6. Клетка из лебединых костей

      «Подруга милая, кабак все тот же. Все та же дрянь красуется на стенах, все те же цены. Лучше ли вино? Не думаю; не лучше и не хуже. Прогресса нет. И хорошо, что нет.»

Иосиф Бродский.

      Прогресса нет — это уж точно. Далеко не хорошо.       Вся эта канитель походит на кинокомедию Гайдая, в которой Пчёла каким-то хреном оказался задействован. Грёбанный Белый, решивший передать бразды правления, должен ему минимум бутылку бурбона — не для блеску глаз и хорошего настроения, а для восстановления нервов. Срочно!       Он с него ещё спросит.       Сейчас Витя не против сменить курс на «Метелицу», чтобы избавить Саню от опасности освещать Москву будущим фонарём, потому что риск, что Пчёлкин не посмотрит на их крепкую дружбу и врежет ему прямо между глаз, очень велик; пульсирующие от недавнего удара пальцы ему об этом напоминают.       Идиот, хорошо знакомый Фаине, оказался крепким и смелым, сукона, но не настолько, чтоб замахнуться на него в ответ. И что это за друзья у неё такие?       Ещё и осудила за то, что Витя не пожалел силы и хорошенько приложился к его челюсти кулаком. Да и Пчёла сам не знает, на кой чёрт решил ему всечь. Понимает, что Крылова далеко не святая, но только Бог знает, отчего она улетела от одних чертей к другим. Как же злые языки говорят? Карьера через постель?       Но почему-то он в это не верит. Или не хочет верить — одно из двух. Смотрит на неё и думает, что уж слишком она недотрога и язва, чтобы не брезговать раздвигать ноги перед быдлом, трахаться за деньги и ещё предъявлять ему за честность и гуманность. Видимо, Фаина хорошенько бортанула Мишаню.       Да и симпатичная она. Очень даже симпатичная. Эти кошачье-вкрадчивые манеры — её оружие, которое Фая, наверное, любит использовать не по назначению. Как в офисе, когда целью было пройти мимо охраны. И поверил же ей Серёга, болван!       Но Витю не проведёшь: такие, как она, умеют, никому ничего не обещая, держать всех на коротком поводке. Только вот, незадача: поводок оборвался, и Крылова потерпела крах. Как бы она не старалась его оттянуть от своего быдловатого дружка, Пчёлкин всё равно сделал то, что намеревался сделать. Не идёт ей быть профурой даже на словах.       Не идёт и всё. Выдержать хотя бы минуту с ней — повышенной сложности задание. Шипит, рычит, пока не кусается, но Витя чувствует, что скоро начнёт. Когти пускает без всяких церемоний. Устраивает внеочередной расстрел глазами, когда он заворачивает во двор её дома, и неизменно хмурит тонкие брови, всем своим взвинченным видом показывая, что ей такая перспектива, ненужный базар, совсем не упала.       Впрочем, у неё и выхода нет: либо феерическое завершение карьеры актрисы, либо плотно сжать зубы и помочь Пчёлкину в поимке своего же брата. И не верит ей. Ни в какую не верит. Кто станет подставлять свою семью? За такое и голову срубить не жалко.       И на чего она так держится за этот театр?       Ничего ему не понимается.       Витя ведь не оскотинился, не одичал совсем, чтобы рушить жизнь какой-то девицы из Тулы из-за другого человека, собственно, напрямую к ней относящегося.       Брат. Четыре буквы — дохрена последствий. Мог сделать по-другому, что уж греха таить, с корнем вырвать свою человечность из себя и заодно сменить сценарий, но тогда будет скучно играть.       Потому что он уверен: сломается без него. Ей особой помощи не надо — сама к этому идёт, дорожку себе вытаптывает. Да и что за нужда такая? С такими внешними данными, своенравным характером и манерами заартачившейся кошки она бы с легкостью могла выскочить замуж за зажиточного продюсера, закутаться в шелка, кружева, меха, блестеть под ярким светом камер, что конфета в блестящей обёртке, играть и в театре, и в кино, не думая о том, что завтра может не настать.       А так — хорошо продуманный спектакль со всеми декорациями, мишурой и актёрами, что играют самих себя. Судьи оценивают по достоинству, ставят высокие баллы за яркость чувств, эмоций, за огненную страсть, льющуюся через край, которыми Фаина Крылова кишит, и воодушевленно хлопают в ладони.       Браво, тушите свет! — Не боишься инфекцию занести?       Фаина неподвижно сидит на пассажирском кресле его тонированного «Мерса», сложив руки на груди, и взглядом цепляется за его руку, когда Виктор выкручивает руль: кожа стала тусклой и слегка припухшей с красно-алыми пятнами на костяшках от следов кровоподтеков, которые в скором времени превратятся в синяки. — Хочешь сказать, Мишаня твой спидозный? — Пчёлкин усмехается. — Во-первых, он не мой, — серьёзно проговаривает Фаина, глядя исподлобья на мужчину. — Во-вторых, спидозный или нет — не знаю. Тебе ли бояться? — Это ты к чему клонишь, красавица?       Крылова легко, почти театрально пожимает плечами, выходя из машины. Витя следит за её абсолютно спокойной походкой, за безукоризненно ровной осанкой, будто бы не она пару минут назад с пеной у рта кричала, что ни под каким предлогом с ним больше разговаривать не станет — хоть стреляй, в самом-то деле!       Себе в башку, блять.       Или ей. Как повезёт.       Пчёла встречал не сотни, а тысячи стерв, которые чуть ли не каждый вечер полоскали его презрительно-надменным взглядом, оценивая, расценивая, присматриваясь, а после грустно вздыхали, понимая, что за такие злые глазки вряд ли пропустят даже бокальчик игристого на шару, пуще того — попадут к нему в постель.       А Фаина хоть стервоза та ещё, но заставляет его задуматься. Отчего-то она слишком самоуверенная, горделивая, в добавок ко всему — спесивая, и этим букетом всего необъятного, подвязанного изящной тонкой ленточкой лжи, вероятно, привлекает мужчин-мазохистов, слюняво залипших на ладную фигурку, ничего такую округлую грудь и длинные упругие ножки, что зелёные мальцы на плакат Сандры, когда певица была на пике своей популярности.       И ему почему-то хочется сбить эту спесь хотя бы немного — чтобы она не смотрела на него с такой ненавистью, а хотя бы с тощей долей сожаления и страха. Прежняя аллергия на сук быстро переквалифицировалась в мигрень — самую изнуряющую, донимающую вечными болями, неподвластную ни пилюлям, ни врачами.       Без пальто она, вероятнее, ещё красивее и сексуальнее. Актриса ведь — ей по праву своей профессии положено. И самое страшное кроется в том, что Фаина об этом знает, пользуется, точно не боится, что за подобные выражения её личико может оказаться под дулом пистолета.       Ему, повидавшему много разных женщин, даже не нужно лишний раз предполагать — понимает, что с самолюбием у неё всё на мази, не жалуется. Матушка-природа хорошенько побатрачила над лицом, но когда дело дошло до характера, то бросила всё, как есть, сильно устав.       Что посеешь, то пожнёшь. И уж точно Пчёла не ожидал, что пожинать придётся ему.       Блондин хмыкает, его улыбка расползается по губам — лишь едва заметная усмешка в одном уголке рта. Когда Фаина обходит автомобиль, вышагивая по разбитому тратуару к подъезду, он открывает окно: — А поцеловать на прощание? — иронично изрекает Пчёла, руку держа на руле. — Сначала ерепенишься, доводишь меня до белого каления, а тут уходишь по-английски. Ранишь мои чувства, Фаина Николаевна.       Крылова замедляет шаг, не оборачиваясь. Её плечи чуть приподнимаются, выдавая сдержанную усмешку. Она останавливается на пороге, поворачивает голову в его сторону и бросает взгляд через плечо — острый, что клинок, и с лёгким прищуром. — Может, я просто поняла, что тратить нервы на тебя — всё равно, что спорить с дождём, — парирует она с тем самым сарказмом, который Витя ожидал услышать. — Вроде бы и можно, но зачем?       Его взгляд сверкает озорством, скользит по ней сверху-вниз, оценивая. Губы расплываются в усмешке. Наклоняет голову чуть вбок: — Да ты прям загадка за семью печатями, Фаин. Знаешь, мне даже нравится. Что-то новенькое. — Нравится? — Крылова задерживается на мгновение, затем оборачивается к нему, сделав шаг к автомобилю. — Что за извращение такое? — Сам не знаю, — его ухмылка становится более уверенной. — Туфлю только нигде не потеряй по дороге, а то вдруг найду.       И правда — извращение. Какое-то слишком самоотверженное, самонадеянное, с упорством идиота, ведь терпеть женщин так долго, особенно таких женщин, ой как тяжело, аж дурно. Непонятно ему единственное: и на кой хер он с ней таскается, да и вообще терпит?       Сам себя не узнаёт. Баба как баба, в самом-то деле: истеричная, вредная, сложная. И если бы у реальности было имя, её бы точно звали Фаиной. Ещё немного — и даст по ебалу, впрочем, всё как в жизни: за каждой улыбкой следует оскал, за каждый добрым словом — злое, насквозь пропитанное ненавистью. Реальность.       Никогда не знаешь, что от неё ожидать и что она удосужится подложить в этот раз: кнут или пряник? — Да уж, как это ты, актриса именитого театра, не на шпильках? — кивает на её ноги. — Болеешь чем? Воздух кабака не пощадил? — Много чести, Вить. Не свидание ведь. — А ты хочешь, чтобы я пригласил тебя на свидание? — саркастично цедит Пчёлкин. Он кивает на пассажирское кресло: — Поехали, ща организую. — Слушай, Пчёлкин, — Крылова подходит к автомобилю, слегка наклоняясь к его хозяину. — А поезжай-ка ты домой. Время не детское. — Я щас выйду. — Это угроза? — Нет, солнце, ласковое предупреждение.       Фаина отводит взгляд в сторону, на балкон соседки. Усмешку прячет за облаком взъерошенных каштановых волос, наманикюренными пальцами побарабанив про глянцевой крыше «Мерседеса». Витя и сам улыбается, только в отличие от Крыловой этого не скрывает. — Не хочу нагружать тебя, Виктор Павлович, своим вниманием. Ты им явно не обделён. А у меня, увы, много дел. Одно из них, скорее всего, смотрит сейчас в окно.       Блондин взглядом проводит по окнам, достоверно не зная, какое из них Крыловой, и вскидывает бровь. Помнит, что тогда, при первой встрече, её спешно позвал женский голос. Не мужской. В окнах никого не наблюдает, но спрашивает: — А у дел есть имя, Фаина Николаевна?       Фая неоднозначно косится на него, закусывая нижнюю губу, и пожимает плечами: — Может, и есть. Плохо читаешь информацию. — Какую ещё информацию? — Ну, видимо, «Всё про Фаину Крылову». Мог бы уже разузнать.       Она мажет по нему витиеватым взглядом перед тем, как развернуться на пятках и сделать пару шагов от машины. Пчёлкин усмехается, но не столько весело, сколько устало, потому что ничего веселого здесь нет. Устал, чертовски устал. Хренова загадка за семью печатями. Надоели все, включая и Белого, и очередную яму, на которую ему удалось нарваться, заезжая во двор, но Крылова почему-то больше всего.       Она резко проговаривает: — Спасибо. — Чё? — удивляется Виктор, нахмурив брови, и поворачивает к ней голову. — Ты чё, крылатая, перегаром Мишани надышалась? — Спасибо, что врезал ему. Я давно хотела это сделать, но, увы, — она раскидывает руки. — Маникюр жалко.

***

      Витя допускал и допускает много ошибок. Слишком много, разных и несуразных, даже на пальцах одной руки не сосчитаешь. Их не то, что много — их дохрена.       У некоторых есть имена, новые фамилии, полноценные семьи, дети, у некоторых — ни имён, ни фамилий, ни даже возможности дышать. Каждая ошибка относится к особенной категории, имеет свой личный столбик с минусами и плюсами. Из некоторых он мог вычесть выгоду, даже когда её днём с огнём не сыщешь, из некоторых доил, выбивал, но получал то, чего желал наиболее.       Выгода есть везде, просто нужно её хорошенько искать. Упорно, долго, тягостно. Если потребуется — становится бессовестным и идти по головам, действовать незамедлительно, как с гранатой, ведь есть маза, что она может взорваться.       Как и сейчас. Но дело гиблое — с Фаины толком ничего не выбьешь. Ни дурь, ни информацию. Нет никакой выгоды. Ни в какую не идёт, хоть кол на голове теши — побоку ей. И Пчёлкин думает, что серое вещество у неё точно отсутствует, ведь чтобы настолько недовольно гнуть свою линию, отмахиваясь тем, что она ничего не знает про своего брата, нужно быть либо бессмертной, либо самоубийцей.       Во второе ему больше верится. Либо хорошо играет, прикрывая Вову, либо действительно не знает. Не понимает достоверно, что это было пару минут назад: поблагодарила за то, что он не пожалел силы и хорошенько врезал её напыщенному знакомому. Удивительно, чёрт возьми. — Дай угадаю, — глухо отзывается Белов, глядя на Пчёлкина с бутылкой коньяка в подбитой руке. — За конину дрался? — Боевое ранение, — усмехается Витя, глядя на ссадину. — Не парься. Уж за эту херню я пиздиться не стану.       Блондин устало падает на кожаный диван, закинув на него ноги. Под ночь никого, кроме Белого, в офисе нет: Люда оперативно смылась отсюда за несколько минут до окончания работы, Фил и Космос, видимо, тоже, что несколько удивительно для Пчёлы. — А где эти тунеядцы? По домам разбежались? — Фил с Томкой целый день, годовщина у них, не до работы. На счёт Косматого без понятия; парень деловой, не отчитывается, — Саша чешет затылок. — А ты чего? Бабы в «Метле» уже на тебя не клюют? — В смысле? — В прямом. Пятница-развратница, да и ещё в такое время — аля-улю наш улей. Непривычно.       Витя усмехается, глотнув коньяк прямо с бутылки. Закинув руку за голову, он ставит «Наполеон» на пол: — Птичка нашептала, где прячется гражданин Крылов. — И давно ты с птичками разговариваешь? — Да зачастил что-то. Надо уже заканчивать с этими крылатыми. — Надо заканчивать бухать, Пчёл. Не за горами не только с птичками разговаривать станешь, — Белый закуривает сигарету, отъехав на кресле назад. — И что нашептала? — Да так, по мелочи. Я птичий не знаю, в школе немецкий учил, — вздыхает. — У матушки под юбкой Володя, а где же он ещё? Чё-то я вообще за эту херову Тулу не подумал.       Саша растягивается в ухмылке: — С просветлением.       Пчёлкин щурится, глядя на улыбающегося Белого. Мысль о том, что Саша мог изначально знать о том, где прохлаждается Крылов, мёртвой хваткой вцепилась, сжимая его бедный разум, одурманенный бесчисленным количеством скуренных сигарет и извечным мотанием нервов одной актрисы, руками. Искреннее желание кинуть в своего друга бутылку «Наполеона» едва ощутимо торкает мозги, и Витя понимает, что, быть может, вечер так просто не закончится. — А хули ты лыбу давишь, а, Саша? — он неспешно подымается на локтях. — Ты с этой идиоткой крылатой сговорился? — Пчёлкин, у меня вообще других дел нет, кроме как сговариваться с твоими бабами. У тебя котелок уже двадцать четыре года не варит, а только щас поднял сыр-бор. Герой Тарковского хренов. — Блестяще, — фыркает. — Я, блять, задницу рву, чтобы Крылова найти, а ты меня в идиоты записываешь, но сам стоишь на месте, как истукан. — И как с поисками, Шерлок? — цедит Белый. — Ты даже не знаешь, с чего начать. — Знаю, — рявкает Витя уже больше из-за раздражения, нежели от уверенности в словах. — Фаина. Бля буду, воду мутит. Точно что-то скрывает — я это чувствую. Знает она всё. И если ты не пошевелишь мозгами, то я обратно на неё как-нибудь надавлю. — Бабу сюда не вмешивай. Ты-то с ней сам как кошка с собакой играешься — ни черта не добьёшься. Может, она от тебя, жука похотливого, просто в ужасе. Ты бы себя со стороны видел, когда на неё гавкаешь. — А она чем лучше? Фюрер в юбке, — устало потирает лицо Пчёлкин.       Внутри закипает раздражение, но где-то в глубине он понимает, что Саша прав. — Ты не сможешь прочувствовать женщину, пока будешь копаться у неё в голове, — Белый оттопыривает указательный палец с золотым обручальным кольцом. — Поверь мне, моряку, плавающему в этом море уже два года.       Витя острым взглядом колит Белова. И хотя в его голове уже есть вереница мыслей о том, как прибить своего друга за подобные слова, он решает оставить это на потом. — Умник нашёлся. Говоришь, не давить, а как тогда? На ушко шептать? Или цветы дарить? У меня от её трёпа башка по швам трещит, блять. — А ты попробуй. Мне тебя этому учить? Разговор с женщиной — это не прямой бой. Тут нужно быть… как с шахматами. — Я тебе ферзь, блять? — рявкает Пчёла. — Чё за советы такие? Может, мне ещё рокировку устроить, чтобы она правдой разродилась? — Рокировку? Тебе бы с цугцванга вылезти, Пчёлкин, — невозмутимо изрекает Саша. — Будь умнее. Бабы — это бабы. Соблазни глаза, очаруй уши. Не успеешь оглянуться, как птичка в клетке.       Птичка в клетке. Даже забавно. Потому что клетка не золотая, а какая-то железная, прям как в тюрьме: покрывшаяся плесенью и ржавчиной, с прогнившими прутьями и с чересчур капризным арестантом. Скандальным, вредным, стервозным, что ломает эту клетку предельно аккуратно, чтобы не повредить маникюр.       Клетка из лебединых костей.       Толика правды проскальзывает в словах Белого. На самом дне покоятся скупые капли здравого смысла, потому что Витя, вспоминая и Фаину, и её брата самыми благими словами, понимает: у неё на него аллергия. Впрочем, как и у него на неё.        У них это взаимно.       Кулак пульсирует уже не от боли, а от одного шага к победе над Крыловой. Видать, не зря он хорошенько зарядил по бычьей морде Миши. Поблагодарила. Пришлось ему, конечно, выслушать и съесть очередную порцию причитаний, набитых острыми иголками, но Фаина заметно смягчилась — совсем немного, больше для поддержания своего бесстрашного вида, чем для пользы.       Но проблем с каждыми словом и новой идеей Белого прибавляется всё больше и больше. Какое-то укрощение строптивой ради собственной — Сашиной — выгоды. Витя ведь знает, точно знает, что премного уважаемая Фаина Николаевна, теперь уже бывшая актриса московского театра и по совместительству сестра задолжавшего парням приличную сумму денег юноши, сломается. Определённо.       А соблазнить глаза и очаровать уши — раз плюнуть. Даже особо заморачиваться не надо.

***

      Крылова изначально понимала, что болтать, да и вообще как либо взаимодействовать с Витей Пчёлкиным прямо у её подъезда — идея катастрофическая, практически вселенского масштаба. Зоркая тётушка, любящая сплетни и ненавидящая недомолвки, вероятно, уже подготовила свою важную речь, от которой у Фаины фонтаном из ушей льётся кровь, и закатала рукава причудливой пурпурной блузки.        Выворачивая карманы, чтобы найти заблуждавшиеся в недрах сумки ключи от квартиры, девушка гоняет одну мысль за другой, обдумывает свои оправдания наперёд, чтобы избежать очередного конфликта о том, что Москва портит людей. Не людей — девушек. Потому что Фае действительно кажется, что нынче женщин за людей не воспринимают: так, инкубаторы для деторождения, куклы с мозгами — не более.       Да и вообще, что это за надобность такая — оправдываться перед родственницей в свои-то двадцать два года? Нужно срочно искать квартиру, ведь у Фаины появилась ещё одна новая причина, чтобы поскорее отсюда съехать: Витя.        Его знание, где проживает Крылова, одновременно её пугает и злит. Преимущественно, конечно, пугает, но Крылова старательно делает вид и внушает себе, что больше злит.       И эта злость ядовита: вползает в неё незаметно, медленно, но настойчиво, разъедая старые чувства и отравляя всё вокруг. Только вот превращается она в нечто странное, скользкое. Не в ярость, не в обиду, не в страх — в новую, извращённую эмоцию, холодную и горячую одновременно. Злость на саму себя. Уже не на Володю — его вина очевидна, его ошибки кричащи, оттого и гнев гаснет.        С братом всё ясно. Жалость, однажды тлевшая, окончательно выветривается, словно дым от сигареты, потушенной в сыром пепельнике. Кто её за язык тянул? Могла бы продолжить корчить из себя глупенькую, наивную дурочку — с широко раскрытыми глазами и по-девичьи боязливым голоском; могла бы вздыхать и кивать, подобно несмышленой птичке, которая и шагу ступить самостоятельно не может.        Быть может, тогда бы Пчёлкин действительно отстал, махнув рукой и скинув всё на её бесполезность. Решил бы, что нечего с неё взять. А так… Сама ведь дала ему повод. Глупость, роковая и почти нарочно красивая.       Солнцем назвал. Нет, ну надо же? 

      Дура ты, Фаина. Дура-а-а-а…

      В мыслях нет ничего разумного: плеснуть в чашку коньяк, припрятанный на особый случай, может, набрать матери, пока Пчёла её не опередил. Вова ведь дома. По крайней мере, Фаина так думает.        Совсем тихо открыв входную дверь, чтобы не нарваться на беду похуже и постарше, Крылова неспешно стягивает ботинки с ног и на цыпочках сетует к своей комнате, даже не сняв пальто. Свет в квартире не горит; Надька, видать, уже третий сон ловит после традиционного галдежа со своей закадычной подружкой.        Зайдя в комнату, включает свет, скинув пальто на пол. Оборачивается, чтобы плюхнуться на кровать с высоты своего роста прямо лицом в холодные подушки, но разражается криком, когда видит Надежду, что сидит на кровати, закинув ногу на ногу: — Господи прости! — прикладывает руку ко лбу, качая головой. — Ты совсем с ума сошла? А если бы у меня сердце остановилось?!  — Это у меня оно скоро остановится! — бурчит тётя, сверля девушку грозным взглядом. Прямо как мама — у них глаза одинаковые, страшно схожие на линзы прожектора. Ни спрятаться, ни оправдаться. — Кто он?! — Кто? — Дед Пихто! Мужик тот, к которому ты в машину запрыгнула. Ты вообще знаешь, у кого такие тачки? У… — У-у, — кривляется Фаина. — Знаю! Ты меня подложить под одного такого хочешь. — Лёнька — не бандит!  — Ага, конечно. Скажи ещё, что он священник, — Крылова садится на пол. — Хотя и они лучше живут…        Надя поджимает тонкие губы, словно хочет сказать что-то резкое, но сдерживается, отведя взгляд в сторону. Вместо этого медленно выдыхает, качая головой; уложенный добротным слоем лака смешно подрагивает.  — Ты мне тут свой характер не показывай. Я твоей маме пообещала, что ты никуда не вляпаешься. Ни в кого, — говорит она тоном ледяным, но дрожащим. — Это тебе не романы из книжек, Фаина. Эти люди… Они не шутят.  — Откуда ты знаешь, что это за люди? — Крылова огрызается, поправляя серый свитер, что слетел с плеча, когда она села на пол. — Да и вообще… Не суди книжку по обложке. — Да вдумайся ты, дура наивная, откуда у таких мужиков машины такие… Навороченные! Потом поминай как звали — на органы полетишь!        Надя неуютно замолкает. Заметно нервничает, кончиками пальцев тормоша край узорчатого халата. Их взгляды разбегаются; Фаина не смотрит на свою тётку из-за правдивости её слов, хоть и слегка преувеличенных, а Надя пытается избавиться от тревоги, упавшей на душу тяжелым якорем.        Крылова закусывает щеку изнутри, уткнувшись подбородком в плечо. Точно вляпалась — бесповоротно, что в зыбучие пески. И правда, не во что-то — в кого-то.       В кого-то, кто с лёгкостью ей перекрывает воздух.        Разум перемыкает. Всё восприятие сужается, сокращается, что сердцебиение, и сосредоточивается на одном и том же образе: на этом мужчине, чьё присутствие рядом отражает опасность. И не только для неё.        Фаина думает, что, быть может, он не настолько и жесток, не настолько зверь, как нынче их, новых русских, описывают люди, да и Крылова в том числе: сколько бы она не бубнила, сколько бы не острила, перчила, горчила — либо мучительно молчал, вымещая злость на кожаном руле и Мише Жукове, либо взаимно пылил. Как ни странно, от последнего ей легче.        И то, и то сулило опасность. Сулит до сих пор, только он уже уехал. Не первая встреча, далеко не последняя.        Фая ведь не особо любит Москву, а он ею насквозь пропах. Насытился, пропитался, что «Фарингейтом», въевшимся и в одежду, и в кожу.        Его запах до сих пор стоит в носу.  — Фаина, пойми меня: ты ж мне как дочь. И переживаю я за тебя, как за дочь. Я по молодости тоже куролесила, тоже мне, студентке бедной, денег хотелось, шубки, букеты… — Надежда Ильинична стихает, локтями уперевшись в колени. — А с такими счастья не построишь. Шубку вместе со скальпом сдерут, а букеты на могилку разве что. Вот, выскочила за Гришку, да зажила. Может, без шуб и букетов, зато жива, здорова. — Я счастье ни с кем строить не собираюсь. Больно нужны мне эти шубы, цветы… Я не хочу, чтобы меня в глине хоронили. — А как хочешь? Пока с этими идиотами, страну разгромившими, по углам таскаешься, о глине и думай.  — Он мне никто. Это была деловая встреча, которая больше не повторится. — Ну-ну, — мычит Надя. — У нас теперь театралы на иномарках разъезжают? — Я, может, на новую работу устроилась… — В кукольный театр? — Очень смешно. — Это где такое видано, чтоб после собеседований домой развозили? Да и улыбались так… — Как? — А вот… — интригански начинает тётя, но тут же обламывает Фаю: — Рано тебе ещё о таком знать. Нафантазируешь себе ещё.       Надежда с вздохом подымается, придерживаясь ладонью за ноющую поясницу. Переступает через сидящую на полу Фаю, кидает ей напоследок: — Надеюсь, что ты мне не брешешь. — А если брешу? — То Бог тебе судья. И мне заодно. Потому что видит Господь: ещё раз заявится — скину шкаф ему на бампер, — вздыхает женщина, выходя из комнаты. — Суп на плите.       И на душе стало тепло.