7. Без орденской принадлежности

      Ноябрь встречает Крылову далеко не предновогодним настроением, за месяц до праздника наряженной ёлкой и выбором подарков для близких.       По-детству зима ощущалась по-другому: в разы холоднее на улице, но в разы теплее — в душе. Мороз просачивался сквозь надетые на три носка сапоги, тёмные ресницы покрывались инеем стоило только выйти на улицу, снег под ногами хрустел, что корочка свежеиспечённого хлеба.       И всё было дома. Москва — не дом. Приют для беженцев какой-то. К тому же спорный. Да и Тула уже не кажется такой родной. Просто есть, просто где-то далеко — там, куда Фая вряд ли сунется. Дорога, что ведёт туда, уже давно забыта.       И вспоминать её нельзя.       Но решение принято. А решения у Крыловой отважные, стойкие, что ни один ветер не сокрушит. Никакой волк не подует, никакая свинка не пострадает. А борьба…       А борьба внутри страшная, кровавая, уродливая во всём своём проявлении — не то за справедливость, не то за место под солнцем. Не на кулаках, а на ножах — мастерски заточенных, с каплями свежей крови на самом лезвии и деревянными рукоятками. Хотя и руки стоило бы вымыть два раза с мылом.       Впрочем, не только ей.       И если холодно в Москве, то в Питере, наверное, ещё холоднее и отвратнее. Фая помнит осенний Ленинград с детства и точно также помнит, что ей он не понравился. Только Ленинграда уже нет — есть воспоминания о школьных экскурсиях и громком названии «Санкт-Петербург».       Вряд ли там нечисть круче московской, но, как минимум, Крылова уже знает, что от них ожидать. Приятный бонус: там нет знакомых — сказка ведь!       И нет тех, кто может стать ей поперёк горла, ведь от мяса тоже придётся отказаться. Грёбанный детокс из-за отсутствия денег. Или как там модные журналы это нарекают? Да чёрт с ними! Плюсы-то есть: похудеет и втиснется в платье размера «С», а не угнетающей «М-ки».       Оно и не особо важно.       Целую ночь Фаина не находила себе места. Ей, конечно, удалось уснуть на несколько часов после двухсот пересчитанных овец, но безмятежный сон скоротечно прервался юродивым кошмаром: хроники из прошлого, обветренные тульские районы и перекрёсток с замазанными в грязи знаками.       И дурной сон перед переездом в другой город был вообще не к месту. Ну вот совсем! Хотя и во сны Крылова верит неохотно. Ну басни, в самом-то деле, чудаковатые басни не менее чудаковатых людей — так переживать из-за собственного подсознания, превращающегося ночью в сказку, которую типографы вряд ли распечатают и подадут в массы.       Фае горько-тошно осознавать, что у одного из таких вышло выбить её из колеи. Живя театром, Крылова даже и не думала менять профессию. Надеялась устояться в нём на подольше, а затем, может, и выше прыгнуть. Не вышло.       Связываться с бандитами — затея дурная, патовая. Пчёлкина на горизонте не видно. Перевернул всё верх дном, исполнил заветное желание Фаины, пропав с радаров. Она ведь знала заведомо: он-то свои намерения не обнажит — едва покажет косвенно, спрятав всё за ажурной улыбкой и ехидным «кисуля».       А от этой очередной мысли о нём, о чёртовом Вите Пчёлкине, Крылову знатно корёжит, передёргивает, словно действительно кошку, которой хвост прижали ногой.       Фая бы не побрезговала приложиться когтями по его лицу, если бы не одно но…

…и если тебе что-то не нравится — будь готова целовать дуло пистолета окровавленными губами.

      Слова молотом бьют в голову, вбиваются глубже, прямо в саднящую рану. С каждым новым ударом трещины вокруг неё разрастаются гангреной, опухают, пульсируют. Прожжённые знатоки действуют по старой и увековеченной методике: щедро обливают наружную рану перекисью водорода, внутреннюю — чем-то выдержанным, проспиртованным, а если совсем невмоготу — заливают спиртом, смешанным с водой из-под крана или берёзовым соком.       Некоторым подружкам, тем же прожжённым знатоками из театрального, алкоголь не нужен: димедрол тоже дешёвый, более того — доступный.       Быть может, Надька права: шубку вместе со скальпом сдерут, а букеты разве что на могилку. Только не Надежда Ильинична ли Фаину под очередного вылизанного бандоса Лёньку, сына её закадычной подруги, подкладывает? Да, действительно, он-то хорош — шубами точно задарит и песцовыми, и соболиными, только взамен на колбасу пустит.       Грешно даже на таких предпринимателей смотреть, не то, что глазки строить, а пуще того — общаться. Бизнес у всех один, хорошо замаскированный под мнимо-благородным видом: частные компании с громкими названиями, словами и отполированными вывесками, а внутри — сочащиеся грязью и извечной суматохой, больно схожей на техасскую резню.            Людей, конечно, не жрут, но если понадобится, то не побрезгуют и точно начнут.       А с людьми нужно по-человечески. Тогда, может, и карма чище будет. — А путь держишь-то куда, а, Фай? Помнится мне, к Туле ты категорически настроена. Что, в Киев махнёшь? — худосочная блондинка в чёрном платье хитро поворачивает голову к Фаине, улыбаясь. — Или покорять Штаты?       Штаты. А до Штатов, что до Владивостока раком, да и плыть ещё придётся. Слово-то какое! У каждого на устах, на каждой радиоволне, в каждой дыре — Штаты. Анька, вот, прямиком оттуда вернулась. В подробности, конечно, не посвящает, да и Фаина с расспросами не лезет.       А Аня… Похорошела. Стала более женственной, исхудала едва не до выпирающих рёбер, перекрасила свои роскошные каштановые волосы в белёсый, снежный цвет, — под стать американской моде, конечно же, — перепрыгнула из забавных цветастых сарафанов в тщедушно-элегантные платья; обзавелась искусными манерами, подобным её новому лику обществом и забыла про театр, сфокусировавшись на киноиндустрии.       Учились вместе, пили гадко-кислое вино с одного горла после актёрского мастерства, бинтовали друг другу истерзанные колени — прошли многое, забыли тоже многое. Вспоминать былое время Фаине отчего-то не хочется.       Ей бы по-хорошему Москву забыть и всё, что с ней связывает. Его забыть.       И малую часть того, что его с ней связывает. Мизерную, но значимую.       Родную. — Штаты… Далековато, — вздыхает Фаина, растягиваясь в улыбке. — Я в Питер уезжаю. — Да ну? — натурально удивляется Аня, её тонкие брови подскакивают вверх. — И что, с концами? — Она у нас птица вольная, — встревает в разговор гримёр, мастерски колдующий над головой одной из актрис театра. — Я бы сказал, перелётная. Не успеешь оглянуться, как в Штаты под шумок махнёт. — Аккуратнее! — вопит черноволосая дама, когда кипяченый бигуди неаккуратно спадает с пальца Фёдора. — Не хватало мне лысой остаться! — Рыбонька моя, терпение! — Если я явлюсь на съемку с одним единым локоном, то тебя самого накрутят — и не на бигуди! — Феденька, а ты наперёд не заглядывай, — ухмыляется Крылова, глядя на парня через зеркало, увешанное чёрно-белыми фотографиями актрис пятидесятых. — Надоест Питер — умчу.       Ну, если по-человечески с людьми не выходит, то хотя бы с волосами. Да и с ними херня какая-то, даже у мастера-фломастера Феди. — Нет, Фаин, правда, — Аня наклоняется поближе. — Ну какой Питер? Морозь, сырость, дожди… Оставайся. Хочешь, с Андрюшей переговорю, роль какую-нибудь выбью тебе? Только скажи, ты ведь меня знаешь… — Знаю, Ань, знаю.

      Поэтому и не скажу.

— Но своё решение не изменю.       Решение даже не стойкое, а какое-то самоотверженное, необходимое для существования, что кислород: хочется вдохнуть его, почувствовать трепещущую лёгкие свободу, надышаться ею вдосталь. Что бы то ни было, решение действительно принято. Фаина не сможет его изменить. Актрисам вообще не положено иметь своё мнение, но можно немного попытаться — ей на это добро дал сам директор театра. — А знаешь что… — Анна подхватывает лежащую на деревянной тумбочке с принадлежностями лакированную сумку. — Поехали.       Крылова озадачено подымает глаза на Зотову, до конца не понимая, к чему она ведёт. Её взгляд проницательный, почти изучающий, словно она пытается прочесть между строк или разгадать скрытый подтекст в словах Анны. Лёгкий изгиб бровей выдаёт выразительное недоумение, но Фая продолжает молчать, давая блондинке возможность договорить.       Аня же, наоборот, за миг оживилась: глаза горят энтузиазмом, подожжённым собственной идеей, руки тянутся за пальто, что небрежно раскинуто на спинке кресла. Только вот подобные взбалмошные замыслы Фаине конкретно осточертели. Ну и чего ей ожидать на этот раз? Очередной прилив ностальгии? Плавали уже, знаем, чем это заканчивается.       Ничем хорошим. — Давай, Крылова, — подначивает её Анна. — Я тоже тут ненадолго. Не знаю, когда свидимся ещё. В Питер, знаешь ли, не планирую. А мы ведь с тобой давно не общались. Вспомним былое. — А с ней мне что делать прикажите, а, беглянки?! — вопит гримёр, рукой указывая на вздыбленные волосы актрисы. — Не знаю, — равнодушно кидает Фаина, лениво подымаясь с кресла. — Парик ей надень.       Впрочем, былое вспоминать не хочется.       От этого «былого» хочется отмыться.

***

      Думать — черта умного человека, но Витя не может назвать себя умным. Мудрая учительница математики, отдавшая государственной школе более сорока лет, когда-то видела в Пчёлкине редкую тягу к знаниям и хвалила за стратегическое мышление, но не раз журила за импульсивность и порывистость.       Способный, но ленивый — любила повторять она, словно ставя на нём штамп. Укоренившийся ударник, изучающий математику лишь для того, чтобы считать деньги — он и сам в этом каялся строгой учительнице, вызывая у неё сумбурную смесь из негодования и недоуменного восхищения. То ли понимала его, пряча всё под недовольно изогнутым морщинистым ртом, то ли разочаровывалась, но всегда только качала головой.       С бабами всё гораздо проще, чем с деньгами, но в школе подобного не изучают и вряд ли будут изучать. По-юношеству всё представлялось намного легче, да и жилось проще: пару раз дёрнуть красивую девчонку за косичку, отвесить старомодный комплимент и пригласить прогуляться по району после школе.       Сейчас девчата взрослеют, не ведутся на сливочное мороженое за три копейки, соответственно растут и их тарифы: букеты только из белых роз, закутанных в шуршащий целлофан, комплименты принимаются деньгами. Да и на каблуках по району не походишь — тротуар тот же, что и в юности, и менять его не станут в ближайшие лет десять точно. Хоть подавай карету, но отнюдь немецкую, с гулким движком, тонированными окнами и удобными кожаными сидениями.       Принцип тот же, что и в зелёные восемнадцать, пускай и прошло всего-то пять лет. Эпохи меняются, дома перестраивают примерно столько же лет, пока кулаки с каждым годом всё жестче грубеют, а сердце — черствеет.       Черствеют и люди. Витя за этим наблюдает и ума не приложит, к чему эта чёрствость может привести заблудший во тьме разум.       Пришлось даже в церковь сходить атеисту, носящему крест едва не с рождения. Ладан, воск, фимиам, женщины в платках, кресты и иконы. И оттуда хотелось лишь сбежать. Внутрь заходить отчего-то не хотелось.       Не заслужил. Ни он, ни парни. Имеют большее, заслуживают меньшее. И для кого? Для чего?       Витя сам не знает, да и думать о заслугах не хочет. Рыцари без титула, без орденской принадлежность, не герцоги, не бароны, не графы — пацаны со двора.       А у дворовых пацанов всё на мази. Наверное. — Хорошо, Космос, хорошо, — учащённо кивает блондин, в руках перебрасывая золотые часы. — Саша согласится с Фархадом, товар окажется в России. А потом?… — А потом… — таинственно вздыхает Холмогоров, проводя тыльной стороной ладони по щетине. — Суп с котом, блять! Что потом… Бабки, дорогой, зелёные и хрустящие. Карманы пошаруди — коль не спёр никто, почувствуешь. — Да ты в ударе, я смотрю, — Пчёла усмехается, но взгляд становится тяжелее. — По воле твоего бати нас тогда отмазали. Ты ж помни: тебя, лба здорового, никто за уши таскать не станет. Что, за бугор хочешь коровам хвосты крутить, молодость вспомнить? Могу организовать. — Я те ещё за Наташку припомню, ты аккуратнее с выражениями. Да и сам посуди, ну что мы с этого поимеем, а? — Спокойствие, мать твою! — воспламеняется Пчёла. — Мне оно в гробу только светит с твоими Наташками и коровами… — Ты Наташку не трожь, — строго отвечает Холмогоров. — Натаха — святой человек; она меня на дискаче кефиром поила, пока вы, дворяне херовы, под Шатунова девок лапали… — А ты будто бы не лапал… — Ну, лапал, было дело. Не отрицаю. А я хотя бы за спокойствие людям мозги не ебу. Не ну, Пчёл, поведай-ка, давно с пушкой под подушкой не спишь?       Витя неохотно понимает, что Холмогоров прав, пусть и только немного, едва-едва, но замолкает, глядя на рокс с недопитым алкоголем.       Космос продолжает, меж пальцев тормоша пакетик с веществом: — Я Саню не пойму, хоть убей. Ну не пойму я, блять! Чего бояться? Кого, блять, бояться, а?! — Бога побойся, — бесстрастно указывает взглядом на трясущуюся от злости руку Космоса. — И скольких людей эта дрянь убьёт. И тебя, брат мой. Вспомнишь мои слова, а поздно будет. — И так помрём когда-нибудь, чё уж тут… И вообще, харе меня учить. Завтра вообще какая-то хуйня на землю упадёт. И знаешь, что останется? — Останется Наташка с твоим кефиром, — вполне серьёзно говорит Пчёла, у рта задерживая стакан. — Или кефир без Наташки. Молочник, блять…       С Сашей Витя соглашается изредка, буквально через себя, да и с другими, впрочем, тоже. Но сейчас Белов был прав: товар не должен задерживаться в Москве по ряду определённых причин, которые в следствии окажутся проблемными. Чересчур проблемными.       Кефир, банка, коровы, Наташка — да и хуй с ними, они-то в прошлом, а чего прошлое трогать… Старые-добрые на то и старые: холмогоровские связи утеряли всю мощь, Наташка, вероятно, уже матерью нарекается и вообще не «Наташка», а Наталья или Натали какая-нибудь, а банки есть, но не стеклянные, а государственные, кишащие деньгами не всегда добросовестными.       Конечно, осуждать Космоса за его действия, за его жизнь, поучать и корить — занятие интересное, захватывающее дух и весьма азартное, но Витя сам не лучше: алкоголизм — а таковым он себя не считает ни капли — нынче равняется с наркоманией.       Ну и что? Наркота — другое дело. За свежей порцией кокаина, что вполне может не вставить крепкого мужчину после марафона потреблений так, как надо, стоят вещества похуже. Нагляделся Пчёла уже на торчей, устраивающих поножовщину за свежую дозу сваренной из аптечных препаратов ширки; нагляделся и на метловских клофелинщиц, продувных девициц с бегающими глазками и трясущимися не то от холода, не то от страха руками.       Смотрит на этих дам и сейчас.       Даже забавно: лет пять назад устраивали фестивали в борьбу против наркотиков, стремительно разрастающихся по всему миру, и Витя вместе с парнями были этому рады и горды — Советский Союз озаряли новые возможности, и совсем неважно, что сами музыканты ширялись веществами похуже. Кто их осудит-то? На благо обществу!       Только видеть Космоса невменяемым Пчёлкину уже поднадоело. Конечно! Он — парень деловой, бизнесмен, чтоб его: делает вид, что вполне отвечает за свои действия, но не следит за языком, руками и ногами.       Пчёлкин въебал бы, вот точно всёк прямо между его осоловелых глаз, но руки опускаются и медленно тянутся за новой порцией алкоголя. Он ведь брат. Таковы традиции и принципы. — Ты бы кончал с этой херней. Смотри, как бы к тридцатке не скопытился. — Кокса хош? — мямлит Холмогоров, вычертив на карманном зеркальце кривую полосу из белого порошка. — Глазки-то блестят. — Идиот, мать твою.       Пчёлкин опустошает стакан с янтарной жидкостью за секунду. Кривится, скорее, от Космоса, втягивающего порошок носом, и закусывает долькой лимона, смоченной в сахаре.       Виски в бутылке кончается, а вместе с тем — терпение Пчёлы. Он мельком пробегается взглядом по залу, наполненному людьми, в поисках официантки и, когда находит, подзывает девушку к их столику.       Глаза цепляются за соседний стол, за которыми восседают две девушки, одна из которых кажется ему уж очень знакомой: держащая в руках бокал с шампанским брюнетка, время от времени смеющаяся на пару со своей блондинистой подругой.       Фаина. Как по велению судьбы. Да и ещё в таком месте! Джек-пот, чтоб её!       Витя тут же вспоминает слова Белого. — Марусь, вискаря обнови-ка, — указывает официантке, озорно ей улыбаясь. — И тем дамам передай шампанского какого-нибудь. На твой вкус.       Мария учащённо кивает головой и, подхватив пустую бутылку «Ред-Лейбла», уносится к барной стойке.       Птичка в клетке.       А ключ-то у него.

***

      Безденежье, впрочем, не так уж и плохо: оно либо учит скрупулёзно откладывать копейку к копейке, придаёт мотивацию, в конце-то концов, либо провоцирует тратить всё и как-то шевелиться в жизни.       Девчата из театра не раз раздавали непрошеные советы в ответ на жалобы о мизерной зарплате: нужно пользоваться своими внешними данными, пока позволяет возраст, и гордо раздвигать ноги перед влиятельными мужичками, особо не надрывая спину и не раздирая колени.       Умные нашлись. Советчицы-минетчицы за два рубля, никогда не отвечающие за свои слова. Сами ведь по своим советам не следуют — пашут до седьмого пота, мечтая про этих дядь и шуб, подаренных ими же. Дядьки не ведутся, в шубах не щеголяют. Увы!       На некоторых, конечно, не то, что ведутся — слюни пускают, только и успевая их утирать крепдешиновыми платками. Подарками засыпают, что выгребную яму землей — чтоб наверняка, чтоб точно растаяла. Анька в этом толк знает.       А её новый продюсер… Скользкий какой-то. Типично вылизанный мужчина, рьяно косящийся под итальянских актёров двадцатого века, — и костюм у него ничем не хуже итальянских — влиятельный, видимо, уж очень — и как у него карманного зеркальца не припаслось? Только достоверно знать Фаина не может: она его единожды на фотографии видела, да и образ новенького ухажёра Анны строится из фундамента её описаний.       В общем-то да, Ане свезло так свезло, спору нет. Картинка — медовая, блестящая и глянцевая. Да и старая знакомая уж точно на хуёвую жизнь жаловаться не станет.       И выстрелила она первее всех. Думалось Фаине, что Анька так и останется куковать в Москве, забудет про актёрское образование и выскочит замуж за кучерявого паренька с потока, за которым та тягалась полтора года. А Женя, менее влюблённая, наивная и нежная, на которую Крылова делала ставки, не оправдала надежд и забеременела, стоило только диплом получить.       Потому что раньше Анна Зотова была другой. Наивнее в разы, быть может, даже глупее, но отчего-то искреннее. А Фаина…       Ей, кажется, было достаточно вырваться из Тулы и пустить корни в Москве. Но и тут дела вверх не идут. А искренность — либо унаследованное, либо приобретённое, либо потерянное. Вот её Крылова и потеряла спустя нескольких лет жизни в Москве.       Обрела иное. Теперь экспериментирует с этим на других. — Я вообще возвращаться не хотела, — болтыхая бокал с игристым, пьяно вещает Аня. — Некуда возвращаться. Но Андрюша мой по-другому решил, даже не предупредил, представляешь?       Для напускного эффекта Фая вскидывает брови, будто бы действительно не ожидала такого от абсолютно незнакомого ей человека.       Анна продолжает: — Ага, — кивает блондинка на вопросительный взгляд Крыловой. — Билет, Москва, «возражений, Нюта, не принимаю — нужно и родину проведать». А у него работа, дела…       В голубых глазах Зотовой, озаренных переливами разноцветных бликов, прослеживается едва уловимая грусть. Она опускает голову, погружаясь в свои мысли, неуютно-стеснено молчит, пока розовые губы сжимаются в одну непрерывную линию. Анна постукивает ногтями по стеклу в ритм громкой музыке. Только её она не слышит.       Впрочем, этого Фаина и ожидала услышать. Наслышана она о продюсерах вдосталь, а потому в мир киноиндустрии и шоу-бизнеса своевольно не сунется. Конечно, роли у Аньки самые лучшие и изощрённые, без всякого подтекста на чернуху, как она и мечтала. А взамен…       А взамен — что-то страшное, Фаиной ещё неизведанное. Были, конечно, парни, не дающие проход своим излишним вниманием, но исход-то один, Зотовой подтверждённый. Клетка. Золотая клетка. Ключей от неё птицам не положено. — Знаешь, я тобой всю жизнь восхищаюсь. Сколько времени не виделись, а ты всё та же: вольная, отстранённая, независимая, — Анин язык сам по себе начинает развязываться, и Фаина переводит внимательный взгляд на неё. — Я-то думала, время тебя хоть как-то зацепит, а ты как была из другого мира, так и осталась. В чём секрет?       Крылова чуть приподнимает бровь, словно вопрос её забавляет, но в глазах мелькает что-то ускользающее, что лёгкая тень. Закинув ногу на ногу, Фая пожимает плечами: — Да нет никакого секрета, Ань. Я всегда знала, что не впишусь.       Анна хмыкает. — Да у тебя дома, наверное, даже кошки никакой нет. — Конечно нет, — фыркает Крылова, улыбаясь. — Кошки требуют привязанности. А я, как ты подметила, отстранённая и независимая. — Ну да, ну да, — качает белёсой головой, украдкой ухмыляясь. — Никто не нужен, ничего не надо, живёшь в своем вакууме. Прямо портрет сильной и независимой женщины из журнальной статьи.       Фая картинно вскидывает бровь, поджимая смоченные шампанским губы: — Спасибо, постаралась. Но ты, конечно, меня раскусила: в шкафу груда любовных писем, в тумбочке — засохший букет, а под кроватью — чемодан с несбывшимся мечтами. — Или с надеждами на новую жизнь в Питере, — подхватывает Аня и с прищуром глядит на брюнетку. — Сбегаешь — оно видно. Вся взвинченная, нервничаешь. Ты выпей, Фаин, не помешает.       Крылова поднимает взор на Зотову, удерживая пальцами стеклянную ножку фужера; ему-то недолго осталось быть целым и невредимым, если Анна с тем же рвением и напором продолжит лезть под кожу. И откуда у неё, однажды стеснительной и наивной, столько сучьей натуры появилось? — С театра попёрли, а почему — одному Богу известно. Вопросов много, а ответов… — причмокивает Зотова, пожимая плечами. — Увы.       Фая медленно делает глоток шампанского, внимательно изучая Аню поверх тонкого стекла. Потом, едва заметно склонив голову, усмехается практически насмешливо: — Ой, да ладно тебе, Анют. Давай уж по полной — скажи, что я опустилась, моя великая независимость оказалась фикцией, а теперь сижу тут, жалкая и никому не нужная, жду, когда ты меня разоблачишь.       Блондинка криво улыбается, но во взгляде мелькает что-то схожее на замешательство. — Мне просто интересно. — Конечно. Интерес — это когда спрашиваешь с лёгкой усмешкой, но глаза горят, будто хотят дожать.       Фаина аккуратно ставит бокал на стол, наклоняясь вперёд, и чуть понижает голос: — Только знаешь, в чём разница между нами? Ты лезешь в чужие раны, надеясь найти там что-то, что оправдает твои собственные. А я просто живу дальше, — Крылова откидывается назад. — Так что пей, Ань. Не мне, так себе не помешает.       Сука редкостная. Воспитали, перекроили, быть может, всегда ею была, но предстала перед Фаиной в абсолютно новом амплуа — спесивом, стервозном, невыносимо-душном, что хочется на улицу выйти. Лезет под кожу, вонзается хуже иглы — резко, жёстко, без спиртовой обработки.       Так было изначально. Актрисы же, чтоб их! Сама ведь скитается по странам под руку со своим Андрюшей, фигурирует на главных ролях западных фильмов, а подымалась отсюда же — с московских трущоб, с московского театра, где что ни день, то очередная дешёвая мозгоёбка. При том действительно дешёвая: спонсоров не так уж много, спектакли никому не упали.       Только Крылова воспитана Тулой и её районами, Аня — Москвой и уже перевоспитана Америкой.       В общем, Фаина в западне. Она, впрочем, всегда в ней была, но отчего-то стала ощущать её сильнее, и, по всей видимости, это ощущают и другие. Аня, сучка, лезет, куда не просят, даже не брезгует своим подвешенным состоянием — у мужика на содержании, сама ведь пьяной ляпнула, словно собака на привязи хозяина.       Дело табак. Уезжать нужно быстрее, намного быстрее — не послезавтра, а сегодня, чтобы тварь московскую больше не видеть. С глаз долой, из сердца вон. Зотову в первую очередь — и додумалась же, голова проклятая, пропустить с ней бокальчик шампанского! С такими «подругами» и врагов не надо. — Прошу прощения, — миловидная официантка с зализанными в низкий хвост волосами появляется неожиданно и вежливо тараторит прямо над ухом Фаины. — Это вам. — Мы не заказывали. — Это вам от господина за тем столиком, — указывает девушка на дальний стол.       Крылова, держа бокал на весу, лениво переводит взгляд. За столиком, вальяжно откинувшись назад, сидит мужчина. Одет хорошо, безупречно вылизанный, — Метла, как иначе? — улыбается уголками губ. И всё бы ничего, если бы Фая его не знала.       Да, билеты в Питер стоило брать на сегодня. Стоило бы вообще уехать, ни с кем не церемонясь и не прощаясь.       Стоило бы Аню нахуй прямым текстом послать.       Крылова выдыхает, уголком губ повторяя его ухмылку. Анна переводит любопытный взгляд на Фаину: — Ты его знаешь? — Знаю, — брюнетка залпом допивает шампанское до дна, не отводя взгляд от блондина. Потом, уже тише, так, чтобы Зотова наверняка не расслышала, негромко бросает, поднимаясь с дивана: — Потому и уезжаю.

***

      Первым делом Фаина хотела отправить эту бутылку обратно своему владельцу — куда-то ему в голову, к примеру. Туда, откуда, видимо, пришла революционная идея доконать Крылову. У него, судя по всему, этих идей вагон и маленькая тележка — и воздух перекрыть способен, и удивить поистине трогательным поступком.       Дорогое шампанское с красиво поданным «от господина за соседним столиком». Грёбанный Пчёлкин. Какого хрена?! В Метелице, да в субботу к тому же!       Не на это Крылова надеялась, обдумывая очередной план побега из застоявшегося города неоправданных надежд и залитых болотом мечт.       Купленный билет в один конец покоится на дне сумки, чемодан практически собран, бутылка шампанского раздавлена с Анной на двоих. План чище некуда, не нужно полировать и лишний раз вылизывать — и продуманный, и додуманный, и правильно скорректированный старой подругой. Знакомой. Сейчас знакомой, раньше — подругой.       Шампанское излишнее. Было и есть. И первая, и вторая бутылка. Совсем некстати и присутствие Пчёлкина здесь. Последнее время удача обходит Фаину стороной, тычет ей неприличные знаки в спину и откровенно насмехается. Единственный раз — уже, видать, последний, — решила посетить знаменитую «Метлу» с Аниной подачи, но наткнулась на беду похуже.       На беду в чёрном пиджаке.

      Беда бедой, сука.

      Потому что думает о нём уж слишком много, о беде этой ненастной. Думает, думает…       И ничего толкового в голову не придёт. Женский разум, одурманенный алкоголем, сбит с толку. Крылова искренне верила, что курс направлен, штурвал в надёжных руках рулевого, а значит, участие матросов становится лишь дополнительным, но не столь критичным. Ох, как же она ошиблась!       Он ведь не плохой. Вроде бы не плохой — этот вывод, конечно, неточный, опрометчивый и, может, даже ошибочный. Плохие поступают по-другому. Это, кажется, минимум — уволить из театра. А максимум тогда что?…       Об этом Фая думать не хочет. Но делает выбор, когда подходит к нему ближе и сует бутылку шампанского обратно в его руки: — Меня этой хернёй не купить, Пчёлкин.       Почему-то Витя совсем не удивляется: истинная королева мечей, холодная и снежная, у которой ему удалось отобрать всякое оружие. Не согретая ни пальто, ни алкоголем. Можно смотреть, глазеть и пускать слюни, но нельзя прикасаться. А как растопить тогда?       На отчаянную попытку Фаины всучить ему в руки бутылку Пчёла не реагирует. То-то же — не купить. Конечно, не товар ведь. С товаром не торгуются. Между прочим, она сама к нему подошла, хотя могла бы передать эдакий подгон через ту же официантку, но вместо этого ещё и порамсить решила — и откуда столько смелости и решительности взялось-то?       Крылова не отводит взгляд, наблюдая, как кончики его пальцев слегка дрожат при прикосновении к бутылке. Она знает, что он ожидал такого ответа, и её слова бьют точно в цель. Ей-то подарки не нужны, чужие манипуляции — тоже. Особенно его.       Не с ним, не в этот момент. — Ты думаешь, я пытаюсь тебя купить? — Ты что-то слишком уж часто пытаешься со мной договориться, Витя, а я тут не на продажу. — А знаешь, Фаин, — он делает паузу, отводя взгляд в сторону, и его улыбка становится шире. — Ты очень красивая, когда злишься. — Ты меня доброй не видел. — Да ну? — светлые брови подскакивают вверх. — А я помню, как ты у подъезда смущалась.

      Ну и что он заладил? Ещё и улыбается так… Сукин же сын!

— Я не… — Что ты «не»?       Пчёла замечает смятение на лице Крыловой и на опережение делает шаг вперёд, склонив голову набок, словно подмечая каждое движение, каждую реакцию. Фаина это замечает, но не отступает; глазами цепляется за барную стойку, за бармена в форменной рубашке, упорно игнорируя Витю. — Что, кисуль? Я ж не тупой, знаю: ты не расскажешь мне, что думаешь на самом деле.       Глаза-лезвия, заточенные и блестящие, целятся внутрь — всё глубже и глубже. Лезет под кожу, но руками не касается, затягивается на шее петлёй и стопорит ноги, словно цементом. Наизнанку выворачивает, не прилагая особых усилий. И Фаина даже не сопротивляется.       Но отчаянно пытается: — Ты давай это… Идиотку из меня не делай, понял? Вот это, — она подымает бутылку, привлекая его внимание, — работает только на баб, рядом с которыми ты околачиваешься. — Ну, рядом со мной сейчас ты, — весело подмечает Витя. — А ты говоришь, что не работает. Ножки-то сами ко мне ведут, Гитлеровна. — Клянусь своим покойным отцом, если ты от меня не отстанешь — я натравлю на тебя и твою шайку налоговую. — Ну, давай. Трави, — Витя раскидывает руки. — И я буду преследовать тебя на каждом шагу, обещаю. Даже во снах, Фаина, даже во снах догоню — не убежишь.       Не убежишь…       А до побега считанные часы. Осталось немного, осталось совсем чуть-чуть. — Нравишься ты мне, крылатая. И я тебе нравлюсь — по глазам вижу. Просто не признаешься, а надо бы. Мы ж взрослые люди.       «Фарингейтом» пропитан не только Пчёлкин, но и воздух вокруг него. Но это не может быть правдой.       Неправда. Вранье. Кошмар наяву. Самый страшный сон глубокой ночью. Перекрёсток с замазанными в грязи дорожными знаками.       Фая хмурится и своим мыслям, и его словам, но где-то глубоко внутри, несмотря на свою настороженность и эдакую оборону, чувствует, как его слова задевают, как цепляются за живое, раздирают. Витя не даёт ей покоя, и это раздражает её ещё больше.       Она раздражает саму себя. Потому что этого можно было не допустить. Можно было к нему просто не подходить. — Сначала делаешь так, что меня увольняют из театра, угрожаешь мне, а потом говоришь, что нравлюсь? — губы расплываются в натянутой улыбке. — Это что-то из рода «дёрнуть девочку за косичку, чтобы привлечь её внимание»? Мы же взрослые люди, сам сказал, и я давно уже не школьница. — Ты не понимаешь масштаб трагедии с твоим братом.       Терпение Фаины лопает: — О, а как же! Нет-нет, Пчёлкин, я-то всё понимаю, да ещё как! Я в этом масштабе являюсь эпицентром, мать твою! — Да чё ты разоралась, а? — Да так, по мелочи! Просто всякие бандосы не дают мне жить спокойно!       Фаина всплескивает руками, и бутылка выскальзывает из ладоней — её тяжесть моментально лишается опоры. Она разбивается о пол, разлетается по всему периметру крупными и мелкими осколками, мешаясь с брызгами пенистого шампанского. Взгляд Крыловой застывает в этом липком хаосе, и на мгновение она кажется самой себе частью этого разрушения — хрупкой, но твёрдой, готовой снова собраться. — Заебись, Фаина. Браво!       Если бы Крылова была более неуклюжей и менее резвой, бутылка точно бы упала ей на ногу. Ну, как эдакое наказание. Пчёлкин рефлекторно берёт её под локоть, вынуждая сделать один шаг к нему в целях её же безопасности. Не хватало ему на свою голову ещё одну беду спасать от собственноручно учинённой вакханалии, при том на ровном месте. — Это всё из-за тебя, — досадно мямлит Крылова в сторону Вити, уже явно нетрезво, наблюдая за оперативно примчавшейся к ним официанткой. — Знаю, — тихо проговаривает Пчёла. — Пойдём на улицу, воздухом подышим. Ты уже тут надышалась, блять.       Фая выдёргивает руку из его хватки и аккуратно отступает назад, Мелкое стёклышко хрустит под ногами. — Я пойду, — Фаина учащённо моргает, чтобы не дай бог при нём не пустить скупую слезу, и нервно качает головой. — А ты будь здесь. Оставь меня в покое.       И как же очаровывать, если объект не очаровывается? План «А» понятен — тактика ясна, практична и безусловно проста, от зубов отскакивает; план «Б» до конца не изучен — инструкции не прилагается, от неё грохочет лишь одно название «дурак ты, Пчёла, сам петляй».       Наверное, Белый на это и рассчитывал. Может, думал, что Фаина — очередная попутная дама без особо завышенной планки, податливая и покорная. Но она — не Оля.       Между ними схожести нет. Разные полушария. Фая сбегает при каждой возможности, не боится сломать каблук, испортить маникюр и подвернуть ногу по пути. Сломает, но пойдёт дальше. Сломает две — поползёт. Пчёлкин почему-то в этом уверен.       Оля маникюр портить не станет, а уж тем более — ломать ноги, чтобы сбежать от собственного счастья, пускай и натянутого за уши, да и в целом весьма спорного. Фая это счастье от себя отталкивает. Ей оно нахрен не упало.       Но Витя, конечно, человек с большой буквы. Вмазался по-глупому, по-огненному, даже круче Космоса — он-то в прямом смысле зачастил вмазанным гонять, уже скрывать перестал. И вмазался при том хорошенько. Нет, с тачкой всё нормально. Он — водила аккуратный, нахлебался сполна юношеской взбалмошностью, разъезжая наперегонки с ГАИшниками на отцовской машине с тремя не работающими передачами. Тогда ему добротно вмазал отец.       Впрочем, Пчёла обиду на пахана не держит — было за что. Вмазался, блять, в актрису. При том спорную, ведь до конца не прогадаешь, на публику играет ли или тактика такая.       Капризная, вредная, ворчливая. Вечный двигатель с неиссякаемым запасом сарказма и умением довести до белого каления одним лишь взглядом. Не нуждается в одобрении, не просит прощения и не привыкла уступать. Всё, что у неё есть — острый язык, умение ходить на каблуках и привычка на них же сбегать.       Впрочем, с каблуками у выпившей актрисы погорелого театра тоже не всё на мази. Годы практики изрядно подводят Фаину.       И нахуя идти за ней-то, спрашивается? Подливать масло в огонь, лезть на рожон, заливать ей о красоте неписаной и ещё что-то пытаться доказать…       Но идёт же, блять.       Фаина лавирует между людьми, проталкивается к выходу из «Метлы», не церемонясь перед мирно отдыхающими посетителям в субботний вечер. Пару быковатых мужиков что-то визжат вслед, — Витя мог бы отреагировать, если бы не был злым и сбитым с толку ровно столько же, сколько и сама Крылова, — но остаются без внимания.       Едва не ломает каблук, когда открывает двери, но с ровной осанкой и более менее линейной траекторией движется к стоянке. Удивительно. Так удивительно, что аж тошно, блять! — Под ноги смотри, — советует ей Пчёла. — Наебнёшься ещё. — Без тебя разберусь!

Ну и женщина.

      Кучерявый таксист кавказской наружности выплывает из своего автомобиля, когда видит новоиспеченных клиентов за несколько метров, и Витя обрывает его действия уверенным: — Старый, ныряй обратно, — обратно советует, но уже настоятельно. — Тут нетрезвые дамы людей пугают. — Напуганный нашёлся! — фыркает Крылова, дёрнув дверь такси, но та, к счастью или сожалению, оказывается заблокированной. — Ну мы едем, молодой человек, или вы так простой подсчитываете?       Смятенный и неуютно молчащий таксист явно взвешивает все риски грядущей поездки, которая может и не состоятся, если Пчёла не убавит пыл и не оставит Фаину в покое. — Так, парень, ты мне это… Клиентов не отбивай. — Щас кое-что другое отобью, — рявкает Витя, подойдя к Фаине вплотную. Обращается к ней: — Ты чё устраиваешь, а? Думаешь, я за тобой бегать буду? — Давай по порядку: во-первых, бегаешь. Во-вторых, даже догнать не можешь. В-третьих… Я ещё не придумала.       Пчёлкин усмехается, но в глазах что-то темнеет. Он рукой упирается в дверь такси, чтобы Крылова наверняка её не открыла. — А я придумал, — тоном спокойным, но с нажимом. — Тут казино открыли недавно. Сыграем? — Сыграть? — Фаина натурально удивляется, скрещивает руки на груди. Ну делать нечего! — И что ставить будем, а? — Я — себя. Ты, соотвественно, себя.