8. Королевство кривых

Революция, она похожа на женщину, которая даст тебе самое большое счастье на свете, но на утро убьет тебя. Именно поэтому не будет больше в мире революций, потому что не осталось у этой женщины женихов.

Би-2 — Революция.       Про это ещё Маяковский писал. Что-то в духе: долой вашу любовь, долой ваше искусство! И право дело — долой. Проще сказать — нахер. Да, так будет точнее.       Во-первых, Фаине воображалось, что пропустить с Анькой по бокальчику — дело маломальское. Мол, и так бы выпила, только уже под Надин вой и неизменный репертуар «Что ж я без тебя, без дурёхи, делать буду тут?». И шустро согласилась на подобную авантюру, толком не упираясь и не бодаясь, ведь надеялась на сниженную активность гиппокампа. Проще сказать — не вспомнить вечер накануне.       Так почему-то всегда выходило, а потому пьёт Крылова редко, для своей же безопасности. Лишь коньяк в списке не числится — это уж эдакая панацея, припрятанная на особый день. К тому же благословлённая дедом: пару капель от головных болей и мутных мыслей. Он-то не соврёт — не зря ведь доктором однажды был.       Во-вторых, после неудачного побега от Пчёлкина на каблуках, что оказались достаточно крепкими и устойчивыми, у Фаины невыносимо тянет ногу, будто бы на неё колесом наехали. А лучше бы наехали. Хотя нет, идейный и любопытный Виктор Павлович и туда, в больничку, увязался бы следом. Тогда, видит Бог, и Крыловой пришлось бы наехать. Преимущественно на него.       В-третьих, перед Аней Зотовой вышло неудобно — это если смотреть со стороны совести и старой дружбы, смытой шампанским и вылизанной острыми языками. Да и Крылова точно не ожидала улицезреть её в стенах театра вновь после двух лет её американского бытия.       Думалось Фаине, что Анька с концами умотала туда, в Штаты, ни с кем не прощаясь, новую жизнь с импозантным ухажёром выстраивать. Приверженка Советского Союза оказалась промытой западной идеологией — как бы выразилась Надежда Ильинична.       Впрочем, слова Надьки — просто слова, ничем не подчёркнутые и никак не отличающиеся от разнообразных заборных надписей. На них ясно всё: и где запад находится, и кто кого любит, и кто кого замочил под покровом ночи, когда мечтательные люди сны ловят.       Но в одном Надя безоговорочно права, что даже вспомнить юность и бунт поднять не хочется: пока с этими идиотами, страну разгромившими, по углам таскаешься, о глине и думай.       О глине и думает. Думает, что рядом с ним — только она ей и светит. Может, раскошелится и подгонит каолиновую глину. Чем он там промышляет? Нефтью? Металлом? Наркотрафик, может, как у Эскобара? Или бордель, как у Капоне? Сводок популярности бандитских дел у Крыловой не имеется, потому остаются лишь догадки, подкрепленные его внешними факторами и иномаркой. — Если ты пытаешься пробить меня на информацию о Вове, то…       Пчёла, подзадроченный Фаининой тупостью, тяжело вздыхает, устремляя взгляд в небо, словно пытаясь сыскать в его темноте что-то схожее на ответ.       Последнее время Витя вообще сам не свой. Не сказать, что из-за Крыловой, но и её вина виднеется издалека, рукой даже машет. У него, конечно, дел много, даже дохуя. Разрывается как может, ещё и с девкой тягается, при том не особо нежной и чувственной — такая себя капризная и твердолобая Катарина, но уж красивее и благороднее в разы.       Его, конечно, подобные особи не часто интересуют — в толпе хоть и виднеются, но невольно отталкивают — скандальные, вредные. Но уж в этот раз Пчёлкину приходится поступаться своим принципам. Единожды. Прилип, конечно, без Сашиных указаний, хоть к этому он и подводил, но наверняка думал, что должно произойти наоборот. То есть, она прилипнуть, не он.       Но пока липнет только Пчёла и мысленно въебывает себе за допущенную оплошность. Осечка, да ещё и какая — за бабой бегать! Ему-то подобные пробежки запрещены юностью и отказом старшеклассницы Юльки, тоже капризной и длинноногой, но, в конце-концов, поддавшейся его чарам спустя пару-тройку комплиментов, умеренных таких, но, самое главное, безвыходных.       Для Юльчика, конечно же. Далеко не первая любовь, а всего-то промежуточная, чтоб в своих силах преисполниться и браткам доказать, что невозможности возможны, а Юля — не такая уж и недоступная крепость.       Вот актрисы куда сложнее старшеклассниц. Ну, по крайней мере, одна. Далеко не маковка, просто прикидывается — оно по глазкам видно. Рубит с плеча, договорить не даёт, шипит и колется, но ноги сами за ним идут, хоть и перед этим пришлось побегать. Стоило ей, грёбаной Царевне Несмеяне, поворотить носом и пару раз вильнуть задницей, как прицепился хуже репейника — хрен оторвёшь.       От задницы, конечно. Да и вообще от неё целиком. — Давай-ка замнём эту тему хотя бы на этот вечер. Меня мужики как-то не интересуют, — он ныряет в карманы брюк руками. — А вот женщины — ещё как интересуют. Моё предложение всё ещё в силе. Всё по-чесноку, мухлевать не стану. В слово пацана веришь? — А мне веришь, получается? Мол, действительно не знаю, где Вова, что он, как он, чем занимается, кого, может, трахает… — Фая убирает мешающуюся у глаз прядь, кончик которой неприятно щекочет скулу, пальцем и заводит её за ухо. Оглядывается по сторонам. — Слово девушки? Или как у вас там оно… — Не парься, кис, я сам узнаю об этом на досуге. Тут же какое дело… — Пчёлкин делает пару шагов к ней, голову вниз наклоняя, чтобы в глаза, освещённые яркой вывеской «Метелица», заглянуть. — Актрису с театра попёрли, а она строит из себя Царицу Савскую и не желает менять ситуацию.        С тем, что строит из себя саму Савскую, Фаина не согласна. Разве что, чуть-чуть совсем, чтоб побесить. А вот с ситуацией единогласное «Хочу!» от всех чертей, жарящих самомнение Пчёлкина на горящем красным пламенем огне. Даже они изменений хотят. — Я к тебе навстречу иду, альтернативу выдвигаю. Кто ж тебе такой подгон сделает, если не я?       Конечно. Кто, если не человек, удачно побазаривший с директором театра, чтобы ту самую актрису, мнившую себя едва не правительницей аравийского царства, благополучно турнули, будет подгоны делать? План у него хорош, думает про себя Фаина, на миллион долларов и булку с маком в подарок, но и той мало — от мака только феерическое название.       Только не на руку ей такие «подгоны». И ему тоже. У неё — горящий билет в один конец, в другую столицу, культурную и промёрзлую. У него — билет за стол к Космосу, тоже горящий, тоже культурный, чтоб покончить с начатым, а не начать всё заново.       Питер — тоже альтернативный выход из ситуации, пусть несколько сумасбродный и категоричный. Но это с одной стороны. С другой стороны, не такой уж и хреновый вариант, как думает Крылова, потому что там, как минимум, нет подводных камней, связанных с её знакомыми, бывшими ухажёрами, родственниками и прочим, на данный момент особо тревожащим душу.       Тулу пришлось оставить напоминанием в прописке. Москву, в общем-то, можно даже не вспоминать.       А на златогривую однажды были сделаны большие ставки. Фаиной, конечно же. Никем другим. Мама, к примеру, в серьёзное намерение дочери поступать в Москву до конца не уверовала. Её даже разговоры не впечатляли. Мол, пересмотрела в детстве фильмы по ящику с Гурченко на главных ролях, размечталась, очаровалась, а как следствие — разочаровалась. И нет, далеко не в Гурченко. Скорее, в своих возможностях и в том, что Москва — далеко не сладкая.       Горькая. Потому что слезам она не верит.       У дедушки, врача с двумя образованиями и набитой на пациентах рукой, в общем-то, мудрого и познавшего жизнь и анатомию человека, мнение металось от одного к другому. Впрочем, со своим мнением он и умер: либо безудержное пьянство, либо проституция, тоже безудержная, но уже с наклонностью к мазохизму. Либо всё вместе — кого на что хватит.       И если подходить к юношеским ошибкам с точки зрения философии, то, наверное, каждая ошибка — очередная ступень к просветлению. Чем их больше, тем ближе истина. Хуета хуетой, в общем. С подобной философией фотографии Крыловой должны стать основным украшением иконостаса в церкви. А сама философия у неё, кстати, на твёрдую троечку: бог терпел и нам велел.       Быть может, стоящий перед ней Пчёлкин — наказание за юношескую осечку. Как ни странно, Витя тоже думает, что Фаина — наказание, но не за юность. Он-то за юность огрёб сполна. Знает, что огребёт ещё больше. — Вот скажи, у тебя мужик есть?       Ну и вопрос. Как выстрел в голову. В лоб, точнее. Прямой, резкий, впрочем, как и сам Пчёлкин. — Может, и есть. Тебе по чём знать? — Врёшь же, — цыкает Витя. И так всё знает, ещё вопросы недалёкие задает, что правда только ружья не хватает. — Или очень херовый мужик. — В смысле? — Ну как? Пустил тебя сюда. Сам, наверное, под телеком сиськи мнёт и не может свою зазнобу от беды спасти, — пожимает плечами. — Похер же, да? Только вот мне не похер, да и я не спасатель. Не разрешил бы, короче. — Не разрешил бы? — фыркает Фая. — Хочешь себе собаку на коротком поводке, чтоб у ноги сидела? — В идеале лабрадора. Ну или ротвейлера, — размышляет, будто бы не зная, к чему подводит Крылова. — Ещё хочу, чтобы ты перестала быть стервозой. — Много хочешь… — А вот тут ошибка. О моих скрытых желаниях ты ещё просто не знаешь. — Я щас не поняла, — Фая хмурит брови, складывая руки на груди. — Ты меня воспитывать или на поводок сажать собрался? Или обрабатываешь так, чтоб на тебя повелась и… — И ноги раздвинула? Да я ж вижу, что ты у нас целка-патриотка, бывшая комсомолка и вообще с такими, как я, не гуляешь. Знаем, плавали.       Пчёлкин откладывает пристальное изучение лица Крыловой на потом и отводит взгляд в сторону, остановившись на каком-то автомобиле. Ухмыляется краешком губ. — Нравишься ты мне, Файка. Ещё язвить будешь?       Будет. Ещё как будет. — Как понравилась, так и перенравлюсь. — Ну ты учти, я — игрок азартный. — Ты мне тут про ставки не вези, Пчёлкин. Всё равно шулеришь. — Да что ж ты вредная такая-то? Отворот-поворот, нахуй посылаешь, смотреть на себя не даёшь, а знала бы, как хочется, — Виктор разводит руками. — Потом удивляешься, хули я спину надрываю и тебя укротить пытаюсь.       Крылова усмехается. Витя злится уже явственно, и Фаине это нравится. Пять балов за успешно выполненное задание со звёздочкой — вывести Пчёлкина из себя. Какое-то необычайно приятное удовольствие — наблюдать, как белеют костяшки его крепких пальцев, сжимающих пачку сигарет в кулак. Как на шее выступает пульсирующая вена. Как он плотно сжимает челюсть до играющих желваков. Как он тяжело дышит, пытаясь совладать с собой. Как он смотрит, будто бы готов убить на месте.       К нему хочется прикоснуться. К нему злому, негодующему, чтобы удостовериться, что он такой наяву. Не сон. Такой, как есть: пьяный раздражительностью и выжатой накануне бутылкой вискаря, удивительно разговорчивый, как всегда напористый и уверенный до чертей. С небрежно расправленным воротником чёрной рубашки и наспех надетым пальто. Со стволом за пазухой и блестящим ремнём.       Хочется не то придушить, не то… Придушить. Как он её — действиями за спиной. Успешными действиями.       Фая медленно, почти лениво приближается, сокращая ту самую дистанцию, которую прежде так упорно держала. Витя замечает, как она смягчается, прищуривается в удивлённом тоне, будто бы оценивает. Пальцы легко скользят к воротнику его рубашки — движением ненавязчивым, будто бы невзначай, но достаточно уверенным, чтобы обозначить границы влияния.       Подушечки пальцев ловко задевают ткань, чуть подтягивают, словно поправляя, а может, просто так, для эдакого жеста. Глазами скользит по золотому кресту, тяжело покоящемуся на оголённой ключице. Её губы трогает крошечная, почти насмешливая улыбка, и Фаина изрекает: — Со мной по-человечески, Пчёлкин, и не нужно надрывать спину, — не столько инструктирует, сколько ставит условия.       Фая напоследок приглаживает складку рубашки на Витиной груди и, опуская руку, делает шаг в сторону, пытаясь его обойти.       Но не успевает.       Рывок — резвый, но выверенный. Сильная ладонь перехватывает её запястье, одним уверенным движением обрывая намеченный уход. И прежде чем она успевает как либо отреагировать — словом или сопротивлением — другая рука Пчёлкина ложится на её лицо — крепко, дерзко, даже нахально. Большой палец задевает скулу, будто проверяя, позволит ли она больше.       Ответ приходит сам собой, когда он, не спрашивая, накрывает её губы своими. Поцелуй — жёсткий, почти жадный, желающий выжать момент — или её? — до талого. Без остатка. Её губы, смазанные бордовой помадой, а теперь и его. Привкус кисло-сладкого шампанского, какой-то конфетной химии — всё та же помада. От него — сигареты и солод.       Хочется её всю. До самых капель на дне бокала. Хочется её губы — до покраснения и царапин. Хочется её волосы — фирменно уложенные, накрученные, закрученные. Хочется её ноги — длинные, упругие, всегда убегающие. Хочется её целиком и полностью — даже разозлённую. Чтобы разозлить ещё больше.

      Без остатка

Без рассудка

Б е з д н а

      Потому что у них с этим явные проблемы. И эти проблемы нужно незамедлительно решать. И ей, и ему. Потому что корабль сбился с курса из-за непредвиденного шторма. Его накрыло волной — разъяренной, свирепой, яростной.       И Фаину вместе с кораблём — на самое дно к морским тварям.       Крылова, не успев оценить и расценить жест Пчёлкина, обрывает поцелуй. И чёрт лишь знает, нехотя ли. Могла бы зарядить по его лицу да похлеще, чтоб звон в ушах появился.       Сбежать, как всегда сбегает. Пропасть с радаров, как всегда пропадает. Сбрить Витю, как всегда сбривала.       До определённого момента.       Да и сейчас, впрочем, ничего не мешает, кроме его рук — на лице и на талии. Крепких таких, волевых рук, след от которых утром даст о себе знать ожогом.       Она ладонями упирается в его грудную клетку, растерянным взглядом скользит по лицу. Довольному, блять, лицу. — Это было лишним. — Да по тебе и не скажешь. — Давай это… — сбито говорит Фаина, сделав шаг назад. — Не будем. Мы с тобой разные. И дороги у нас с тобой тоже разные.       Ебучий перекрёсток.

***

      Детские обещания и клятвы вдребезги разбились об его губы. Взрослые тоже. Как фарфоровая чашка, скинутая со стола шаловливым котом — и наругать себя только хочется, никого другого. Себя маленькую, себя взрослую — любую, абсолютно любую.       И в изношенных, искупавшихся в дожде кедах, и накрашенную под стать глянцевым журналам, и валящуюся с ног после работы. Потому что не оправдала собственные ожидания.       Страж чувств слинял с рабочего места в самый неподходящий момент под руку с инстинктом самосохранения. Сама ведь фору дала, вовремя не остановившись.       Остаётся лишь плакать и плакать, пока Москва не поверит слезам. Только Фаина не плачет уже который год из-за собственных предубеждений. Жалость, сущая жалость к себе — слёзы. А в такой ситуации себя жалеть нельзя, ведь сама виновата.       И нет, это далеко не температура, не лихорадка, не жар — это последствия его рук, губ и запаха, витающего рядом с ней даже на другом конце столицы, будто бы он и сюда, к Надьке чаи гонять в полночь, умотал.       Вляпалась так вляпалась. По самое не хочу.       Город спит, голова — болит. Сегодня вообще выдался слишком перенасыщенный вечер. Да уж, запланировать побег, неудачно оступиться и оказаться в одном клубе, где был он — тот, от которого, по сути, и стоило бы бежать, — это нужно уметь. Оставить след, который ни мылом, ни временем не ототрётся.       Перманентный след. Урок от жизни, который стоит усвоить, пока не поздно.       Уже не хочется ни с кем спорить, выяснять отношения, перекидываться колкостями и колоть. Нет, ну колоть по-прежнему хочется, просто уже не сегодня.       Глупо отрицать, что Пчёлкин ей не нравится. Да и глупым было изначально давать ему повод на встречи, ведь Крылова заведомо знала, что добром это не кончится. Ощущала, предвкушала, злилась на саму себя, но ничего с этим не делала, пустив всё на самотёк.       И почему-то она улыбается, открывая входную дверь. И далеко не тому, что в квартире её ждёт монстр похуже, чем в детских сказках, который тут же на неё нападёт — к этому Фая готова. А потому что…       Шампанское в голову ударило. Да и всё на том. Антракт!       И нападает же, беда в цветастом халате: — Где была?       На пьяную голову в разы забавнее и веселее видеть неизменно злую Надьку. По крайней мере, сейчас она не напоминает Фаине цербера с вымазанными в тесте руками. Такая домашняя, родная, прям как в детстве, когда тётушка навещала их с мамой. Тогда Надежда Ильинична везла из Москвы разные яства, игрушки, хорошее настроение и чудные истории про жизнь нелёгкую, столичную, в которой она варится. В присутствии Фаи, конечно. Что было, когда закрывалась дверь на кухню, она не знает до сих пор.       Крылова, ожидая подобной реакции, кладёт ключи на полку и расплывается в улыбке. Снимая туфли, Фаина отшучивается: — Бегала.       Ильинична, судя по насупленным бровям, шутку не оценила. Но Файка и правда ведь бегала, что уж тут греха таить, просто не вокруг дома и не за желанием втиснуться в выпускное платье. — Ну-ну, — на удивление тётя смягчается, облокотившись на стену, и прищуривается. — И с кем бегала? — С подругой. — С подругой? — Ну да, с подругой, — кивает Фаина. И чего она так смотрит-то? — Что за допросы, Надь? До пенсии пасти меня собралась… — А ты в зеркало глянь-ка, атлетка, — Надежда кивает на зеркало рядом с Крыловой. — Это подруга тебя так разукрасила, хочешь сказать?       Она складывает дважды два: реакцию тёти и губы Пчёлкина, размазывающие и съедающие её помаду. В зеркало не смотрит, чтобы не разочароваться от своего внешнего вида, да и в целом от комичности ситуации, в которую она попала. Шапито, блять.       Надька чувствует состояние племянницы, но не кричит, не машет руками и не швыряется полотенцами. И что-то Фаине подсказывает, что под рукой может оказаться нечто тяжелее полотенца. Книга, к примеру, или стул. Может, стол. Попадёт точно в намеченную цель — в Фаину. Без прицела, словно мастерки обученный снайпер.       Фая неуютно-стесненно молчит. Бойкий крыловский нрав испепеляется под чутким надзором Надежды за считанные секунды. Если она начнёт оправдываться заезженным «Да мне уже двадцать два года, отстаньте!», то Надюха точно не рассчитает сил и скинет обещанный шкаф, но уже на Фаину, а не на бампер автомобиля. Тогда и мыслей дурных не будет.       Молчание, конечно, тоже такое себе решение, даже никчёмное. Рассказывать всё налету с закрытыми глазами — вообще идея патовая, невообразимая. Расстрел чёртов.       Короче, номер, чтоб я помер. — Ну и чё замолчала? — не унимается Надька. — Скажи ещё, что мороженое ела. — Может, и ела, — вздыхает Фаина, утирая рот рукой. — Надюх, ну не гуди, а? — Да не гудю… Гужу… Тьфу ты! — Гудю, значит… Это что за новый глагол такой? — Это ты у меня сейчас загудишь, — цедит сквозь зубы Надежда, но вместо книги, стула и шкафа поднимает вазу в целях припугнуть. Наверное. — Надь, ты, конечно, женщина решительная, но давай без побоев обойдёмся, а? Ваза, между прочим, семейная реликвия! — Вот и ценность твоей жизни проверим, что дороже… — С парнем была!       Тётя шутливо удивляется: — Ого! Да ну?! — глазища огромные, выпученные, смотрят так пронзительно и придирчиво, что не то смеяться хочется, не то пугаться. Потому что Надя с вазой в руках — солдат с автоматом. — А я ж дурочка, не сообразила даже! — Да кто тебя зна… — Щас доп… Договоришься, — исправляется. — Огрею. Ну что ты, Фай, думаешь, я цербер такой? Я ж это… Искренне. — Искренне огреть хочешь? — Фаина! — вскрикивает Надежда Ильинична. — Может, я ещё детей твоих увидеть хочу, а это, — она указывает пальцем на лицо Крыловой. — Начало такое. Ну, деторождения начало. Понимаешь?       Фая фыркает. Ну какое, блин, деторождения? С кем? Ей бы самой второй переходный возраст осилить и пережить, а уже потом о детях думать. До двадцати пяти всего-то три года осталось, а такое ощущение, что время вспять отмотали, в старые-добрые пятнадцать окунули, когда слово «дети» вызывало тошноту и отвращение.       А личная жизнь цветёт и пахнет.. Ну, вообще, как засохший кактус, стоящий на окне последние годы, причём позабытый всеми. Он, вероятно, должен был жить без воды, но, вопреки всем ожиданиям и справочникам, засох к хуям.       И в пятнадцать, пусть и там женихов с лихвой хватало, и в двадцать два. А сейчас уже женихи такие пошли, что каторга кактуса вообще каторгой перестала быть. Существование в своём мире на подоконнике, засыхая и разлагаясь, но зато без лишних глаз.       Потому что Надя уж слишком прилипчива, но и без этого скучно жить. Вкус самостоятельной жизни в простуженной однокомнатной квартире растворился на вкусовых рецепторах. А теперь — суровая реальность, где выживает сильнейший. В случае Крыловой — Надька, ведь в руках у неё вполне себе оружие, которым, если захотеть, можно убить.       Забить. — Ну ты закрутила, конечно… — А что мне думать? Ты так до пенсии валандаться будешь, а действовать сейчас надо. Потом хреновенько будет — климакс, менопауза… — Гроб и цветы. — И они тоже! Стакан воды… — Никто не подаст, потому что воду отключат, — перебивает её, вешая пальто на крючок. — Всё, Надь, завязывай. В люльку пора уже, не детское время. — То-то же, не детское… Ребёнка в декорациях посеешь ещё… — Ильинична кладёт фарфоровую вазу на тумбу, и Фаина облегчённо выдыхает. Сегодня без увечий. — И вообще! Мне сказали тебе передать… Щас, где же оно…       Вспомнив о важном, Надежда быстро сетует на кухню, и Фая мчит вслед за ней. Глазами рыщет по столу и, найдя то, что хотели передать Крыловой, берёт в руки. — И кто передал? — Да Вася Пупкин какой-то. Я уж надумала себе, жених какой, да какой-то он… Ну, его будто палками всем селом мутузили. Не повелась бы ты на него, в общем-то. Всучил мне, вот, сказал не раскрывать и тебе в руки передать. А я ж человек добросовестный, честный…       Но Фаина уже не слушает. Куда интереснее конверт в руках. Белёсый, купленный, видимо, в ларьке у дома. Самый обычный из всех обычных, но чистенький такой, точно не самодельный. А вот что внутри — непонятно. Счета за коммуналку?       Крылова, вскинув бровь, косится на Надю: — Точно не знаешь, кто был? — Да говорю ж, дебил какой-то! Не понравился мне.       Наде много кто не нравится. Фаине порой кажется, что сама она, её племянница, в список нравящихся не входит. Вынуждено терпит, чтобы в один из дней распрощаться. Только про Питер она не знает. Может, даже отляжет у Надьки. Эту женщину Крылова до конца понять не может, да и вряд ли когда-нибудь поймёт.       Откланявшись перед Надеждой и пожелав ей сладких снов, Фая мигом ретируется в свою комнату, меж пальцев теребя конверт. Трезвеет и почему-то боится открывать. Вряд ли там будет граната или взрывчатка, но нынче так принято — боятся всего.       Женщины ведь и живут меньше. Если верить статистике, конечно.       Место себе не находит, зачарованно глядя на конверт, и прокручивает сотни мыслей в догадках. Боится. Ох, как же боится! Как чёрт ладана. Неизвестность пугает — оттого и тошно. По крайней мере, терять уже нечего. — Мать твою.       Питер откладывается ещё на неделю. Быть может, даже на вторую.       Потому что с долгами нужно прощаться. Не со своими, так с чужими.       Едва родными.