Подобные выражения, мало отличающиеся от угроз, стали частенько встречаться в столице:

— За базаром следи. Так и культурно ответить можно.

      Бесспорно, корректные и культурные предупреждения нужно внимать для своей же безопасности, держащейся на незримой нити, ведь есть колоссальный риск, что она может оборваться в самый неподходящий момент.       За свои двадцать два года Крылова повидала слишком многое, потому что расти в неблагополучном тульском районе с работающей на местном рынке матерью и служащим в Афгане братом, без отца и всяких родственников под боком, было крайне несладко.       Приходилось прилежно грызть гранит науки, пыхтеть на благо государственной школы, чтобы получить аттестат с отличием и хоть куда-нибудь поступить; помогать матери на базаре, продавая трусы, лифчики и носки за сущие копейки, и готовиться к поступлению в государственный институт театрального искусства.       И это был своего рода джек-пот, сектор приз на барабане. Шанс один на миллион, который она использовала, послав к чертям всех возмущённых родственников. И насколько сильно хочется вернуться домой в свои родные трущобы, спрятаться в своей тёплой, пропахнувшей слегка подгорелыми сдобами и свежими наволочками квартире, настолько сильно хочется поставить раком новую жизнь и Москву.

…и попомни, милая, если не поставишь ты — поставят тебя…

      Противный голос набатом звучит в голове, стучит по ней кузнечным молотом, берёт за глотку своими бесчеловечными ручищами и душит до потери сознания. Мелово-белая шея парализовано вытягивается, и он ей напоминает почти нежно: не лезь в воду, если не умеешь плавать.       А Фаина плавать умеет, но выйти сухой из воды не вышло. Что-то пошло не так; механизм сломался — его никто не станет чинить.       После мудрёного разговора с премного уважаемым Юрием Николаевичем Фая злится и бесится хуже озлобленной кошки, которой наехали на хвост едва не трактором. Мысль, что здесь замешан Пчёлкин Виктор Павлович, села ей на плечи и свесила ноги. Ей не удалось обзавестись злоумышленниками, рьяно желающими ей насолить, и единственный претендент на эту роль — именно он.       Нервы на пределе, фитилёк догорает; вот-вот — и к чертям собачим пошлёт быковатого охранника, доблестно выполняющего свои обязанности никого не впускать, а заодно сломает молочный ноготок, вновь неудачно открыв входную дверь. — Сюда нельзя, — чётко отрезает охранник с блестящей лысиной, сложив мощные руки на широкой груди. — Имя, фамилия, паспорт. Сумку на стол. Давай-давай, красавица, резче.       Фаина долго не понимала, как стоит поступить, потому что никакой информации, где может прохлаждаться новоявленный бандит с широким спектром возможностей, не имеет.       Понятное дело, что, быть может, Крылова ошибается: никакой Виктор Павлович здесь не причастен. Но Фая не привыкла обдумывать каждый свой шаг и предусматривать всё наперёд, потому что импульсивные действия поражают импульсивные последствия.       Всё содержимое сумки в тотчас оказалось на столе у Никольского: суфлёрские листы, глянцевая красная помада, помятая пачка сигарет с одной единственной сигаретой внутри, ключи от квартиры и спичечный коробок — всё оказалось у него под носом.       Переполненные вопросами глаза смотрели очень настороженно и надсадно, пока Фаина скрипела зубами, раскидывая бумаги по поверхности стола. Когда в руки попалась прямоугольная картонка с красующимся на ней названием «Курс-Ивент», Крылова немного подумала и сходу приняла решение.       Он ведь сам дал ей эту визитку.       Решения у неё своеобразные, ей даже кажется, что гениальные. Потому что у решения есть имя. — Вы знаете, молодой человек, — незамысловато отведя взор в сторону, Крылова кокетливо накручивает на пальце каштановый локон волос, слегка покосившись на охранника. — А что мы всё обо мне да обо мне? Вас как зовут? — Сергей. Ты мне это… — говорит быстро, но тут осекается. Мнётся, но добавляет: — Зубы не заговаривай. — Ни в коем случае, Сергей. Это из личных интересов. — Знаю я ваши личные интересы. А потом отсуженное имущество, деньги и дети… — А вы кого попало не зовите под венец — целее будете. Знаете, сколько успокоительные стоят? А я вот знаю. Работа доводит.

И люди.

— Знаю, — тягостно вздыхает охранник. — Но не впущу. Ты к кому вообще? — К Пчёлкину Виктору Павловичу по личным вопросам, — томно взмахивает густо накрашенными ресницами, смотря любопытному охранник прямо в глаза. — Надеюсь, вы понимаете, по каким именно… — А, так ты из этих… — Из этих самых. Ну что, Сергей, впустите? Боюсь, ваше начальство может сильно расстроиться, если… — Да иди уже.       Он неохотно открывает громадную дверь, цепким взглядом, выражающим не сколько восхищение, сколько брезгливость, провожая девушку внутрь. Оглядывает улицу, не наблюдая других лиц, пришедших с ней: лишь знакомые автомобили, битый час стоящие под офисом, и практически оголенные деревья с несколькими оранжевыми листьями на кончиках веток.       Холодный ветер сменяется теплом трёхэтажного офиса с забавным названием «Курс-Ивент». Что уж сказать, охрана здесь никудышняя. Сергей, видимо, привык к подобным женщинам с низким уровнем социальной ответственности.       Фаине ничего не стоило вывалить пытливому мужчине все её благие намерения на этого Виктора Павловича, а заодно показать паспорт и внутренности кожаной сумки, но в таком случае её, непонятную девицу с улицы, решившую нагрянуть в офис с незамысловатой целью выяснить отношения с его начальством, лысый бы просто не пустил.        А так — труженица секс-индустрии.

Браво, Фаина! Блеск! Камеры такое любят.

      Равнодушным взглядом обводит мужчин, облаченных в классические костюмы, и женщин, обтянутых юбками-карандаш и белёсыми форменными блузками. Рабочий день подходит к заветному концу. Фая мимолётно думает: быть может, его уже здесь нет. Шустро спрашивает у одной из миловидных работниц сего офиса о кабинете Пчёлкина, и девушка ей улыбчиво отвечает.       Только дойти Крылова не успевает: интеллигентная женщина с плотно зализанными в опрятный пучок золотистыми волосами вырастает перед ней, удивлённо хлопая голубыми глазками. В руках — белая тарелочка с нарезанными дольками лимоном. Она поправляет хлопковую, расстёгнутую на одну пуговицу рубашку и пялится на Фаину: — Девушка, а вы кто? Александр Николаевич сейчас не принимает, у него… Важная встреча.       Нет-нет, никакой Александр Николаевич ей не нужен. Неужели неправильно направили?… — Пчёлкин здесь? — Здесь. То есть нет! Я не мо…       Фая старается мягко отшить ещё одну занозу, препятствие с бьющимся сердцем и подвижными руками, но ласково никак не выходит — не то настроение, чтобы с кем-то сюсюкаться. Шатенка увиливает от настойчивой девицы в сторону, пока она недоуменно к ней оборачивается, едва не обронив блюдце с лимоном. Со всей силой дёргает ручку кабинета: — Это ещё что за такое?!       Мужчины, сидящие за округлым столом, на котором стоит недопитая бутылка «Кендзо» с плескающейся внутри янтарной жидкостью, замолкают, переводя глаза с едва соприкоснувшихся рюмок на ворвавшуюся в кабинет девушку.       Пчёла застывает со стопкой в руках: пальцы буквально срастаются с гранёнными стеклом, норовя сжать его ещё крепче. До треска — и рюмки, и её.       Витя сглатывает ком в горле: — Вышла нечесть в купальскую ночь…       Одурманенные алкоголем мозги едва работают. Он вскидывает светлую бровь, глядя на разворачивающийся под носом цирк, когда Люда оправдывается, поставив блюдце на стол: — Александр Николаевич, честное слово, я пыталась её остановить… — Порядок, Люд. Плыви, — Белый не обращает на секретаршу должного внимания: кивает ей, махнув рукой, и устремляет свой заинтересованный взор на другую особь женского пола. — Пчёл, у нас чё тут, проходной двор, а?       Фигура Крыловой вырастает над Пчёлкиным, и она небрежным движением руки кидает бумажку на стол; лист скользит по лакированной поверхности и прилетает прямо под его нос.       Она упирается ладонью в деревянное покрытие, выжидая, когда блондин ей что-нибудь скажет. Но вместо всяких слов Витя демонстрировано запрокидывает в себя спиртное. Не жмурится, словно воды из-под крана хлебнув, и закусывает горький, терпкий вкус кислым лимоном. — Хочешь сказать, не твоих рук дело? — А если не моих? — Никольский сказал, что твоих.       Фаина идёт ва-банк: Юрий Николаевич имён не раскрывал, сохранил всё в тайне, но Пчёлкину об этом знать совсем необязательно. — Вот же… Болван старый, — усмехается Витя. — Не верь никому. Врут, Фаенька, все врут.       Реакция — то, что нужно. Он на это рассчитывал, когда настоятельно рекомендовал нежному директору театра уволить одну язвительную актрису: пришлось припугнуть старого пушкой, высказать пару аккуратных слов, культурных, и любезно пообещать бутылку премиального скотча «Блу Лейбл» за хорошо исполненное поручение. — А я тебя помню, — прищуривается Холмогоров. — Ты ж эта… Как там… Чё за имя у тебя? — И правда, не хочешь представиться моим друзьям? — вполне обыденно интересуется Витя, лениво откидываясь на кресле. — Разговор будет долгим. — Крылова Фаина Николаевна. Наслышаны? — Наслышан, наслышан, — брови Саши подпрыгивают вверх. Вспоминает своего сослуживца, дёргая острым подбородком. — Какими ветрами вас к нам занесло? Не попутными? — Не попутными. — Так, Фаина Гитлеровна, ты как сюда попала? — Космос толкает Валеру плечом: — Чё с охраной у нас, а, Фила? — Вы бы почаще сюда девушек водили, тогда ни в какой охране нуждаться не будете. — О как заговорила, — смеётся Пчёла. — Ты присаживайся, в ногах правды нет. Или так и будешь над душой стоять? Не подумай, Фаенька, меня всё устраивает, но… — Но давай-ка ты мне ответишь на мой вопрос, — Крылова вновь встречается взглядами с Витей, взяв бумагу в руки. Чувствует на себе эти мужские глаза, бесстыдно ползающие по ней. — Это что?

И имя её — его игрок. А играть он любит честно.

      Честно не выходит, но результативно. Несмотря на все октябрьские происшествия, крылатая проблема никуда не испарилась. Точнее, испарилась, но появилась другая — тоже крылатая и тоже сложная. Вите даже нравится, когда женщины его преследуют и не дают спокойно выпить.       Как, например, сейчас.       Фаина пылает жутким огнём, сочится ядом и не брезгует своим подвешенным состоянием. Витя предполагает: холодные голубые глаза, обрамленные пушистыми ресницами, могли бы смотреть куда мягче и добрее, будь в них хоть капля тепла.       Несомненно, они могут быть яркими, по-плутовски чарующими — тогда, может, они бы не напоминали ему лезвие ножа. Острое, хорошо заточенное.       У неё красивое лицо, как бы Витя не отмахивался от этой мысли: гладкая кожа, высокие скулы, пухлые губы, подкрашенные отвратно-страстной красной помадой, вероятно, неоднократно целованные.        Кошка с обочины, тщательно старающаяся показать себя во всей красе. Вся с иголочки, вся безупречная. Запах — ядерный парфюм, въедающийся в нос хуже едкого бензина, с примесью скуренных по пути в офис сигарет, только-только расцветшей орхидеей и неподдельной яростью.

Пчёла про таких кошек много чего знает.

      Витя нерадиво берёт в руки документы. Ухмылка быстро озаряет его хитрое лицо, коварно, даже как-то ехидно, словно совершив благое дело. Юрка молодец — обязательно занесёт ему бутылку, как только расправится с Фаиной.

— А вы, Виктор Павлович, не затягивайте, — отрезает Крылова, разворачиваясь на каблуках в противоположную от него сторону. — Финал-то у всех одинаковый.

— Ну как что? Финал твой, Фаин. Видишь ли, у тебя он немного другой.       Беспардонно таращится на её ноги, постепенно подымая взгляд к выше — к лицу. Очень рассерженному лицу. Он склоняет голову набок, ухмыляясь краешком губ, и замечает сжатые до белизны кулаки Крыловой. Белов выдыхает сизой дым в противоположную от парней сторону, тоже разглядывая Фаину.       Возникает: — Харе ломать комедию. Что происходит, Пчёл?       Витя резко подымается, отталкиваясь от оббитых чёрной кожей подлокотников кресла, и берёт Фаю под локоть, пока она неизменно сверлит его красноречивым взглядом. — Мы на секунду, — тянет её к выходу из кабинета, пока она отчаянно пытается выдернуть свою руку из его нервной хватки. — Воздухом подышим. — А чего здесь говорить не хочешь? При друзьях неудобно? — Ты давай не выделывайся. Пошли, говорю, воздухом подышим. А-то ты, я смотрю, в своём театре уже чем-то надышалась.       Пацаны, сдерживая смех, украдкой прячут улыбки за гранёнными рюмками. Филатов чуть не прыснул, но вовремя прикрылся рукой: — Яйца ему не оторви! — И голову по возможности! — подхватывает его Космос. — У нас в монастыре связей нет! — Усохните, блять! — последнее, что говорит Пчёлкин перед тем, как скрыться за дверью пропитого и пропахшего женскими духами и коньяком кабинета.       Дверь с глухим стуком захлопывается так резко, что петли дрожат, норовя сдаться под этим натиском. Секретарша неизменно играет в тетрис на компьютере, попивая крепко заваренный чай с лимоном; его терпкий аромат разливается по приёмной. Она лишь мельком бросает взгляд на двоих молодых людей, вышедших из кабинета, её глаза лукаво блестят, будто бы видят больше, чем надо.       Пчёла останавливается на секунду, его тяжёлый взгляд падает на Люду — немой приказ. Она без слов понимает: нужно заняться чем-нибудь полезным, пока не попалась под горячую руку начальства. Неохотно отрываясь от клавиатуры, с театральным вздохом встаёт блондинка.       Фаина резво оттягивает задравшуюся короткую трикотажную юбку размера не привычной М-ки, а тугой С-ки по внезапной скидке, пряча свою фигуру за длинным чёрным пальто. Скрещивает руки на неровно вздымающейся груди, кривит губы в недовольном оскале и смотрит прямо ему в глаза.       В его мыслях нет места нежности — только острое желание стереть эту блядскую помаду своими же руками, жёстко и без всяких сантиментов.       Отрезвить.       Пчёлкин тоже прожигает Фаину взглядом чуть ли не звериным, будучи слегка — или дохуя — потрясённым её идиотской выходкой: визитку не выкинула, как думалось ему изначально, ворвалась ураганом в офис и как-то пробралась через тупого охранника Серёжу, которого стоило бы уволить за некомпетентное выполнение поставленных задач: не впускать никого в офис, не спросив своё начальство.       Конечно, Витя знал, на что идёт, а потому не может на неё толком злиться. — Ну? — глаза у неё готовы резать на расстоянии. — Я жду. — Совет дать? — Нет. — Не жди у моря погоды, — и всё равно советует, не смотря на её чёткое «нет». — Не очень у тебя советы, Виктор Павлович, — говорит намного тише, когда Люда сетует мимо них, многозначительно посмотрев на своего начальника. — Я покруче знаю. — Например? — Не предлагай советы, если тебя не просят, — упрямо изрекает Фаина. — Что за цирк, Пчёлкин? Для чего ты это делаешь? — Мозгами пораскинь. Ты вроде девка не глупая, раз как-то прошла через этого долбоящера Серёжу. Ты мне об этом тоже расскажешь, к слову. — Губа не дура, — фыркает Фая. — Ты бы знал, чего мне стоит этот театр. Хочешь разобраться с Володей — разбирайся лично, а меня не втягивай! Вроде бы взрослые мужики, а как дети малые… — Не нужно было изначально вести себя как ребёнок, Фаина. Могла бы просто сказать взрослому дяде, где шароёбится твой родственник, и не было бы проблем. — Я щас не поняла, — она удивлённо моргает. — Ты меня воспитывать или запугивать собрался? — Делать мне нехуй, — его светлая бровь безразлично дёргается, и он указывает ладонью на лестницу. — Давай, крылатая, лети откуда прилетела. Живи новой жизнью. — Я никуда, блять, не уйду, пока ты мне не объяснишь, чего ты от меня хочешь! — Странно. Я думал, тебе такое нравится, — откровенно насмехается Пчёла, кивнув на исписанный размашистым почерком лист. — Видишь, Фаина, как всё устроено в Новой России?       Ещё немного — и Фая сойдёт с ума из-за мужчин. Она глубоко вздыхает, усталость прослеживается в каждом движении, нервном, взвинченном. Бумажка в её руках, забытая и ненужная, опускается вниз. Потирая глаза большим и указательным пальцами, Крылова качает головой, не выдерживая всего гнёта напыщенности блондина.       Он неторопливо делает к ней шаг, держа руки в карманах брюк. Нет, ни в коем случае не угрожает, это исключено. Скорее, учтиво напоминает, в каком болоте она варится.       Слегка наклоняется к её уху, спрятанному за копной каштановых волос, — Витя для себя отмечает, что они пахнут не то хвоей, не то камфарой; шампунь, видать, — и говорит до тошноты приторно-противно: — Либо ты, либо тебя.       Между их лицами — расстояние из двадцати сантиметров, витающий в коридоре тлетворный воздух и скверное отчаяние — женское.       Гнетущее, удушливое, спёртое.       Выхода нет только из гроба, но сейчас Фаине кажется, что самым оптимальным и доступным решением будет лечь в него, сложив руки крестом на груди. — Вот это, — пальцем медленно скользит вверх, едва-едва касаясь кожи, чтоб не обжечься, и заводит палец под тонкую цепочку золотого креста, что покоится на её груди. — Хуже блядства. Поверь мне, твоё увольнение — меньшее, что я мог сделать.       Голубые глаза секундой вспыхивают, и Фаина рефлекторно одёргивает его руку от себя: — Руки не распускай. — Как скажешь. Не я тебе могилу рою, а брат твой. Это в твоих интересах, милая, потому что я от тебя так просто не отстану.       Крылова неуютно молчит под стойким взором мужчины. Закусывает щеку изнутри до жуткой, но отрезвляющей боли, схожей на пощёчину — сильную, словно замахнувшись не рукой, а арматурой. Ей также сильно хочется заехать по чрезмерно торжествующему своей силой и властью лицу блондина, чтобы его взбодрить. — Я напишу на тебя заявление. — И его, конечно же, примут, — отчего-то смеётся Витя. — Харе трахать мне мозги, Гитлеровна. — Я ещё не начинала. — А я уже заебался.       Невыносим! Страшно невыносим! До степени отчаяния и бессилия — невыносим. Каждое слово, каждое движение, каждый взгляд и каждая улыбка — невыносим до провала, фола, безумия — невыносим.

Н-е-в-ы-н-о-с-и-м

      Одно слово. Всего-то одно, мать его, слово, хорошо его описывающее. Да и чего ей, не следящей за языком идиотке, стоило от него ожидать?       Фаина не знает. Ни за хорошее, ни за плохое — он просто есть, просто стоит перед ней, белозубо улыбаясь. Точно не улыбка — злорадство в самом соку. А сок такой, что выжатый лимон: кислый, вяжущий на языке и сводящий скулы. Сахари, на крайняк — соли, но этот вкус ничем не исправишь.       Редкая кислятина, которую Крылова на дух не переносит. Она-то и сладкое не сильно любит. Нынче сладкую вату мешают со стеклом, карамель — с патокой, а женщин с мужчинами — оттого и несладко, ведь с такими мужиками, как Пчёлкин, пожнёшь много последствий: начиная от кариеса, заканчивая экстракцией зуба.       Зубы — дорого, нервы — тоже.       А жить как-то надо. Деньги на деревьях не растут, а соскребать копейки с заначки на лечение зубов — гиблое дело. И шаг её, отчаянный и, может, ошибочный, прямо над пропастью.       Он — пропасть. — Ладно, — сдаётся Крылова. — Твои условия? — Ты помогаешь мне найти своего охуевшего братца, а я возвращаю тебе место в театре. По рукам?       И Фаина в неё падает. — По рукам.