5. Все псы попадают в рай

      Почившей листве скоро быть в снегу.       За окном — сырой и изморенный октябрь. Туман густой, влажный, липнет к коже, будто мажет тонким слоем сырости, а молочная пелена цепляется за фасады высоких девятиэтажек. Прохожие сутулятся, хохлятся, будто бы сами готовы рассеяться в нём, чтобы сохранить хоть какую-то долю тепла под старыми курточками.       Фаина сидит на миниатюрной кухне, допивая свой остывший и невыносимо горький кофе, который Надьке удалось урвать по акции на рынке. Если быть точнее, то не урвать — убедить стервозную продавщицу, недотраханную бабу, как тётя нескромно выразилась, продать ей дефицитные индийские зёрна практически за бесценок.       Крылова пьёт осточертевшее кофе, чтобы взбодриться, а не посмаковать вкус вязкой горечи на языке: залпом опрокидывает в себя, словно стопку водку без закуси, и жмурится. Сахара в Надиной квартире нет; она принципиально его не покупает, потому что следит и за своей, и за Фаининой фигурой. — Как кофе? — шум воды из-под крана смешивается с любопытным голосом тёти, моющей посуду. — Как сухую землю, — кисло изрекает Крылова. — Отвратно. — Вот же, шарлатанка бесстыжая, — Надежда громко гремит посудой, вспоминая продавщицу. — Ты бы видела, с какой пеной изо рта она мне его впарить пыталась. А я что, пальцем деланная? Не первый год живу здесь, знаешь ли. Пришлось пободаться.       Надька живёт в Москве уже лет тридцать точно, и за этот промежуток времени она повидала намного больше, чем Фаина за свои двадцать два года. Ей тогда, окрылённой незыблемой любовью обычного преподавателя электродинамики, пришлось распрощаться с Тулой и переехать в столицу за своим мужем, а после — овдоветь и получить за долгие года брака квартиру.        И не абы где, а в златогривой. Во снах такое редко снится.       Квартира есть, а детей — нет. Просто не выходило сквозь годы бесчисленных проб и усилий. А потому Надежда Ильинична, пусть и не сильно показывая своих истинных чувств и эмоций, тихо, словно испытывая все вырезанные жизнью материнские чувства, радуется внутри себя, когда ей выпадает возможность высказать всё накопившееся своей племяннице.       В отличие от своей родственницы, Фаина не любит разговаривать, но любит слушать. Театральное перекроило и перевоспитало её под себя — и не только в хорошую сторону, но и в плохую: научило рубить подлинные чувства, переставать играть в молчанку и побудил говорить, когда следует и нельзя.       И в некоторых ситуациях Крылова всё же придерживается своих старых взглядов, но точно не в этой, потому что молчать уже не в моде.

— Видишь, Фаина, как всё устроено в Новой России?

      Жарко стоять между двух огней.       Они её обжигают. Кончики пальцев медленно тлеют, что угли. Один неверный шаг — и тебя обливают бензином и сжигают, как ведьму в эпоху Ренессанса по законам инквизиции — без жалости и объяснений.       Фаина знает, что семью объединяют кровное родство и всё та же детская привязанность, которую она перестала ощущать преимущественно к брату ещё в шестнадцать лет.       Отчего-то помойные кошки скребут на душе, исцарапывают её до крови и плоти. Поедают медленно, никуда не спеша, запивая свою трапезу кровью.

      С-ж-и-р-а-ю-т

— Ладно, хрен с этой шельмой. У тебя там что? Как театр поживает? Любка где-то в газетке прочла, что концерты один за одним отменяют. — Перенесли на ноябрь, — врёт Фаина, закусив губу, и смотрит в окно. — Отдыхаю, — обратно врёт. — Может, к маме чуть позже съезжу, не знаю пока.

…И обратно врёт

— Ага, съездит она… Уже полгода никак не можешь. Мамка там, наверное, уже седая вся. Ты ж с ней только по праздникам лясы точишь, а мне ежедневно приходится за тебя отдуваться. Больно уж занятая Фаня у нас, из роли никак выйти не может. — Будто бы на мне весь мир клином сошёлся. — На тебе, Файка, и сошёлся. Тебе по новостям даже кричат, что нечего в театре делать, не-че-го! — Под окном тоже много чего кричат, но ты всегда его закрываешь. Надюх, ну не начинай, а… — Ну как тут не начинать, Фаин? Театр — это временно. Побаловалась, да и чёрт с ним. Через месяц войну разведут, театр сожгут, а ты так и будешь кочевать из города в город с дулей в кармане. — Через месяц и нас с тобой может не быть. За всё хорошее и за всё плохое… — Ну ты сравнила ху… — Надя тут же осекается. — Разговор не об этом! Разговор о твоём будущем! — Мне не десять лет, чтобы за меня что-то решать. — Верно, тебе уже целых двадцать два года. Мало того, что ты в девках ещё ходишь, так и профессии нормальной нет. Хочешь, сразу двух зайцев убьём? У Любки сынок предприятие держит, мясокомбинат, устроим тебя в бухгалтерию да свадьбу гульнём… — …Да пристрелят нас в один день, потому что сынок Любы занимается кое-чем другим. — Чем же? — Ну вот тем, что ты в своих газетках вычитываешь. Бандит он, Надя, а вы всё за эту колбасу держитесь… — Не неси пургу! — А буду! — вскрикивает Фаина. — Вы Вову всем селом обсуждаете, хотя сами в Афган отправили, а героем выставляете этого… Не помню имени! — Да я про этого дебила ничего и слышать не хочу, — обратно гремит посудой, выключив воду. — Идиот, бляха муха, даже нормально мне полку вкрутить не смог — на соплях всё держится. Вот тебе и сынок военный, мать твою. Услужили…       Отношения с братом схожи на фугасную мину, которая точно взорвётся, если на неё ненароком наступить: кинетическая взрывная волна заденет не только конечности, но и мозги. Сапёры не помогут, врачи — тоже.       После демобилизации из Афганистана всё в корне изменилось. Вова долго рыл траншеи и окопы едва не носом, чтобы скинуть туда все перспективы поступления в медицинский институт. Армия выкорчевала, вырвала голыми руками его будущее. Перевоспитала из мужчины в мальчика, хотя должно было быть с точностью наоборот. Да вот только не в мальчика — в контуженного парня, к херам испортившего нервы матери и сестры заодно своими выходками.       А их было много, Фаина так и не вспомнит точно, какая из них запомнилась ей больше всего: шприц под перьевой подушкой или спрятанная в шкафу граната. — Ладно я старая, мне два понедельника осталось. А вы, молодёжь, как жить собираетесь?       Крылова смотрит на тикающую стрелку настенных часов: ровно шесть часов вечера. Порядком заговорившись со своей тёткой, Фаина осекается, когда понимает: опаздывает на десять минут.       Впрочем, она не любит задерживаться и предпочитает быть пунктуальной во всём, но сейчас почему-то хочется на это наплевать.       Как минимум потому, что ждёт её Витя Пчёлкин.       Тогда, в «Курс-Ивенте», он сказал, что заедет за ней без десяти шесть вечера, в пятницу, то есть сегодня. Фаина не долго обдумывала, действовала по ходу своих мыслей и эмоций. И чёрт знает, зачем она на это согласилась — помочь ему найти своего же брата взамен на работу в театре.       Но Вова ведь ей не чужой. Это слишком эгоистично даже для неё — подставлять свою же семью. Как и для Володи.

Гены пальцем не сотрёшь.

      Поворачивает голову к окну, которое выходит на двор. Прямо у подъезда стоит знакомый чёрный «Мерседес», на капот которого лениво облокотился Пчёлкин, что-то разглядывая в сотовом телефоне с огромной трубкой.       Рубашка — чернее ночи, две верхние пуговицы расстёгнуты; на шее сверкает золотая цепь с гладкими и ровными звеньями, на пальцах — перстень-печатка с тигровым камнем, пару колец. От мысли, что он действительно симпатичен, Фаину знатно передёргивает. — Если бы я знала, Надь, обязательно бы ответила, — не отрываясь от окна, мямлит Крылова. — Я пошла. — А ну, Жучка, на место, — бурчит Надежда, закинув узорчатое полотенце на плечо. — Куда ласты разогрела на ночь глядя?       Крылова специально не красится, одевается слишком посредственно и примитивно и не укладывает каштановые волосы. По пути в прихожую треплет их руками, чтобы сделать их более взъерошенными и небрежными. — Надюх, будь добра, расскажи маме, какая у неё хреновая дочь, что по ночам шляется. — Ишь какая, взрослая нашлась тут… А я доложу-доложу, Фаня, ты во мне не сомневайся. Она тебе мозги чайной ложечкой-то выест. — У тебя это лучше выходит, — улыбается, шустро натянув кожаные сапоги. — Арэвуар!       Фая посылает Надьке воздушный поцелуй, стремглав вылетая из квартиры. Щеки тётки за миг становятся красным, словно добротно мазнув по ним томатной пастой. Дышит, едва дым из носа не выдувая: — Чтоб в десять была дома!

***

      Пчёлкин доезжает до места жительства Крыловой довольно быстро — видимо, не удалось попасть в час пик. Адрес — тот же, что и тогда. Ехал Пчёла по памяти, потому что бумажку, всученную её долбоёбом-братом Белому, он либо скомкал и выкинул, либо склеил мятной жвачкой.       Паркуется прямо у входа в подъезд, наплевав на недовольных из-за его поведения подъездных бабушек, которые дуют щёки и бухтят, что «теперь ни пройти, ни проехать». У Вити другое мнение: негоже его новенькому «Мерсу» пачкаться в гадкой грязи.       Но больше грозных бабушек в причудливых цветастых платочках его нервирует девушка, которая опаздывает уже на целых десять — пятнадцать? — минут.       Фаина. Как в песне.       У неё довольно редкое имя. По крайней мере, в его окружении — и в юности, и в зрелости — подобных девчат не водилось. Наташи, Светы, Кати…       …И ничьё лицо он не помнит. У него довольно хреновая память на лица, особенно женские — не припоминает ни очертаний, ни касаний, ни голосов. После долгих марафонов потребления женского внимания Вите надоело. Просто надоело. Стало скучно, потому что после бурной ночи всё заканчивалось восходом солнца, смятой постелью и попытками восстановить хронологию событий вечера накануне.       Он знает одну пословицу, которую зелёным мальцом вычитал в одной книге: свет солнца и тепло руки не заменишь.       Руки и правда тёплые. Согретые телом, постелью, но не любовью.       Он скуривает третью по счёту сигарету, приехав раньше назначенного времени из-за отсутствия пробок. Облокотившись о капот своего автомобиля, смотрит что-то в громоздком сотовом телефоне с огромной антенной.       Женщины — они и в Африке женщины. Сколько бы у него не было номеров, особо важных, на эдакий деликатный случай, за сколькими бы он не бегал и не заезжал по деловым и не очень вопросам, но всё равно все опаздывают. За свою распутную молодость Витя их выучил назубок.       С такими темпами и зубы выпадут к хуям. — Опаздываешь, — равнодушно кидает Пчёлкин, скрип открывающейся подъездной двери.       Лениво подымает голову. Удивляется, потому что Фаина особо не прихорашивалась, чтобы так задерживаться: выходит к нему без особого макияжа, без этих фирменных ядерно-красных губ и даже волосы как следует не уложила — слишком всё естественно и…       Непривычно. Чуждо для актрисы.       Крылова же для себя отмечает, что она просто обленилась. Ну или просто хочет ненавязчиво сбрить Пчёлкина — тут уж с какой стороны посмотреть. Фаина ведь знает, что таких мужчин, как он, напомаженных, заряженных и запакованных по самое не хочу, привлекают соответствующие их статусу женщины: не менее расфуфыренные, завёрнутые в шелка и намалёванные.        А сбрить в понимании Фаи — это слиться с серостью панельных домов и нелётной погоды; быть не на пятёрку с плюсом, а на хорошо натянутую за уши четвёрку, чтоб он наверняка больше к ней не клеился.       Не на свидание же собралась.       А потому вместо туфлей на высоком каблучке — изношенные кожаные сапоги с тульского рынка, вместо накрученных на кипяченные бигуди каштановых локонов — взъерошенные, растрепавшиеся волосы, которые однажды и не ведали, что такое лак. Даже губы не накрасила, хотя сильно-сильно хотела. — Пять минут не считается. — Пятнадцать.       Витя опускает телефон, исподлобья наблюдая за сетующей к пассажирскому сидению Фаиной. Одним движением руки вдавливает антенну в механическую коробку. — Да хоть тридцать, — дёргает дверной ручкой автомобиля, но понимает: двери заблокированы. — Я предупреждаю, у меня очень капризные соседи. Смотри, как бы тебе на голову чего не упало. — Каши мало ела? — делает последнюю сигаретную затяжку и кидает бычок точно в урну возле скамейки. — Выломай, давай. Натурой расплачиваться будешь. — Поверь, Витя, мою истинную натуру не каждый потянет. Ты — не исключение. — Не заставляй меня в этом убедиться.       Пчёла отталкивается от капота, одарив Фаю очередным суровым взглядом. Большим пальцем нажимает на мягкую резиновую кнопку на ключе зажигания, и тишину нарушает отчётливый щелчок замков.       Крылова назло хлопает передней дверью с такой силой и остервенением, что Витя резко дёргается и переводит взгляд с кожаного руля на шатенку, не зная, что сделать с ней в первую очередь: наорать или придушить.       Впрочем, Фаина и не скрывает, что эта встреча не приносит ей никакой радости. Она это показывает своими внешним видом и манерами заартачившейся кошки: брови резко взмётываются вверх, образуя пренебрежительную дугу, едва не шипит — ещё рано.       Витя глядит на неё холодно, вполнакала. Его веки слегка прищурены, напряжённые линии лба собираются в глубокие морщины, а холодные голубые глаза полны сдержанной ярости. Пчёла выдыхает сквозь плотно стиснутые зубы. Мышцы на скулах двигаются с каждым выдохом, словно готовясь разрядить внутреннюю силу, превращая молчание в осязаемую угрозу. Проводит языком по линии зубного ряда и…       Молчит. Потому что его на понт так просто не возьмёшь. Знает же, голова проклятая, что специально выводит его из себя.       Без слов заводит машину и резко сдаёт назад, поглядывая в зеркало дальнего вида. — И куда едем?       На что Витя абсолютно серьёзно изрекает, даже глазом не моргнув: — В лес. — Какой ещё лес? — Хвойный. Мозги врубай, крылатая, ну какой нахуй лес, а? — А кто вас, бандосов, знает, — складывает руки на груди. — Что не новости, то свежие трупы на Талдомском. — Меньше знаешь — крепче спишь.       Фаина фыркает, отворачиваясь от сосредоточенного на дороге лица блондина. Запах новизны «мерина» вбивается в ноздри. Салон насквозь пропитан ароматом мужских духов, переплетающихся в одну убойную смесь с табаком и цитрусовым ароматизатором.       Пчёла резко вдавливает педаль в пол, и двигатель отвечает ему мощным ревом. Он делает музыку громче; хрипло-рваный голос почившего ещё тринадцать лет назад Бон Скотта, плакат которого висел у пятнадцатилетней Фаины над кроватью, окутывает пространство, приглушая свист шин и рокот мотора. — Где твой Вован зачастую торчит?       Фаина ровной спиной вжимается в пассажирское сидение, когда автомобиль набирает скорость, обгоняя медленно плывущий по дороге «Жигуль». Она знает, что вопрос неизбежен, но всё равно к нему не готова.       Слова рыбной костью застревают в горле: — …В кабаках. — Мне из тебя каждое слово тянуть? — отрывисто бросает Витя, раздражённо сдвинув брови к переносице. Он приглушает партию соло-гитары Ангуса Янга, крутанув колёсико магнитолы. — Какие кабаки? Давай, Фаина, резче: название, адрес…       Крылова спешно тараторит расположение жухло-тухлого, истрепавшегося временем и пьяницами-мужиками кабака, в котором ей удалось очутиться под чутким надзором своего брата, когда она только-только переехала в столицу. По своей же тупости поплелась туда за ним, пытаясь разузнать и заодно прощупать почву златогривой. — Смотри мне, — медленно поворачивает к ней голову, едва не рычит. — Решишь меня объебать — пополнишь сводку новостей за октябрь. — Ты продолжаешь трахать мои мозги, будто бы я получаю за это деньги и это входит в мои обязанности, — огрызается Фая и ловит его взгляд на себе. — А хотелось бы, потому что кое-кто меня освободил от нужды работать. И от зарплаты тоже. — Тебе театр мёдом намазан или чё, я не пойму? Будто бы ты оттуда бабки лопатой гребёшь. Хуйня из-под коня — буржуев развлекать. — Чья бы корова мычала. Это ты махрово живёшь, людей под стволы подставляя, а честные граждане вынуждены под вас, новых русских, стелиться.       Фаина разглядывает свои тонкие промёрзлые руки с наманикюренными ногтями. Кончиком фаланги проводит линию по извилистому и глубокому шраму на указательном пальце, словно пытаясь его размазать.       Чувствует, что сейчас его глаза сверлят в её голове дыру.       Чувствует, что ляпнула лишнего.       Чувствует, что скоро тормоза откажут не только у автомобиля.       Чувствует, что уже сегодня она поедет обратно в Тулу.

      В коробке из цинка.

      Пчёла покрепче сжимает руль, и девушка слышит, как под его крепкими пальцами натужно скрипит кожа. Фая слегка поворачивает на него голову, невзначай, будто бы боясь засмотреться. Поджимает потрескавшиеся губы, облизнув их кончиком языка: чёткая линия, движущаяся от края рта и до зубного ряда. Несмелая.       А несмелая, ведь не знает, чего от него можно ожидать. Даже если он хоть каплю симпатичный, отличительный от тех мужиков, которых Фаина привыкла наблюдать после спектакля, это не делает его другим. Она знает: все они сшиты из одного кроя, вылепленные из одной глины.       Впрочем, в бандитские дела Фая никогда не совала нос. Не обращала внимание на поступки своего брата, потому что «за каждым плохим человеком стоит своя плохая история». Правда, если она знает историю Володи, даже в некоторых сценах сумела побывать и отыграть свою роль, то про Витю — ничего.       Абсолютно.       Смотрит на него и думает, что он может быть наглухо отбитым; что с минуты на минуту он разгонится на своей тачке до двух ста километров в час; что, если неаккуратно опереться о подлокотник, можно почувствовать дуло пистолета, упирающееся в ногу.

      Что под дулом пистолета может очутиться она.

      Но вместо привычного оскала едва не хищного, волчьего, — такого, отчего она ещё пуще вжимается в сидение, стараясь с ним слиться, — опасно мерцающего под красными бликами светофора, его озаряет слабая ухмылка. — Фаи́на, Фаина́… — напевает заезженную песню группы «На-на», побарабанив пальцами по кожаному рулю. Саркастично добавляет: — Чего ж ты язва-то такая? Обидел кто? Ты только маякни — порешаю. — Начни с себя, Витя. — Хочешь сказать, я обидел тебя? Чем же?

      Действительно, чем же!

      Крылова хмурится, упрямо игнорируя его взгляд: — Не скажу. — Христа ради, не доводи до греха. Я после твоих выходок уже на грани. — Что, друзья не оценили? — Оценили-оценили, если тебя это так волнует, — неоднозначно ухмыляется Витя. — Космос тебя Гитлеровной называет. Правду говорит. — Космос — погоняло? — Нет, имя. — А ты, значит, Пчёла… — В точку, кисуль, — Пчёлкин согласно кивает. — Сама догадаешься или поведать тебе тайну? — Меня Фаиной зовут, если ты забыл. Не погоняло.       Очередной расстрел глазами заставляет блондина дёрнуть гладковыбритым подбородком и невольно качнуть головой. Ну до чего же язва, в самом-то деле. — Какая-то ты обиженная слишком. Расслабься, Фая, это комплимент. — С каких пор кисуля — это комплимент?       Пчёлкин медленно кивает. Голубые глаза блестят озорством, а на лице играет самодовольная усмешка. В голосе звучит привычный сарказм, но за ним сквозит очевидное удовольствие от ситуации. Он, кажется, готов наслаждаться этой игрой ещё долго, поддразнивая её ровно столько, чтобы увидеть вспышку эмоций. — С тех самых, как тебя встретил. — Ну-ну, — фыркает Крылова. — И много таких «кисуль» у тебя? — Ты пока что единственная, кто хочет выцарапать мне глаза. Хочется же? — Ты бы знал насколько. Знаешь, почему? — А как же. Ебанутый братец кинул свою сестричку на растерзания злых дядь, каких-то новый русских, а теперь ей приходится выходить из роли царицы Савской, чтобы вновь получить место под солнцем. Оно тебе, кстати, ещё не напекло? — Да напекло… Ты бы знал, насколько. — Ну, Фай, мудрость знаешь? Хочешь жить — умей вертеться. Это тебе не Тула.       Да уж. Точно, что не Тула.

***

      Фаина сама себе ставит диагноз: открытый переломный момент с деформированными приоритетами в результате рокового падения с высоты своих принципов и предубеждений.        Пьяный врач, его зачастую нарекают Жизнью, подтверждает диагноз и орудует своими граблевидными ручищами крайне не умело: момент срастается неправильно, движения ограничены, и ему приходится чесать взмокший от пота затылок.       Если бы только Крылова знала, как стоит поступить, стоя между двух пылающих огней, она точно сделала бы что-то более разумное, чтобы никому не навредить — ни себе, ни брату. Пятнадцатилетняя Фаина давно бы настучала двадцатидвухлетней себе за пренебрежение семьёй и собственный эгоизм; орала бы, срывая глотку, билась до последнего вздоха, ставя на кон себя, ведь единственное, что волновало её тогда — семья и актёрское.       Годы идут, а ничего не меняется. Всё остаётся как прежде. Даже выбор, который Фая сама себе ставит: либо семья, либо театр. С первым труднее всего.       Кабак «Колибри» — сущая преисподняя, закопченный котёл, в котором варятся самые настоящие черти в пожёванных, протёртых куртках. Держат его бывшие ВДВшники, тут они и прохлаждаются, согреваясь в несносную погоду палённой водкой. Здесь частенько гостят мелкие бандиты, грешки которых зачастую распространяются только на свой район, и их подружки-болтушки в разноцветных олимпийках.       Витя скептически оценивает убранство заведения: до излюбленной «Метлы» кабаку как до Китая раком — так, дешёвый гендель, рюмочная, с не менее дешёвым контингентом и окладом. — Чё это? — «Колибри», — усмехается Фаина. — Не привлекает? — Ещё скажи, что ты в этом амбаре регулярно околачиваешься, — Витя смотрит на кабак, вскидывая бровь. — С твоей профессией я ничему не удивлюсь. — Я здесь была один раз не по своей воле, — оправдывается. — И зареклась, что если и окажусь здесь, то только под дулом пистолета. — Никогда не говори никогда, Фая.       Он дёргает дверную ручку автомобиля и переводит взор на шатенку: она по-прежнему втыкает на кабак, сложив руки на груди. — Тебе особое приглашение надо? Фаина Николавна, руки в ноги. Давай, вытряхивайся.       Фая недовольно цокает языком: — Как галантно.       Выходит из машины, уже не так сильно хлопнув дверью, как впервые; Пчёла за этим проследил, потому что ремонтировать его новенький, ничем не подпорченный и не подбитый «мерс» — задание со звёздочкой. Не смотря на это, ему всё равно придётся загонять свою тачку на мойку, потому что парковка у этого кабака погрязла в беспросветных лужах и грязи.       Крылова поплотнее запахивает пальто, поёжившись от холода. Идёт поодаль от Вити, словно они и незнакомы.       Пчёлкин это замечает, и его рот растягивается в подобии ухмылки: — Ты чё, боишься меня? Я не кусаюсь. — Зато я кусаюсь, — не то предупреждает, не то угрожает. — Больно при том.       Открывает двустворчатые двери, на которых красуется белёсой бумажкой график работы «13:00–00:00», но Фаина знает, что «Колибри» работает круглосуточно для особых посетителей.       Колонки, подвешенные в углах заведения, трещат от напора девичьих голосов, взорвавших Советский Союз своим феноменальным альбомом «Русские девочки». Пока Комбинация комбинирует, гиены — гиенят: грубые и быдловатые мужики в изношенных кожанках глушат водяру, закусывая спиртное колбасной и сырной нарезками, о чём-то спорят и время от времени разражаются смехом едва не лошадиным.       Розовощёкие девчата пьянеют и смеются с глупых шуток, попивая водку с ними на пару; отвлекаются от компании, жарко-влажно целуются со своими спутниками, между пальцев сжимая тонкие сигареты с ярким отпечатком малиновой помады.       На диванах — велюровые подушки фиолетового цвета, которые наверняка прикрывают алые разводы, созданные неудачными перестрелками; на стенах — миниатюрные картины с непонятными изображениями, перекрывающие следы от пуль.       Один из мужиков откусывает тонкий кусок нарезанной колбасы «Сервелат» и толкает локтем своего без умолку болтающего друга в курьёзной кепке восьмиклинке. Мужик обнимает свою пассию за плечи, пока она уныло водит кончиком пальца по извилистым линиям деревянного стола.       Прищуривается, уловив знакомые черты женской физиономии, и на мгновение удивляется: — Какие люди, — губы расплываются в хмельной улыбке, а взгляд карих глаз, пьяных и скользких, мажет по Вите. — И с охраной. Файка, ты, что ль?       Давно забытое старое, приваленное добротным слоем пыли и хорошенько припрятанное в девичей комнате, вновь напоминает о себе, ведь Крылова издавна не Файка. Последняя осталась в Туле, помогая матери перебирать палёные шмотки, преимущественно трусы и носки, для рынка.       Колит, щиплет, припекает, что противная зелёнка. Не то неверно поставленный некомпетентным врачом диагноз, не то самолечение с помощью народных средств — эдакий эффект плацебо на долю мгновения с претензией на скоротечное излечение.       Фаина поджимает губы, прикусывая щеку изнутри, и пытается подавить накатившую волну раздражения, медленно растекающуюся по всему телу. Пчёла медленно проводит рукой по гладкому подбородку, бросая взгляд на её стиснутые до побелевших костяшек кулаки; ногти болезненно врезаются в ладонь. — Давно нас актрисульки не проведывали, — его рука обвивает мелово-белую шею смиренно жующей твёрдый сыр девушки, подтягивая к себе ближе. Парень скользит взглядом то по Крыловой, то по Пчёлкину. — Чё, конфетка, соскучилась?       Морда у этого хмыря настолько мерзкая и скользкая, что Витя был бы совсем не против съездить по ней кирпичом, только окажись он в его опытных, набитых в прямом и переносном смысле руках. Пчёла не совсем понимает, отчего чешутся кулаки: от одутловато-мятого после выжатой бутылки водки лица упыря или от режущей уши острым клинком конфетки. — Очень, — саркастично цедит Фая.       Рыжеволосая девчонка, зажатая цепкой хваткой своего подвыпившего молодого человека, выглядит одновременно уставшей и равнодушной. Её кудрявые волосы слегка взъерошены, несколько забавных прядей небрежно выбились из заколки.       Щёки чуть розовые — не то алкоголя, не то от ревности, которую она, в общем-то, не думает прятать. Дожёвывая кусок сыра, рыжая медленно поворачивается к Фаине. Светлая бровь подпрыгивает вверх, словно дёрнув крючком.       Витя думает: для полного антуража в этом блядском кабаке не хватает только женской пиздиловки, клоков выдранных волос, рыжих и каштановых, и сломанных ногтей. «Колибри», наверное, и не такое видало. И для чего, спрашивается, на стенах висят эти картины? Ни к селу, ни к городу — так, чтобы не пугать гостей последствиями весёлых банкетов.       Фаина сторонится Витю как чёрт ладана. В своей тревожной темноте она молчит, в его — вопит-кричит. Неспокойно потирает холодные руки о своё пальто и хочет верить, — конкретно сейчас, только в этой ситуации и больше ни в какой, — что Пчёла хотя бы на одну голову выше этого несчастья, сидящего за столом.       Как бы Фая не скрывала неприязнь к нему, как бы не язвила и как бы не шипела с настороженностью обиженной кошки, сейчас ей плевать, что руки у него по локоть в крови, а похотью разит сильнее, чем «Фарингейтом», пропитавшим бежевое пальто до подкладки.       Ей даже спокойнее, когда он вразвалочку стоит за ней, спрятав руки в карманах брюк, пускай и несколько минут назад Фаине думалось, что ещё одно кривое слово в его сторону — и он не посмотрит на отличительные черты женского пола и кольцом сожмёт пальцы на её шее.       При первой встрече Крылова действительно опасалась за свою жизнь из-за спрятанного за пазухой пистолета, но сейчас…       Просто спокойнее.       Это как клеймо — женщина. На всю оставшуюся жизнь. Но ко всему быстро привыкаешь. И ей бы давно стоило привыкнуть, что участь женщины в этой ситуации — терпеливо молчать и пытаться проглотить свою гордость, напоминающую кость, раздирая гланды, глотку и трахею. — А чё тогда, скучающая ты моя, этого делового с собой приволокла? Свечку держать будет, а?       Миха — а в простонародье Михаил Жуков — за Файкой бегал уж слишком долго. Задаривал тюльпанами, сорванными с клумбы у мамы под окном, обвязывал их белой хлопковой нитью, пока Крылова наблюдала за ним со своего окна.       Скупал товар с прилавка, — женские вещи — когда Фая заменяла свою мать на рынке, а после дарил их ей. Приглашал на раскатистые дискотеки в доме культуры, не смотря на то, что сестра его друга была в разы младше и совсем необщительной, и страшно пил, когда она в очередной раз отказывала.       Тягался, что ума лишённый, пока вновь не встретил беглянку в Москве — уже расфуфыренную по самое не хочу, стервозную, какую-то… Не такую. Повзрослевшую. Матёрую.       Девка пихает Жука локтем в ребро, отчего он шипит, словно уж на сковородке, едва слюной не брызжет. Рыжая делает то, что тайно — не за горами явственно — хочет сделать Витя.       На её месте он бы ему сломал пару-тройку костей, на крайний случай — приставил дуло травмата. — Базар фильтруй, — Пчёлкин равняется с Фаиной в одну линию. — Иначе сыграем в игру «догони меня кирпич». — Опа, — Михаил бычится, снимая гаврош. — Пацаны, а фраер у нас реально деловой. Ничё не попутал, а?       Фая схватывает всё налету, даже не особо размышляет, когда Пчёла вынимает руки из карманов и делает ещё один шаг вперёд, наполненный убедительной уверенностью. Он осторожно отодвигает Крылову назад одним ненавязчивым движением руки — за его спину. Кончики её пальцев небрежно, практически мимолётно касаются изгиба его локтя.       Фаина срывается на беглый шёпот: её «не надо» цепляется друг за друга, будто бы стараясь убедить, предупредить, остановить. Голос тонет в громком напряжении момента, а Пчёла, накаленный и взвинченный, уже, кажется, принял решение. — А давайте без концертов, — спешно тараторит Крылова. — Миш, Володя где? — На велосипеде ездит, ёпта, — смеётся другой парень, длинный и худой до ужаса, раскуривая сигарету. — Ебало вальни, Тощий, — быстро отрезвляет его Миша. Взгляд устремляется на Фаю: — Ты б ещё спросила, кого он трахает. Чё за цирк на дроте, а, Крылова? Ебарька своего забирай и сквозняк нарисуй. — Слышь, Мишань, шлангом не прикидывайся, — Витя не смотрит на попытки Фаи его остановить и продолжает. — Тебе вопрос задали.       Миша отпускает свою подругу и встаёт из-за стола, предварительно затушив окурок в пепельницу. Хрустит костяшками пальцев, требуя: — Фамилия твоя? — Пчёлкин, — спокойно изрекает Витя.       С хмельного лица долговязого слетает улыбка — медленно, нерасторопно, с ленивой неохотой. Уголки тянутся вниз, превращая выражение его лица в нечто тревожно-застывшее, как отражение воды перед бурей. Он резво хватает Жукова за руку, тянет на себя и что-то бегло тараторит, пока Миша украдкой поглядывает на Витю.       В кабаке виснет тревожное молчание, густое, звенящее, словно воздух стал плотным и труднопроницаемым. Вой Апиной стихает, музыка меняется; новая песня рвётся из колонок, обволакивая присутствующих, но не заглушая напряжение. — Пчёлкин, говоришь… — Жук облизывает пересохшие губы. Прожигает Фаину злостным взглядом, наполненным пьяным раздражением и неприязнью. — Браток Белого, да? — Два, — огрызается Пчёла. — Чё назад-то сдал, Мишань? Не по масти?       Миша едва не скрипит зубами, но делает ещё один отважный шаг к Пчёлкину. Со слов своего долговязого дружка он, видать, понимает, зачем и с кем пришла Фаина.       Витя продолжает: — Для тупых повторяю, Володя где? — Неделю назад был здесь, — честно изрекает Жуков, сбавив свою агрессию, пускай и очень нехотя. — Где сейчас — не знаю. Извиняй, дружок, не слежу. — Щас въебу — разуешься, — психует блондин.       Говорит весьма внушительно и убедительно. Крылова не сомневается: если надравшийся друг Володи не перестанет разговаривать настолько кучеряво и бесстрашно, точно останется без ещё одного зуба. А зубы ведь дорого и больно обходятся.       Анестезия нынче никудышняя: новокаин и лидокаин обеспечивают лишь местное обезболивание, но не всегда действуют эффективно.       Средства исчерпаны.       Фаина — далеко не анестезия. Не анальгетик, даже не мизерная дозировка аспирина со слабым анальгезирующим эффектом. Она, скорее, и есть этой зубной болью, поражающей нерв, десна и мягкие ткани.       Из-за неё пьют болеутоляющее.       Крылова дрожащей рукой цепляется за Пчёлкина, словно стараясь удержать не только его, но и его ярость. Пальцы, едва ощутимо тёплые, подогретые глазами Жукова, сжимают ткань Витиного рукава, будто бы и она могла стать барьером между ним и бедой. Она смотрит на него снизу вверх, с отчаянно-тихой мольбой в глазах, совершенно ей не присущей.       Быть может, если он хоть краем глаза на неё взглянет, то не станет рубить с плеча — рубить с локтя прямо в Мишину морду. — Вить, — женский голос всё также тих и несколько напряжён, но в нём уже нет ни приказа, ни мольбы — напряжение, тщетная натужность. Поворачивает голову к Жуку: — Если увидишь, скажи, чтоб связался со мной. Мне надо с ним поговорить. — Тебе или ему? — спрятав руки в карманы спортивок, он кивает на Пчёлу. — На глазах меняешься, царевна. Сегодня актриса, завтра — потасканная профура, а послезавтра кто, поведаешь? Цену свою не озвучишь? Доллары, рубли там.       Полоснули по свежей ране, не зажившей и до сих пор ноющей. Страшно, очень страшно ноющей — на грани головокружения, немеющих пальцев и обморока. Как раньше.        Трава с того времени не зеленеет — гниёт, застаивается, что в болоте, покрывается тонким слоем тёмной влаги; микроорганизмы разрушают её структуру. Густо-кислый запах перегноя, затхлости и слизи. Что-то неприятное, до чего нельзя касаться — опасно.       Не первое сравнение, но далеко не последнее — Фая это точно знает. Ничего вокруг не цветёт, не зеленеет и не благоухает.       Пчёла не предупреждает: его кулак резво соприкасается с вычурно-наглым лицом парня. Звук глухой, но чёткий, будто с размаху ударил по сырому мясу. Что-то хрустнуло — вряд ли костяшки пальцев блондина.       Голова Жукова резко дёргается в сторону, и его мгновенно накрывает волной боли, стекающей с нижней челюсти и до самых корней зубов. Металлический привкус заполоняет его рот почти сразу, когда кровь из рассечённой губы смешивается со слюной.       Тёплая и вязко-густая, струёй течёт вниз, оставляя липкие кровяные подтёки на подбородке. Жар, цепляющий десна и нервы зубов, подсказывает ему, что, возможно, потеря велика. На лакированных туфлях прослеживаются капли — алые, почти чёрные, что смола, густые и плотные.       Кулак Пчёлы, ещё сжимающий остатки ярости, медленно разжимается. Кожа на костяшках саднит, пылает тонкой болью добротного удара по челюсти. Он отряхивает руку и проводит тыльной стороной ладони по брюкам, пытаясь стереть остатки от этого идиота, не следящего за языком.       Дыхание замедляется, и Фая прикладывает ладонь ко рту, рефлекторно отскакивая назад. Охает несколько неожиданно — и для неё, и для Жука. — Я тебя, суку, заставлю траншею копать, — наклоняется к согнувшемуся в три погибели от боли парню, что держится рукой за край стола. — Учись разговаривать с женщинами.       Когда его быдловатая компания за миг заерепенилась, Жуков лишь указал им рукой сесть обратно. Несмотря на своё подвешенное состояние, Миша тихо добавляет: — Иди на… — Чё ты дохнешь, а? — Пчёла его перебивает. — Ещё одно слово, и будешь заново учиться ходить и разговаривать, дегенерат херов.

***

      Профура. Странное слово, но знакомое Фаине. Лишь знакомое, никак к ней не относящееся, немного исковерканное злыми языками, поношенное временем и теми, кто ими нарекается.       Впрочем, профура — это ещё мягко. За долгие годы, истекающие из пубертата в молодость, Крылова и не такое слыхала: титуловали по-разному везде, в догонку погоняли сплетнями; гнали и в Москву, потому что нечего делать продажным, стремящимся к западной идеологии девкам в интеллигентом городе рабочих.       После распада Советского Союза вся экономика перешла к рыночным отношениям, что создало хаотичные условия для большинства граждан: массовая безработица, задержки зарплат, торговля не только продуктами пропитания, но и людьми; появление коммерсантов, неформального сектора, высокая преступность, смешанная с коррупцией и проституцией.       И это, в принципе, вполне нормальные условия для жизни: стрелять сигареты у районных проституток, не выходить из дома позже восьми вечера и сводить концы с концами в ожидании зарплаты.       По крайней мере, Крылова к этому привыкла — жить на пороховой бочке.       И почему-то слова Жукова сильно въедаются в разум. В сотни раз сильнее, чем амбре из жжённого табака, цитруса и мускатного одеколона, что тоже отзывается какими-то неприятными, болезненными импульсами где-то у затылка.       Пазл в голове не складывается: и зачем он, спрашивается, вмазал ему? Фая не понимает.       Но спрашивает: — И зачем ты ему врезал?       На покрасневших костяшках виднеется ещё свежая багровая кровь и иссиня-бордовая ссадина от подкожного кровоизлияния. Между оббитых пальцев, сжимающих кожаный руль, тлеющая сигарета. Для него, кажется, это вполне обыденно и не существенно — выяснять отношения не дипломатично, а сразу бить промеж глаз, никак не предупреждая.       А для Фаины… Ну, слегка удивительно. Может быть, даже неправильно, хоть и росла она с братом, который регулярно возвращался домой не один, а с синяками, рубцами по всему телу и свежими шрамами.       На горящем красным цветом светофоре Витя останавливается и неторопливо косится на Фаю, в зубах сжимая сигарету.

Тупая или прикидывается?

— Чтоб ты спросила. — Всё можно было бы по-другому решить. — Ага, разве что за яйца подвесить, — усмехается Пчёла, выдыхая дым поодаль от Фаины. — Переведу на твой язык: профура — представительница древнейшей профессии. Хотя Серёга мне сказал, что именно ею ты и представилась. — Иначе меня бы не пустили. А ваш офис, видимо, проходное место для таких женщин. — А тебе-то какое дело? — Мне? Да никакого. — Я вижу, — Пчёла неторопливо жмёт на газ, устремляя взор на дорогу. — Тебя шлюхой назвали, а ты мне тут про свою гуманность чешешь. Чё ж ты ею не блеснула? — До них не дойдет. — Правильно, — согласно кивает. — А с кулаками — ещё как дойдёт. Ничего, Фаиночка, ему даже полезно. Будет по тебе в прямом смысле слюни пускать. — Нашёлся вершитель справедливости. Ваши действия да на благо обществу. — На один фонарь больше. Чем тебе не благо? — С такими благами долго не проживёшь. — Запомни, Фая: все псы попадают в рай.       Смех, вызванный со слов блондина, заставляет Витю усмехнуться и задуматься: издевается или просто смешно ей?       Псы попадают в рай — и это давно не новость; мультфильму уже четыре года, если не больше, и смысл далеко не в выбитых зубах и разборок за рубль. Мораль стёрлась, в некоторых места разрослась гангреной из трещин общества, и никто даже не догадался, что смысл кроется в добрых поступках, а не во власти и богатстве.       Все псы попадают в рай. Уж смешно даже — на истерическом уровне, конечно. Потому что Крылова знает этих псов и куда они попадают под сложной системой пенитенциарных учреждений: Лефорватово, быть может, Бутырка.

      Если не в морг.

      Потому что нынче умирают все слишком быстро — и это тоже не нова, а обыденность, пускай и тяжелая, что порой на голову не налезает. Тоже обыденность — по возможности приходить домой раньше девяти вечера, потому что риск стать жертвой чьих-то безудержных фантазий уж слишком велик.       И если бы заговорили о смерти, как о ценности, то Фая бы заткнула чем-то рот и просто молчала — и далеко не потому, что белая ворона среди чёрных.       А белых ворон, как правило, не признают: сложный механизм, маскировка, безвозвратно сломан, стая от них отворачивается, потому что уж слишком они приметны. В них стреляют. Бывает, попадают, бывает — промахиваются.       И Пчёлкин думает, что слишком Фаина наивна, чтобы об этом рассуждать. Она далеко не глупа, просто наивна — по-девичьи наивна, со странной верой в людей, в тех же граждан, которых нынче принято делить на хороших и плохих. Если бы она была вороной, и особо неважно какого окраса, её бы точно пристрелили, потому что щебечет она уж слишком громко.       Витя над пропастью между здравыми рассудком и в щепки разбитым ментальным здоровьем после нескольких лет рэкета, собственно, самого бандитства. Шагает по искусно заточенному лезвию. Остался один шаг. — Туше́, — слабо улыбается. — С людьми по-человечески, Витя, и тогда не нужно быть псом, чтобы попасть в рай. Достаточно быть человеком. — Черти библию знают наизусть, но в рай они не попадают. Это делает их святыми? — Ты говорил, что не веришь в Бога. — А ты говорила, что не знаешь никак Володь Крыловых. — А я врала. — А я знаю.       И этого вполне достаточно, чтобы заткнуть Фаину.       Что-то колит на душе, ноет, что нарыв, саднит и щиплет. Гнойная рана.       Семейная рана, которая вряд ли заживёт или затянется кривым шрамом. — С братом не общаешься, в какие-то хурхуя меня завела, — недоверчиво хмурится Витя. — Чё за игры, а? — Я не виновата, что ты мне не веришь. — А должен поверить? — Нет, не должен. Думаешь, мне выгодно таскать тебя по хурхуям? — Выгодно ей, — мямлит Пчёлкин. — Ты там под шумок не прибухнула, а? — К счастью или к сожалению… — устало вздыхает Фая. — Не знаю я, где он. Может, прячется где, может, в Туле…       До Крыловой сказанное ею доходит не сразу, но до Пчёлкина — с первых же секунд. В Туле он, блять, а как же! Где он ещё может быть? — То-то и оно. У мамки под юбкой, значит.       Фаина понимает, что ляпнула лишнего, и поджимает потрескавшиеся губы. Осеклась по своей же дурости, плюнула на свою же гордость, сдалась — перед ним. Ещё тогда, в офисе, сдалась. Потому что нужно хоть как-то жить. А быть под его прицелом… Немного некомфортно. Да что уж там, жуть как некомфортно!       Нужно с ним заканчивать. — Я туда не поеду, — отрезает Крылова, догадываясь, к чему он может начать подводить. Отрицательно качает головой, глядя на Витю. — Ну, сегодня — нет. Не детское время уже. — Я не буду никуда ехать, — бунтует. — Хоть стреляй — не буду! Ни за какие бабки. Мы о другом договаривались! — Да блять… — вздыхает Пчёла несколько рассерженно. — Фаин, солнце, будь добра, не еби мне мозги. Полетишь в свой театр, если будешь хорошей девочкой и наконец перестанешь показывать свой характер. — Ничего не обещаю. — Значит, я наведаюсь в твои родные края, но тогда я не обещаю, что после этой хуйни, которую твой братец замесил, он останется жив. Или быков своих пошлю. Такое устраивает? — Нет, не устраивает. — Ну тут уже как карта ляжет, кисуль. Кстати, какие у твоей мамы любимые цветы?       Мама альстромерии любит. Они напоминают Фаине бабочек: тонкие, бархатистые, расписанные изысканными узорами, с нежными мазками, словно рисованными акварелью. Живут они тоже долго, но не дольше, чем бабочки.       Последних ловят сачком и закрывают в банке. Люди завороженно смотрят на их красоту, мечтают прикоснуться к изящными крыльям, но неосторожно их отрывают. Случайно. Просто потому, что не рассчитали сил.       А сил должно быть много — даже тогда, когда их уже нет.       Одни бедные капли на самом дне.