9. По её уставу

При формальном же, бездушном отношении к личности, для того чтобы невинного человека лишить всех прав состояния и присудить к каторге, судье нужно только одно: время. Только время на соблюдение кое-каких формальностей, за которые судье платят жалованье.

Антон Чехов

«Палата номер шесть»

— Да крепче держи, кого боишься? Эта штука тебя не убьёт, если на себя не направишь. Главное — не роняй, а-то ногу отобьёшь.       Пистолет — твёрдый, неподатливый, чужой. Тяжелее, чем казался. Затвор слегка подвижен. Если потрясти, можно едва услышать глухой металлический стук. На спусковом крючке тонкий налёт ржавчины, почти незаметный, но ощутимый пальцем. Магазин встаёт с характерным щелчком, патрон в патроннике. Один резкий взмах — оружие готово к стрельбе.       Ладонь липнет к металлической рукояти, пальцы судорожно цепляются за протёртую древесину. Фаина знает, что нужно держать ещё крепче, но руки всё равно дрожат. Вот-вот — и огнестрел выскользнет из рук, так и не дождавшись заветного выстрела.       Вова, прокуренный, подбитый мартовским ветром, чувствует напряжение сестры. Он срывается с места, кинув сигарету на сырую землю, и обхватывает её руки своими. Тепло, исходящее от обшарпанной кожаной куртки, отцовским наследством, накрывает Фаину, а вместе с тем — укрывает мёрзлые руки, дрожащие далеко не от минусовой температуры. — Фай, не будь соплёй. Зубов у ствола нет, — рефлекторно выпрямив сестринскую руку, Володя кладёт подбородок на макушку Крыловой, направляя её взор на курок. — Стреляй!       Пальцы плотнее сжимают её ладонь, словно пытаясь передать ей уверенность вместе с ржавым, видавшим виды оружием. Курок пульсирует перед глазами слишком быстро, слишком реально. Мишенью служит старая жестяная банка, поставленная на обглоданный, потрепавшийся временем деревянный забор.       Щелчок.       Пистолет дёргается в руках. Выстрел режет воздух, как удар кнута. Плечо ломит от мигом прилетевшей отдачи. Где-то рядом раздаётся смешок, но Фаина, кроме звона в ушах, ни черта не слышит — сердце колотится так, словно перед ней не какая-то ржавая банка, а чья-то голова. — Ну, сеструха, с почином, — Крылов убирает руку, самодовольно улыбаясь, и перекладывает ту на плечо сестры, слегка пожимая. — Новой Павличенко будешь.       Фаина отдаёт огнестрельное оружие брату. — Это не игрушка, Вов. — Конечно, не игрушка, Файка, — ухмыляется, проворачивая пистолет в руках, словно проверяя его вес, и загоняет ствол за пояс. — А инструмент. В умелых руках – сила, а в кривых — билет в морг.       Вова закуривает новую сигарету, щурясь от дыма, и искоса наблюдает за сестрой. Фая стоит, сжимая ладонями озябшие предплечья. На припухлых скулах с едва заметными ямочками виднеется напряжение, на губах — тонкая, еле заметная полоска. — Ты злишься? — выпускает дым через нос. — Или боишься?       Фаина молчит, только сильнее сжимает руки, пытаясь согреться, но холод идёт не от ветра.       Крылов сам себе отвечает: — Боишься. Вот и правильно. Страх — штука полезная. Главное — не дать ему рулить.       Она скользит по нему изучающим взглядом, точно материнским — Володя замечает это сходство с каждым годом, как сестра матереет, грубеет и взрослеет, превращаясь из девочки в женщину. — А ты не боишься? — Бояться некогда, — пожимает плечами. — Мне ещё жить надо.       Тогда, в восемьдесят седьмом, март был холодным. Фаина мрачными склейками помнит то время и себя семнадцатилетнюю, сейчас изредка мелькает в зеркале — та же, что и тогда.       Незадолго до Москвы. В общем, соответствующая тульским нравам и эпохальному веянию американских манер. Тогда нельзя было сравнить Майами с Москвой. Сейчас, впрочем, тоже. Русские гангстеры и в восьмидесятых были, но там от зализанных карлеоновских апологетов лишь затёртые до дыр кассеты с Аль Пачино и его вечно меняющимися зазнобами: начиная от страстных итальянок, заканчивая трагически-невезучими американками. А под боком всегда были Маши, Наташи в разноцветных олимпийках.       А потому впечатлений было много. Ровесницы брата, его же наперсницы, с которыми ей суждено было водиться, не находя более равных по возрасту и уму сверстниц. Глупые девчонки, визжащие под сопливого Шатунова, впечатляли лишь краем глаза, искоса — отнюдь искренностью и открытостью, чего не сыскать у тех, что постарше.       У первых же подготовка к взрослой жизни шла полным ходом, но сущностью не отличались от дряней первостатейных. Ядом плевались под мнимым видом берёзового сока, пока Фаине оставалось лишь это впитывать, что воду поролоновой губке — без отрицаний, бунта и суеты.       Малая. Так казалось Крыловой до определённого этапа, собственно, того самого взросления. В прорубь подвешенного языка и приподнятой носками груди чудным образом удалось не провалиться, хотя треск был. Фая слышала.       Быть может, заслуга генетики и бесконфликтности, какую Крылова с приходом Вити в свою жизнь степенно теряет, но факт остаётся фактом: через пройденные тернии и какое-никакое воспитание стать их подобием удалось на редкую половину. Скупо-бедно, всего-то на мизерную долю, но Фаина почему-то им благодарна. Не за скрашенные дни — за то, как делать не надо, только-только переступив порог двадцати.       Крылова могла бы долго обижаться на маму за невнимательность, отца — за его кончину до рождения дочери, брата — за его попытку стать отцом и долбоебизм третьей степени. Но да, отец неправильный, слишком молодой и глупый, что взял ответственность за ребёнка, но не учёл одного: он сам за себя не может ответить.       Фая муторно-долго училась, потому что знала: ответственность за своё будущее лежит только на ней. Вова, в свою очередь, лез из кожи вон где угодно, но уж точно не вкладывался в своё будущее книгами, исписанными в конспектах тетрадями и вымотанными перед экзаменами нервами. Нервы же мотались, у всех мотались, но в другом — армия. Вот она же его и подкосила.       Писем было много. Ненаписанных ещё больше.       Память невольно стирает воспоминания, но первое, о чём подумала Крылова, увидев конверт, был пистолет, который она тогда не могла удержать. Тяжёлый, чтоб его, но тяжелее была неуверенность. Она могла глухо упасть вместе со стволом.       Брат был рядом. Он и сейчас рядом, перед ней, но явно не такой, каким он был, когда Фае было двенадцать. Тогда Крылова колено во дворе разбила, гоняя с сопливыми мальчишками в футбол, и прибежала домой, размазывая слёзы по щекам. Когда мама ахала и охала, пытаясь обработать смазанную песком и кровью рану зелёнкой, Вова лишь её оттолкнул, взял сестру за плечи и обдал строгим тоном: — Не реви, Файка. Ты же не баба. — Баба! — Ну тогда будь бабой с яйцами!       Фаина не понимала, почему он так говорит, почему всегда грубоват, почему его слова так сильно царапают, но в то же время делают сильнее.       А потом, спустя пару лет, настал тот день, когда он ушёл.       Крылова хорошо помнит скрип половиц в коридоре поздней ночью. Помнит, как вышла из комнаты на звук и увидела Володю с сумкой наперевес. — Ты куда? — Учиться жизни, — ответил он с кривой усмешкой.       Утром его уже не было. Куртка пропала с вешалки, и мама, по виду не спавшая дня три, стояла у окна, глядя в пустоту.       Теперь он снова в строю. Рядом с ней. Тет-а-тет, как ей хотелось. Всё тот же с прокуренным голосом, со старыми шрамами на пальцах, армейским жетоном, прикрытым кожаной курткой, и ухмылкой, которая ничего не объясняет. — Чего уставилась? — улыбка расползается по его лицу. Вова смотрит с толикой тоски, но глаза всё те же — обозлённые обстоятельствами, вынужденные быть такими. — Чё, даже брата не обнимешь?       Фаина существенно злее Володи, и это уже не вынуждено. Конкретно сейчас. И первопричиной — из-за него. Почерк у брата не изменился: по-прежнему пишет размашисто, по подобию Блока, где-то коряво, что ни один филолог не разберёт, где-то безукоризненно. А потому быстро распознала, чья весточка прилетела к Наде на хвосте попутного ветра, чьё имя любознательная тётушка не разузнала.       Одно радует: не сам наведался. Зная темперамент Надежды, она бы точно не стала перед ним распинаться, пусть и все Володины грехи остаются для неё за кулисами. Более того, Фаина уверена, что семейное собрание закончилось бы тихой поножовщиной, в которой Надя наверняка осталась бы чистой и незапятнанной кровью. Всё не слава богу.       Фая ощетинивается. В груди нарастает глухая, горячая волна накопленного раздражения, поднимаясь к горлу раскалённым паром. Руки уже кратно увереннее. Ногти впиваются в ладони.       …И возвращаясь к русским гангстерам: — Ты кем себя возомнил? — диалог начинается с расстрела. — Тони Монтана херов! Хочешь себе вместо собаки тигра?! — Так, малая, сбавь… — Вова поднимает руку вверх, щурясь от сорвавшегося на крик голоса сестры. — Я ща…       Фаина его вольно перебивает. — Гангстер, блять! Только ты забыл, Вова, что мы с тобой не в Майами, а в России!       Он необоримо ударяет кулаком по столу. Крылова подходит к нему ближе, упираясь ладонями в деревянную поверхность, и смотрит так пронзительно и рассерженно, что Вова свою сестру не узнаёт: из гадкого утёнка с извечно насупленными бровями и пухлыми щеками с едва виднеющимися ямочками выросла в настоящую женщину. При том выросла быстро, но не на его глазах. Смелости набралась тоже так, пока изведывала московское дно и топилась в театре, и теперь не гнушается предстать перед брат в своём новом облике. — Тон попроще! Давно за маты пиздюлей не получала?! — кричит уже Володя. — Не на районе, мать твою…       Он лихо чиркает спичкой о коробок, и её крохотное пламя на мгновение вырывает из полумрака напряжённое мужское лицо. Подносит огонь к сигарете, глубоко затягивается, а затем, щурясь, с силой встряхивает руку, гася спичку в резком движении. Маленькая обугленная щепка летит в сторону, кружась в воздухе, прежде чем упасть на стол. В тишине слышно только треск табака, сгорающего в тёмном фильтре. — Знаю я всё. И понимаю, почему ты злишься, но послушай-ка меня… — Я не… — Будешь меня слушать, Фаина. Будешь, — Володя обходит круглый стол и с грохотом отодвигает стул перед сестрой. Как благородно! — Наорёшься вдосталь, как выслушаешь. Можешь даже врезать, если силёнок хватит.       Врежет. Силёнок на его морду точно хватит с лихвой.       Вова чувствует её рассерженные глаза на себе, но не отвечает, упрямо глядя в сторону. Нет холода, присущего голубым глазам. Только огонь, скрытый под ледяной коркой. И этот огонь не согревает — он прожигает до самого нутра, заставляя органы внутри сжаться. — Не так надо было начать, конечно, — кивает брат, выдыхая тонкой струёй сизой дым. — Чё ты, пьёшь? Ты не боись, сегодня можно.       Но всё же Крылова садится за стол, пусть и неохотно: — Мне всегда можно, — голос холоднее, чем ноябрьский ветер на улице. — Я тебя слушаю. — Я прогорел, — откровенно изрекает, сцепив пальцы в замок и тяжело опустив руки на стол. Костяшки слегка белеют от напряжения, ладони крепко прижаты друг к другу. — Тебя задел, не должен был. Мне Жук донёс, что ты с братком Белого к ним приходила, лялякали… По душам. Тот штрих ему тоже душевно так врезал, да?       Фая кивает. И правда, хорошенько так вмазал. — Чё у тебя с этим… Душевным? Мутки, а, Фай? — Меня больше интересует часть «я прогорел», — равнодушно тянет Фаина, ноготком выводя по столешнице витиеватые линии. — А Мише нужно за языком следить. Или как у вас там? За базаром? — Не дерзи. К этому долбану мы ещё вернёмся, а теперь к твоим…       Крылова исправляет: — Твоим. — И моим, да. Но я за тебя в напряге по сей день, шаришь? И до конца жизни буду, — Вова делает кратковременную паузу, прокручивая в голове, что добавить такого, чтобы не раззадорить сестру ещё пуще. — Накосячил по-дурости, Бог мне судья, но ты-то не суди — разберусь со всем, с ними тоже.       Она вскидывает бровь, и Володя понимает, какую херню только что сморозил. — Разберёшься, говоришь… — её голос звучит почти весело. — Скрываешься чёрт знает где, а меня ловят, как наживку. Твой долг висит на мне, потому что, конечно же, кому ещё расплачиваться за твоё дерьмо?       Фая откидывается на спинку стула, скрещивая руки на груди, будто сдерживаясь, чтобы не врезать ему прямо сейчас. — И кто судья-то, Вов?       Зрачки сужены, пальцы снова сцеплены в замок. Цедит сквозь зубы: — Я разберусь. — Ну так разбирайся быстрее, пока меня не грохнули за твои косяки. Или мне самой с этим разбираться? — Да ты уже разбираешься по полной программе, — негодующе фыркает Вова, хотя Фаине искренне верится, что в данной ситуации он должен помалкивать в тряпочку и лишний раз не изъясняться. — Чё, Фай, трахаешься с тем отморозком? Долги мои отмаливаешь, а?

      Едва родной.

      Уже не родной. Фамилия одна, да и только — нет ничего, что могло бы связать их вновь и оправдать родство, кроме его долгов и очередного семейного застолья, на которое ни Фаина, ни Владимир своевольно не сунутся. Хроники из прошлого, эдакие хорошие воспоминания из детства, прижученные злыми фразами, сказанными эмоциями, а не чувствами, постепенно стираются из памяти. Фая смотрит на брата и не узнаёт его.       Вова исчез навсегда. Не он сейчас рядом — другой человек. По-детски верит, отчаянно надеется, что не он. Её старший брат, её Володя, не стал бы так говорить ни за какие бабки. Хоть Фая помнит, как смачно получил Жуков однажды, подкатив к ней на одном дискаче в доме культуры. Образ того Вовы, юного и безбурного, остался в памяти скупым мазком гуаши на стене. Да и ту стоило бы отодрать вместе с кожей, раны заливая спиртом или ацетоном.       Пристрелить хочется, но даже к чёрту послать не может. И обидно — на бандитскую подстилку непрозрачно намекнул. Фае стоило бы глазки на брата раскрыть до того, как к нему на ковёр явилась, хотя и не должна была… И отчего-то этот отморозок, Витя Пчёлкин, едва не проломивший Мише Жукову черепную коробку за кучерявый базар, уж больно кажется ближе, чем родной брат.       Он — бандит, аморально играющий чужими судьбами, что в шахматы, но и Фаина свой морализм стёрла, когда его встретила. Стирает. А Вова ей в этом успешно помогает.       Да, несомненно, Пчёла — мудак, каких много. Не меньше Володи мудак — на уровне мужских инстинктов. Но Фаина доверяет ему больше, чем надо. И напрасно, наверное, ведь Крылова заведомо знает: он — её погибель.       Её расплата за всё грехи и долги. — Может, и отмаливаю, — подозрительно устало вздыхает Фая, склоняя голову набок. — Тебя совесть мучить должна, а не меня. С твоих рук, Володь, с твоих.       Вова сжимает зубы, будто его не просто оскорбили, а ткнули ножом в самое сердце. Он замолкает, но в его глазах загорается что-то тяжёлое, зловещее, словно он пытается скрыть что-то гораздо хуже, чем собственные косяки.       Всё, чего она хотела — вернуть брата, но теперь Фаина понимает, что его давно нет. — Ты об этом хотел поговорить? — Об этом, Фаин. О таких людях либо молча, либо в суде, но ты, видать, умнее… — Вова тяжело вздыхает. Он ныряет в карманы куртки, и его рука извлекает свёрнутые банкноты, плотно обвязанные резинкой. — А потому будем решать через тебя. Здесь половина. Белый знает полную сумму, и я на днях решу с этим вопрос. — Нет-нет-нет, — упирается Фаина, замотав головой. — Сам спичку кинул — сам и сгорай. С белыми, серыми, чёрными… Ты знаешь, меня не волнует. — Мне нужно время, Фаина. Оттянешь — будет тебе счастье. Тебе тоже от этого худо. — О как заговорил, — усмехается. — Уже ни с кем не трахаюсь и долги не отмаливаю? — Ну ты ведь понимаешь, что за мои залёты тебя первее грохнут? А так… Порисуешься с этим, как его… Пчёлкин же? — спрашивает риторически. — Ты поняла с кем, короче. Заодно разберёмся, сестра ты мне или враг.       Нельзя играть одной колодой карт и с дьяволом, и с богом.

      Нельзя.

***

      Эта беготня от пункта «А» в пункт «Б» конкретно осточертела Фаине. Было бы гораздо легче, если бы мозгоёбка с братскими долгами имела толк, ну или, как минимум, оплачивалась. Что уж тут, работёнка не из лёгких — терпеть мужиков, которых Фая априори терпеть не может. Ничего не в меру — ни проблем, ни мужчин, посыпавшихся весть откуда прямо на её голову.       Сперва терпеть было трудно, но со временем она свыклась со своей женской участью в этом прогнившем мире. К примеру, выдержать гнёт безрассудных идей бывшего режиссёра удавалось с подозрительной лёгкостью, и Фая даже удивлялась: ему хотелось выцарапать глаза за хамство, но не настолько, чтобы принять меры и сделать это. Однако, доконав юную актрису в очередной раз, молчание прервалось матерным бунтом. Довёл.       И вылетела оттуда, из театра, далеко не потому. Как никак, страсть — залог успеха. Стас сам об этом говорил и, что страннее, хвалил. Мол, онкобольных нынче страх сколько, а причины всех существующих болячек — скованность, сдержанность и отсутствие эмоций. Фая могла бы и это оспорить, но не стала обрубать возможность вспылить режиссёру в ответ, а к тому же лишать себя заветной похвалы.       Вот Вову приходилось — и приходится до сих пор — терпеть с детства. Каторга, с каждым годом перерастающая в изощрённую пытку, где он неизменно играет роль надсмотрщика, а она — узницы, чья вина лишь в том, что они по крови родные. Так уж вышло, что достучаться до Володи — это всё равно, что будить коматозника. Такое себе занятие, под силу дефибриллятору, разве что.       Иногда таскалась с ним, когда была совсем малой и глупой. И это казалось чем-то весёлым, необычным, хоть и неправильным. Дома одно, на улице — другое. Вова частенько кормил маму и деда обещаниями о поступлении в медицинский институт. Накрылась докторская карьера медным тазом, упала в одну из выкопанных им же траншею. Сам столкнул, точнее. И в больничке, судя по его разукрашенной физиономии, он постоянный гость, хоть думалось Володе по-другому: что людей лечить будет, а не калечить.       Другого лекаря, тоже калечащего людей, терпится как-то… Иначе. Изначально, при первой встрече, Фае казалось, что это была одноразовая акция. Переросло в многоразовые. Вообще не туда переросло, да и расти не должно было. Но, конечно же, соврать и остаться целой — один шанс на миллион. Джекпот, который приключенческая Фаина Николаевна не смогла урвать. Одного актёрского образования оказалось недостаточно, чтобы запудрить бандосу мозги. Досадно даже.       Фаина не знает, на кого выучился Пчёлкин и выучился ли вообще, но запудрить ей мозги у него таки удалось. Как теперь от него отвязаться, а заодно выйти сухой из воды — известно только Вове, который, видимо, никуда не спешит.       А надо ли вообще отвязываться?…       Потому что мыслей о Вите уж слишком много.       Весь накаленный диалог Фая старалась успокоиться, чтобы не зарядить чем-нибудь тяжёлым по братской роже. Каблуком, сумкой, стулом — особой роли не играло, но стул бы точно не подошёл в качестве метания. Да рожу жалко. Но Крылова точно не ожидала, что её женская участь в этом мероприятии — быть подложенной братом под бандита, которому он однажды задолжал.       Даже не ему, а его братку. Белый. Пазл никак не складывается. В тот вечер Фая наведалась к ним поболтать по душам, и он особо не удивился, когда она представилась. Знает, в чём сыр-бор. И даже не к ним — к Вите, ведь именно он какого-то хрена разбирается с Володей. Это тоже нужно прояснить. Хренова ловушка Джокера: сыграть на стороне Пчёлы в поисках брата и одновременно тянуть время, чтобы Вова успел.       А чего успел? Смыться из страны? У Фаины, например, план побега из Москвы дал треск, только деньги на билет зря потратила. Быть может, Вовка окажется удачливее.       Сложно.       Но сейчас куда сложнее другое: дверь в квартиру приоткрыта. Нет-нет, исключено. Надя — далеко не раззява, даже не близко. Уж слишком она научена жизнью и буйными соседями, устраивающими разрядку под видом бытовой поножовщины, когда бухой мужик сам звонит в милицию и, рыдая в трубку, что Петрович, его друг, валяется на кухне и, что самое трагичное, отказывается бежать за бутылкой водки.       Фаина замирает на пороге, сердце мгновенно проваливается в пятки. Неужели действительно забыла закрыть? Или…       Она медленно делает шаг вперёд, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Фая громко окликает из прихожей, едва переступив порог: — Надь!       В ответ — лишь звук ложки, падающей на пол, и резкое движение стула, скользящего по полу с неприятным скрипом. Крылова, не разуваясь, бежит на кухню, откуда послышался звон, по пути что-то случайно скинув с полки. Духи, кажется. Дай Бог, чтобы Надькины «Красная Москва». Учащённо дыша, она замирает в дверном проёме, держась за стену. — О, Фаюш, — Надежда восседает на стуле и некогда лучезарно, несвойственно себе улыбается. — Ты как раз вовремя.       Не то чуждая, занесённая Крыловой в красную книгу улыбка тётушки, не то присутствие Пчёлкина здесь, в её, блять, квартире, не на шутку сбивают перепуганную Фаину с толку ещё больше.       Более того — Надя и Витя. Что-то несовместимое. На одной кухне. Выстрел в голову. Взрыв сверхновой.       Во-первых, Надежда обещала скинуть шкаф прямо на бампер его машины, если он не дай бог явится. Во-вторых, какого хрена он здесь забыл?!       Пчёлкин ухмыляется хищно, с тем самым лукавым прищуром, что делает его похожим на Чеширского кота. Ледяные голубые глаза скользят по Фаине медленно, с ленивой, но ощутимой властью.       Он небрежно откидывается на спинку стула, салютуя ей кружкой с чаем в молчаливом, почти насмешливом приветствии, словно давая понять, что отныне правила здесь устанавливает он. И Крылова охотно в это верит, хмурясь ещё больше, ведь растопить Надьку практически невозможно. Невообразимо. Фая и сама этого сделать не может, а тут…       Крылова недоверчиво косится на Пчёлу, и по одним лишь хитрым глазам и стоящему в вазе пышному букету белых роз, обвязанных молочной лентой, что пришёл он не просто так. Фая лишним делом надеется, что его привлекают дамы на лет тридцать старше, матёрые и мудрые, нежели вредные и языкастые сверстницы. — Ты садись, Фаин, — заботливо командует Надежда и встаёт, освобождая ей место. — Я сейчас за стулом сбегаю.       Крылова неподвижно стоит в дверном проёме и не сводит с Пчёлкина пристальный взгляд. Надя быстро юркает мимо неё в другую комнату, оставляя их наедине. Но прежде чем Фаина успевает задать насущный вопрос, Витя действует на опережение: — Гляжу, не ждала, — ухмыляется, покачивая кружку в руке. — Даже не знаю, обидеться или порадоваться.

      Кому-то сегодня точно не поздоровится.

— Ты что здесь делаешь? — Да так, мимо проезжал. Решил проверить, как ты тут без меня, — басит Пчёлкин. — Подумал, вдруг царевна Несмеяна соскучилась. Соскучилась же? — Букет тоже по дороге нашёл?       Он усмехается: — Да не, с клумбы прихватил.       Ну да, с клумбы… Фаина скептически оглядывает букет. Только от прежнего скептицизма и след простыл — розы ведь белые, её любимые. И выглядят слишком нарочито. Не вяжутся ни с ситуацией, ни с тем, кто их принёс. А они ему подходят даже больше, чем Крыловой, сочетаясь с его неизменно чёрной рубашкой. Надоел.       Надя молниеносно ретируется на кухню и ставит стул на пол. — Фаин, ну чего стоишь как вкопанная? Партизанка! — шутливо фыркает тётя и поворачивает к Пчёлкину голову: — Нет, Виктор, ну вы можете себе представить? Молчит же всё время, ничего мне не рассказывает! — Не поверите, Надежда Ильинична, на меня это тоже распространяется, — в его речи не хватает только «этот дефект». — Упрямая, колючая…       Крылова втягивает воздух носом, сжав челюсти до едва слышного скрипа, и Надя, не замечая подвоха, издаёт лёгкий смешок. — Ой, ты знаешь, даже поговорить нельзя, кусается сразу. «Не твоё дело, отвали…» — цитирует племянницу.       Пчёла замечает сжатые до белизны кулаки и ухмыляется, будто это было для него ожидаемым знаком. Он подхватывает: — А язвит-то как! — Да-да, — учащённо кивает головой Ильинична. — Не то слово!       Собрались двое по душам — так-то Фаине кости перемыть — поговорить. Одна краше другого, и все с одной проблемой: неудобная язва, стерва, упрямица… Даже интересно, как из уст Пчёлкина не вырвалось «сука редкостная». Витя сам этому удивляется.       И Крылова согласилась бы с ним. Быть сукой — быть на шаг впереди. Только почему-то в выигрышной позиции находится Пчёла, гоняя чаи с Надей, и побеждает Фаю уже который раз. Как минимум в том, что без очередной словесной потасовки чаепитие с Надей у них бы не закончилось. Разбежались бы по углам, испепеляя друг друга взглядами весь последующий день, и тётя выдвинула бы мнение, что правы все, кроме племянницы.       Ну, как всегда. Ничего нового.       Фаина ж сама себе самородок, умница высшей масти. Гордая и справедливая, не по делу говорливая и редкая. Можно даже сравнить с джек-потом. На пути встречались многие, забывались тоже. Цветами тоже задаривал, цацками и шмотками брендовыми, купал в лестных речах и даже в любви одной из таких клялся, но и ту забыл, как только откупился ценой в собственное одиночество. Да и странно, что ему, генералу одиночества, вдруг стало необходимо внимание спесивой актрисы…       …Которую своевольно в тупик загнал. Лучше бы Володя Крылов копыта откинул. Тогда Фаина не попалась бы под руку. Или сам за свои действия отвечал, а не угрожал жизнью сестры. Такой себе щит.       Зато теперь он может оценить её в полной мере. Не умей она так красноречиво смотреть и глазами стрелять, то, вероятно, к двадцати годам выглядела бы на все тридцать. И всю крыловскую провокацию Витя испробовал у входа в «Метлу»: оказалась сладкой, как и предполагалось.       А сейчас почему-то вновь строит из себя вредину: — Я вижу, вам весело, — задыхаясь от возмущения, бурчит Крылова и подходит к Вите вплотную. — Но нам пора.       Пчёла, оставив кружку с недопитым чаем на столе, поддаётся. — А куда вы так рано? Фаин, ну ты ж только пришла! — всплескивает руками Надежда, глядя то на племянницу, то на Виктора. — А чай выпить, поговорить? — Потом выпьем.       Фая игнорирует возмущённо-оскорблённую тётю, которую визитёры посещают довольно таки редко, — некогда лепетливая, едва не прописавшаяся в Надькиной скромной двушке соседка не считается — и берёт Пчёлкина под локоть. Витя, явно довольный ситуацией, не упирается. Благодарно кивнув Ильиничне за радушный приём, он следует за девушкой.       Крылова с шумом захлопывает дверь — на всякий случай, чтобы чуткая Надя не уловила ни звука. Разговоров, то есть. Они, видимо, наговорились вдоволь, пока Фаина по делам бегала. Да по каким делам! Напрямую относящимся к человеку, что сановито облокотился о стену, крепкие руки в карманы брюк спрятав. Расслабленно, предельно безнапряжно. А точно ли Крылова на своей территории?…       Уж спорно.       Сложив руки на вздымающейся груди, Фаина вскидывает бровь, так и не услышав ответ на немой вопрос. Повторяет уже вслух, заговорив тише обычного, чтоб Ильинична не впечатлилась лишний раз и мозги не выела: — А ты не охренел?       Пчёлкин лениво поворачивает голову, оценивающе оглядывает Крылову — от строгого прищура до вздёрнутой брови. Уголки губ дрогнули, едва заметная ухмылка появилась и тут же спряталась. — А ты только заметила? — голос низкий, тягучий, с опасной ноткой, от которой у приличных девиц наверняка должен пропадать сон.       Фаина, конечно, не из пугливых, но его манера вести себя как хозяин положения раздражает. Она не двигается, встречая взгляд — бесстыжий, уверенный, с оттенком какого-то нехорошего веселья. — Во-первых, как она тебя пустила? А во-вторых, ты ей… Что-то говорил? Ну, про… — Про Вову?       И говорит так громко, издеваясь, наверное, что Фаину явственно передёргивает. Она шипит, что кошка, намоченная ледяной водой, и прикладывает указательный палец к пухлым губам: — Ни слова, Витя. Её хотя бы не впутывай сюда. — Чего ж ты так? Одна семья вроде, а столько секретов темнишь. Может, Надежда Ильинична хотела бы узнать про своих племянников больше, — усмехается. — А ты всё с подружками по ночам бегаешь.       И это рассказала. Интересно, успела ли она детские фотографии с утренников показать? Видимо, Фаина обломала все намерения тёти. — С кем я бегаю — её не касается, — твёрдо и слишком упрямо цедит Фая, устало потирая лоб кончиками пальцев. — И это было ошибкой. Ты перебрал. И я перебрала… — Перебрала, да? — говорит тихо, отвратно-томно, голову склонив к плечу, и едва не расплывается в елейной ухмылке, особенно ему присущей. — Не скажу, чтобы ты так думала. — Не все ошибки сразу очевидны. — Или не все хочется признавать.       Опасная близость в двух шагах. Животрепещущая безысходность на грани безумства. Ни скрыться, ни спрятаться, ни убежать — он прямо перед ней. Митинг, в котором Пчёлкин — грёбаная провокация. Действует на нервы до дрожи в пальцах, доводит едва не до греха, заставляет закипать внутренние органы. И одновременно притягивает так, что хочется либо замахнуться да похлеще, либо впиться в губы — заставить молчать иначе.       Кошмар наяву. В самом соку. Обойти стороной, крестом нагрудным изгнать, что нечисть ехидную, чтобы он — его образ, его запах, его пальцы, его голос, его глаза — не засматривался лишний раз. Чтобы не заявлялся больше никогда. Выбрал себе другую жертву, что точно не станет вредничать, шипеть, царапаться. Кого угодно, кого его душа пожелает, но не её. По уставу не положено.

      По её, блять, уставу.

      Фая знает: на устав Виктору Павловичу поебать. Без всяких сантиментов заявляется с пышным букетом, вряд ли предназначенным для Надежды. Сжимает пальцы в кулаки, но от этого только сильнее осознаёт, насколько горячие у неё ладони — из-за него. Насколько быстро бьётся сердце. И насколько быстро оно сбежит, если дать ему волю. Из-за него.       Притяжение — натянутая до предела струна. Хочется её порвать раз и навсегда, чтобы избавиться от этой ломки в области груди, от этого мучительного огня, что жжёт изнутри. Но что-то подсказывает: порвать не получится. Убегай, язви, доводи до мандража, загораживайся уставами, здравым смыслом и приличиями — Виктор Павлович Пчёлкин всё равно найдёт дорогу обратно.       Ей бы самой разобраться, кто враг, а кто… Соратник? Смешно даже. На уровне истерики. Соратник — не брат. И уж далеко не тот, смотреть на которого равняется с приставленным к сонной артерии ножом. Одно наверное движение в области шеи, и финал один — патологоанатом. — Вить, я серьёзно. — Заметно. Ты у нас всегда серьёзная. Там, где не надо — особенно.       Пчёлкин издевается, и Фаина, не сдержавшись, хватает его за ворот рубашки, сама не понимая, на кой чёрт, и притягивает к себе. Угрожает едва убедительно, разве что для неуверенной в себе малолетки: — Я тебе сейчас так серьёзно объясню… — Давай, — фирменно ухмыляется Пчёлкин, и в его голосе ни капли испуга. — Только без рук, — и сам скользит пальцами по её тонкому запястью. — Хотя кого я обманываю? Тебя ж это заводит.       Мужская рука резко и уверенно впивается в затылок. Пальцы грубо скользят по коже, слегка сжимая, крепко подчиняя. Рывок — он вынуждает её поднять голову. Глаза в глаза — долго, неуклонно, нечестиво. Витя подаётся ближе. Настолько, что между ними не остаётся и дюйма воздуха. — Хватит бегать, — сквозь зубы.       Далеко не просьба — приказ.       Большой палец с легким нажимом проходит по скуле, заставляя лощёно-нежную кожу гореть под его цепким прикосновением. Давит желание провести вниз, к шее, ещё ниже, к груди… Вполне обоснованное желание. Живое. Из крови и плоти. Смещается к подбородку, не давая отвернуться. Дыхание горячим вихрем касается кожи, а голос — басистый, требовательный — звучит прямо у губ: — Змея, — с хрипотцой усмехается Пчёлкин, глухо и низко. — Специально меня дразнишь?       Витя ждёт. Полсекунды. Секунду. Дольше. Но Фаина не вырывается. Не отталкивает. И это — её трезвая ошибка. Или признание. — Вынуждаешь, — Крылова сглатывает ком в горле, глядя на его растянутые в ухмылке губы.       Мерзкий, режущий воздух, что нож, сигнал звонка нарушает напряжённую атмосферу и заставляет Пчёлу с раздражением вздрогнуть. Его тело инстинктивно отстраняется, неохотно, с зубным скрежетом, и он едва не готов разбить чёртов телефон об стену. — Блять, — пальцы скользят по её коже, оставляя след разгара, и он достаёт телефон из кармана пиджака. Убеждает: — Я с тобой ещё не закончил.       И Фаина почему-то верит. Витя показывает это действиями. И самое страшное… Что ей не хочется отстраняться, а наоборот — застыть, что цемент. Бесповоротно влипнуть. К-а-н-у-т-ь. В пропасть. На дно.       Крылова потирает шею, пытаясь выровнять дыхание. Только прежнее настроение Пчёлкина — не на шутку задорного и в некоторых аспектах шаловливого — как водой смыло. — Мать твою… Кос, ты чё, вмазанный там? — Витя рукой зарывается в свои светлые волосы. — Да понял я, блять, не ори. Еду.       Пчёла опускает телефон, качнув головой. Он одним движением руки вдавливает антенну в механическую коробку и косится на Фаину. И в глазах далеко не усталость. А что-то… Иное. Только Крылова не понимает, что конкретно. — Друг умер, — смотрит себе под ноги, а после добавляет: — Сука.       Нихера не вовремя.