10. Вендетта

      Жизнь — это бесконечный поток встреч и дорог, где каждое утро — шанс начать заново, а каждый вечер — повод поблагодарить за пройденный день.       Фаина с этим не согласна.       Жизнь — это истеричная, упоротая мескалином сука, которая кормит бездомных котов и собак цианидом, а людей — обещаниями, трещащими на зубах, что битое стекло. Солоноватая кровь сочится из дёсен и копится в уголках губ, зубы счёсываются, как гравий под колёсами УАЗа, выпадают по счёту: первый, второй, третий…       …Четвертый, десятый, двадцать пятый…       И зубов уже не осталось. Крови страсть сколько — хоть умывайся ею. — Я всё сказала, — Фаина точно по-детски складывает руки на груди, упёрто отворачиваясь от Володи.       Будто бы он заинтересован сестринской истерикой. Прямо сейчас хочется заехать с локтя прямо в нос — горбинку выровнять. Но в семье, кажется, так не положено.       А семья ли? — Лети на все четыре стороны, Крылов. Мне побоку, честно говоря, что ты там затеял и собрался делать. Веришь, нет? Побоку!       Тирад предостаточно. Побоку кому угодно, но не Фаине. Вова не слушает, в папке с документами копошась, и кидает маловыразительно, чтоб отстала: — Верю. — Баран, — тихо ворчит, нервно дёрнув дверную ручку автомобиля. Закатывает глаза, когда понимает: заблокированы. — Мне нужно на собеседование. Долго мне в этой консерве торчать? — Уж посидишь, милая. Давно не виделись. Мы ведь семья, — Вова расплывается в издевательской улыбке, но тут же ощетинивается; рана вдоль губы саднит с новой силой. — Так что ты тоже овца.       Даже не баран — козёл!… — Как ты связан с Беловым?       Вопрос в лоб. Массивный щетинистый подбородок дёргается, что ошпарившись кипятком, и Володя мигом зыркает на сестру, но тут же отворачивается: — Меньше знаешь — яму не копаешь. — Так я, может, хочу выкопать. Глубокую, просторную, с видом на крематорий. — Ну тогда два места сразу бронируй, чтоб не скучно было. — Да что ты, — картинно вздыхает Фаина, кончиками пальцев теребя кромку твидовой юбки. — Я там только на экскурсию, а вот тебя уже с трудом вытащить. — Ну так отпусти лопату и живи спокойно.       Лопата не в её руках — братская ладонь с ней намертво срослась, слилась, что гниющая плоть с одеждой, патово и безнадёжно. Вова копает долго — под себя. Долгов на нём висит больше, чем икон в Благовещенском соборе. Вряд ли у одного Белого на счету. — Ладно. Если не хочешь отвечать, я спрошу напрямую.       Вова, с папкой несколько минут елозившись бесперебойно, поворачивает голову к сестре. Ей-то чёрт не брат — один звонок всего, чтоб всю подноготную как следует разузнать, раз уж братец никак не может на правду-матку разродиться. И не ей худо будет — ему.       Крылова кропотливо разглядывает треснутый ноготок на указательном пальце и без доли шутки вспоминает про мужчину, предельно хорошо знакомого Володе. Он настораживается, щурится, что кот под мартовским солнцем, и выгибает бровь с выраженным рубцом, эдаким афганским воспоминанием.       В отличие от шрама, молчание не затягивается: — Шутишь? — А мне весело, по-твоему? — рычит, с горем-пополам отстав от мусолящего внимание ногтя, и резко оборачивается к Крылову. — Меня брат под бандитов подкладывает! Умора, блять! — Я тебе на русском объясняю: это временно. — Временно — это когда тройку в магазине через два дня вернули, а ты мне тут про преступников рассказываешь…       Крылова не глупая: ничего просто так не бывает. Ждать чуда от мужчин — всё равно, что греть руки над нарисованным огнём. Толку мало. И толку больше не становится, пытаясь объяснить его поведение.       Оправдать. Фаине думается, что это не цирк — это уже какая-то клоунада для нищебродов с бесплатными входными билетами: хочешь — заходи, если, конечно, позволяет психика. А там психоделика такая, что Кащенко тихо курит в сторонке, за голову хватаясь, и не знает, как усмирить этих клоунов.       А потому, не имея медицинского образования, Фаина неумело ставит диагноз: хроническая болтология в сочетании с манией величия в запущенной стадии без надежды на ремиссию — у Вовы. В его ситуации Пётр Петрович навзрыд заливается слезами, капли на щеках утирая рукавами. — Короче, — сдаётся Володя и кладёт папку сестре на колени, тыкая пальцем в бумажную обложку. — Твоя безопасность. На случай, если чё-то пойдёт не так, а я буду не на трубе.       Но в руки Фая не берёт, пуще того — не смотрит даже. От такой заботы Крылову хорошенько передёргивает, как от скрипа пенопласту по стеклу — едва ли не до зубовного скрежета. — Что это? — Сказка о сером волке, — отшучивается. — Злом таком, криминальном. Всё, как ты любишь. — А я тогда кто? Красная Шапочка? — Я просто предупреждаю. Мало ли, куда эта эпопея зайдёт. А ты мне живой нужна, — говорит Вова, но Фаина ни на йоту не верит его переживаниям. — Ты можешь не брать, не заставляю. Это так… Чтоб спалось спокойнее. Защита. — Единственная, блять, защита, которая мне нужна, — это от тебя! — злость окатывает Фаину с самых корней каштановых волос и до пальцев ног. — Ты мне суёшь это, чтоб быть спокойным, что я не буду болтать лишнего. — Это не совсем так. — А как это выглядит? — удивляется, а затем кривляется: — Да, сестрёнка, потрахайся с бандитом, а потом, если что-то не понравится, сдай его ментам. Ловко ты придумал. Не думал, что я вот это, — она подымает папку, — использую против тебя? — Тогда держи лопату при себе, — сухо изрекает Володя, разблокировав двери автомобиля. — И тебе на собеседование пора. Забыла? — Мудак.

***

      От безработицы люди сходят с ума, а от работы — дохнут кони.       Нынче работа больше схожа на лотерею: сегодня есть, завтра — пиши пропало. Заводы, где раньше гремели станки, теперь стоят глухими, холодными корпусами. Рабочие-то приход, но работать, в общем-то, нечем — поставки срываются, детали не поступают, контракты трещат по швам.       В кассу ходят как на поминки, серые и насупленные, надеясь, что хоть что-то за месяц без спокойного сна. Если дают — и отбирают — то не рублями, а бартером: кому мешок муки, кому консервы, кому стиральный порошок. С честно добытым маршируют на рынок, меняют, торгуются, выкручиваются как могут.       Мама частенько совмещала несколько профессий сразу, и Фаина, вспоминая её устало-выдохшуюся поздним вечером после работы, состарившуюся из-за беспробудной гонки за мелкими деньгами, чтобы прокормить семью, лишь мысленно выдыхает, ведь в её возрасте у матери уже был сын. А с детьми, как кажется Крыловой, жить ещё тяжелее.       Мама, в общем-то, была ломовой лошадью. А когда зарплату стали бессовестно задерживать и по итогу выдавать мукой да консервами, ещё и на рынке по выходным стояла. Да по утрам! Ведь тульский базар просыпался ровно в семь утра и не терпел опозданий, а потому со своей мамой Крылова общалась крайне редко. В будние дни, перед школой. Ели молча, бывало, даже не здоровались, ведь вечная спешка жала в тиски и не давала спокойно поболтать.       И как-то Фая выросла так… Никак. Сама по себе, особо ни в ком не нуждаясь. Съехала — и слава богу, ведь нечего тут, в неразвитой и выцветшей Туле, ловить. А уж тем более у мамки на шее извечно сидеть, пытаясь внимание привлечь. Мало того, что бессовестно паразитировала вплоть до семнадцати, да ещё и голову мотала всякой театральной мишурой, непонятными книгами, парнями…       А теперь даже набрать невмоготу. Ни Фаине, ни маме. На контакт не идут, ведь обе заняты по горло, и приветы шлют только через болтливую Надю Ильиничну, у которой что ни день, то очередные переливания из пустого в порожнее.       За последние месяцы кукования с тётушкой под одной крышей Фаине стало казаться, что она натурально сходит с ума. Если быть точнее — её сводят с ума. Могло быть лучше, если бы увольнение произошло по соглашению двух сторон: за несносный характер.       Вполне возможно, что Фаина не стала бы искать выход из практически безвыходной ситуации, с горяча покупая билеты в Санкт-Петербург, и действительно не позарилась бы на первый попавшийся офис, срочно требующий девушку до тридцати лет на должность секретарши.       Принеси-подай — не так уж плохо в такое-то время, если, конечно, начальник не моральный урод, выдающий зарплату не столько за кофе и распечатанные бумажки, сколько за умение работать ртом. Неоднозначно.       Привередничать можно сколько угодно, но от этого карманы деньгами не забьются. А хотелось быть. — Куда?       Носатый охранник скептически оценивает Фаину, когда она пытается пройти через него в офис «Палладиум». Признаться, название весьма странное, но отчего-то привычное — подобные наименования уже не редкость. Благо, с именами потихоньку завязывают; радует, что треклятое «Фаина» стало не так часто встречаться на ларьках и магазинах с продуктами пропитания.       Крылова хочет огрызнуться, но заместо ненужных проблем выбирает вскинутые брови. На языке ужом крутится-вертится «в жопу труда», но у Фаи ведь и так сложностей с людьми невпроворот хватает: — Сюда, — кивает на дверь прямо перед его бекасиным носом. Тупой или делает вид? — На собеседование. Пропустите?       Без излишеств — вывернутой сумки, например, — открывает громадную дверь, выделанную из тёмного дуба. Никакой суеты, присущей подобным офисам, здесь нет и, кажется, в помине не было: по-кладбищенски тихо, на стенах — зеркала и картины; диваны мягкие, кожаные, что тоже не редкость, и какое-то растение в углу. Фикус?       За стойкой сидит ухоженная женщина, на вид разменивающая третий десяток, что тоскливо листает модный журнал, смачивая палец языком. Администраторша, видимо. Или кто она там? Секретарша?       Цокот каблуков привлекает внимание блондинки, и она тут же откладывает журнал в сторону, расплываясь в натянутой, весьма неискренней улыбке. Фальшью от неё несёт за километр, как и термоядерным парфюмом. Здесь вообще сладко-приторным даже не пахнет, а воняет, будто кто-то флакон «Красной Москвы» ненароком пролил. — Здравствуйте, а вы?… — Фаина Крылова, — отвечает ей едва сознательно, осматривая убранство этого Палладиума, блять. — Я договаривалась о собеседовании на сегодня… — Да-да, мы с вами созванивались, — девушка учащённо мотает головой. — Вы присядьте, — кивает на диван. — Чай, кофе? Может, воды?       Да на диван садиться отчего-то не хочется. Во-первых — Палладиум. Кто в здравом уме назовёт так офис, если не выживший из ума? Фая некомфортно поправляет блузку, упрямо игнорируя настойчивый взгляд — Жанны? Или, быть может, Анны? — наглаженной администраторши, и лишь убеждается: работать в подобном месте — один хер согласиться на лоботомию. — Спасибо, откажусь. — Вы не беспокойтесь, Фаина, — тянет таким голосом, каким обычно успокаивают испуганных животных. — У нас только лучшие условия для соискателей и девушек вашего уровня.       Голос у неё скользкий, медовый, как липкий сироп, застревающий в зубах. Фая морщится, будто запах духов стал ещё едче. Девушка улыбается по-фарисейски, что продавщица, пытающаяся всучить просроченные конфеты. — Девушек моего уровня? — Крылова приподнимает бровь, опираясь ладонью о стойку. — Это какого же? — Ухоженные, молодые, артистичные… — Актёрский диплом теперь в резюме плюсом идёт? — Ещё как! — поддакивает та, мельком осматривая Фаину с самых туфель и до головы. — У нас здесь, так сказать, творческая среда.

      Херня какая-то.

— Творческая, говорите… — Фая чувствует, как в горле начинает першить. Неприятное предчувствие ледяным червяком ползёт по позвоночнику. — А чем именно занимается ваша… — замолкает, не находя правильных слов. — Ваше агентство? — Развлекаем высоких гостей, — томно растягивает блондинка, поправляя блестящую заколку в волосах. — Бизнес-встречи, корпоративы, сопровождение…       На слове «сопровождение» у Фаины начинает дёргаться глаз. Мир вокруг качается, становится вязким, как раскалённый асфальт в июльскую жару. Сердце колотится глухо, будто кто-то барабанит кулаком по стенке. Даже не сразу доходит, в какую задницу она попала. Нет, Фая, конечно, слышала об этом — газетные заметки, шёпоток в театральных курилках, но одно дело знать, а другое — оказаться посреди всего этого.       Фаина моргает, но перед глазами табличка «Палладиум» светится ядовито-жёлтым, как предупреждающий знак: беги, пока не поздно. Холодеют ладони. Хочется стереть с кожи воздух этого места, пропахший дешёвым шиком, пудрой и застарелым табаком.       Тупая тревога поднимается со дна желудка, обвивает рёбра, сжимает горло. Всё встаёт на свои места в одно мгновение, как пазл, детали которого она пыталась не замечать.       Палладиум. Этот офис. Этот липкий запах дорогих духов. Термин «творческая среда». «Высокие гости».

Блять.

      Жанна — или всё же Анна? — не унимается, подмечая Фаинино состояние: — Вы бледная. Может, вам всё-таки воды?       Но Крылова этот мерзко-пакостный голосок уже не слышит. В ушах стучит пульс, в груди расползается липкое, тошнотворное осознание. И тут раздаётся ещё один голос, от которого её едва не выворачивает: — Фая?       Из-за угла выплывает ещё одна русоволосая дама с грудой папок в руках и сигаретой за ухом. Секретутка — или администраторша; её должность остаётся до конца не изведанной — расплывается в елейной улыбке: — Вот, кстати, Оксана — помощница нашего ди… — Рот закрой, — грубо рявкает, документы едва на пол не обронив. Та бумажки прямо перед носом коллеги ставит, мазнув по девушке строгим взглядом. — Делами лучше займись.       Голос у неё с годами не меняется, а лишь всё больше хрипнет, будто полжизни прокуренный «Примой». Взгляд врезается, словно удар локтем в бок. Ксюша. Ксюха. Всё та же Ксения, но с недавних пор строгая Оксана. Ей до тридцатки рукой подать и гаркнуть пару раз на свою коллегу, чтоб точно в опыте убедиться.       Крылова стоит, будто бы её огрели доской по затылку. Всё вокруг проваливается в гулкую пустоту — только приглушённые звуки и этот взгляд, прожигающий до мозга и костей. — Ты что, сдурела?! — шипит Ксюша, и этот вопрос мало схож на радость встречи. — Какого хера ты тут делаешь?! — Я? — Фая тыкает указательным пальцем себе в грудь. — Ты сама какого хера здесь делаешь?       Миловидная секретутка мигом откочёвывает восвояси, цокотом каблуков разбивая звенящую тишину, когда Ксюша одним незатейливым взглядом говорит ей скрыться — чтоб под горячую руку ненароком не попасть. Фаины, видать, будет достаточно. — Работаю, — сквозь зубы бросает Ксюха, будто с таким же успехом могла сказать «дышу» или «существую». — А тебя, смотрю, театр совсем до ручки довёл, раз сюда подалась? — В смысле? Я… — Ну даёшь, малая, — Ксюша усмехается, прислоняется к стойке. Всё в ней — расслабленная поза, ленивая ухмылка, взгляд — говорит: «ой, девочка, ты сейчас порвёшь шаблон». — А я-то думала, ты у нас вся из себя искусство. Чехов там, «кто, если не я».       Ксюха — это ледяной душ, кипятильник в ванной, кирпич в лоб. Всегда такой была. Такая себе рысь — хищница та ещё, далеко не травоядная. И охота у неё, видимо, тоже не на травоядных. И нападает же.       Фая чувствует, как внутри всё медленно, но верно съезжает куда-то под рёбра. — А ты у нас, значит, Станиславский? Или это жанр новый — бордельная буффонада? — Зубы не скаль. Актрисы у нас куда счастливее, чем твои коллеги с госставкой, — девушка перегибается через стойку, ухмыляясь, и говорит вкрадчивее: — Играешь, кстати, так себе. По глазкам вижу: поняла уже, куда попала.       В задницу. — Послушай, Ф-а-я, — растягивает имя, словно тёплый пластилин в руках. — Отсюда до двери четыре секунды. Я даю тебе две.       Фаина сжимает пальцы в кулак. На ногтях — облупившийся лак. Сердце грохочет в груди. Живот скручивает, но не от страха — от бешенства. — Четыре, две… — она выпрямляется. — Мне разницу считать или сразу послать? — Гляди-ка, не побежала. Чудеса! — хлопает в ладоши. — Вон там, за дверью, — кивает в сторону одного из кабинетов, — три девочки сейчас переодеваются. Я могу крикнуть, сказать, что новенькая пришла. Тебя примут, покажут, расскажут. Ты ж у нас актриса. Может, и роль найдётся.       Фая сжимает челюсти так, что аж скулы ноют. Ксюха смотрит на неё в упор — как кошка на мышь, загнанную, но ещё сопротивляющуюся. — А может, ты сначала расскажешь, а, Ксюх? Как ты сама сюда попала, какую роль выбрала там…       Что-то вспышкой меняется в лице Ксении. На короткую секунду. — А ты чего, исповедаться пришла? — Мне просто интересно, — Фая наклоняет голову, щурится. — В Туле-то ты другой была. — В Туле я была дурой. — А теперь? — А теперь я знаю, как этот мир устроен. Вот только тебе это не надо, Фань. — Знаю, — устало вздыхает Фаина. — Потому и ухожу. Или ты хотела, чтоб я осталась? — Хотела, чтоб ты не приходила.       Крылова коротко усмехается краем губ, делая шаг назад. Потом ещё один. А затем, развернувшись на каблуках окончательно, кидает громче: — Поздно. — Бывай, Фай. Не забывай, где мы с тобой не виделись.

Ну и пиздец…

***

      Весело — не то слово. Веселее слово «виселица» — оно вполне реально стыкуется со всеми обстоятельствами, которые щелчком переквалифицировались из эпизодических в обыденные.       Встреча с Ксюхой — уже, чтоб её, Оксаной, даже не Ксенией — подорвала Фаинины планы. А планы-то какие! В конторку припереться, чтоб через часик-второй подписать заранее подготовленный контракт, а через месяц — сидеть за одним столом с лысым мужичком, чьи карманы рвутся от денег, а достоинство — от пассии рядом.       От актрисы, до которой вовремя не дошло, что яркий «Палладиум» — не риэлторская контора, а что-то… Хуже в разы. Вместо недвижимости покупают женщин. Продают, торгуются, что трусами на рынке. Там наверняка контракты подписываются быстро, и вряд ли кто-то смотрит на мелкий шрифт «всё по обоюдному согласию».       И Крыловой даже радостно, что старая знакомая свалилась ей на голову вовремя. Ксюха в Москву первее всех слиняла — к парню какому-то. Мужику. Он её, готовую и заряженную по самое не хочу, замуж звал, обещаниями кормил, что в столице заживут, ведь в Туле только скоротечно скопытиться можно. Детки-конфетки, большой дом, шубки, кольца и что-то там ещё… А что произошло сейчас…       Файка не знает. Ксюша только ставку повысила, дороже стала. Крутится в шарашкиной конторе, в которой она что-то да значит — чтобы так рявкать на своих коллег, нужно иметь какой-никакой авторитет, а у этой безымянной секретарши глаз дёргается от одного «Оксана».       Только Оксана — не первостатейная дрянь. Иначе, стала бы она посылать Фаину прямым текстом, обусловливая тем, что ей это нахрен не надо? Вряд ли. А самой…       А самой, видать, надо.       И болото утягивает не только Ксюшу. Б-о-л-о-т-о. Мерзкое, тягучее, засасывающее воронкой — прямо ко дну. Одной ногой в зыбучих песках, другой — на самом краю обрыва, крайне ненадёжном и норовящем осыпаться под тяжестью обременённого ошибками тела.       Грязь липнет к коже. Вода стелится тонкой плёнкой по поверхности, скрывая то, что прячется на глубине: острые коряги, сломанные ветки, что-то мягкое, проминающееся под ступней.       Не отпускает. Затягивает. Живое, голодное, уже решившее, кто следующий станет его частью.       Потому что существование стало напоминать конкретное болото. Всё пошло наперекосяк одним зловещим днём, когда Фаина, порядком измотавшаяся от череды заучивания текстов, открыла входную дверь, посчитав лишним посмотреть в глазок.       С того дня всё пошло по пизде.       Завалившись домой разочарованной не столько сорванным собеседованием, сколько встречей с Ксюшей в стенах агентства по «досугу», Фая не сразу поняла, что вместе с плохим настроением урвала папку с бумажками, которую Володя всучил ей под предлогом «защиты».       Папка вынырнула из сумки, когда Крылова кинула ту на кровать, и шлепком упала на пол. Вязкая топь, которая точно затянет на дно, теперь у неё в квартире. Фаина долго смотрит на неё, оценивая перспективу быть ещё больше загнанной в угол.       Бумаги внутри пахнут пылью, сигаретным дымом и чем-то металлическим. Кровью? Бред.

Психосоматика.

      Пальцы лихорадочно дрожат, словно током хорошенько шибанувшись, и Фаина с духом порознь, что остался догорать на пороге офиса вместе с окурком, пытается собраться с мыслями.       Мысли — больные, дурные, несвязные, и каждая из них, голос срывая, кричит о том, что бумажки нужно сжечь к чёртовой матери. Их — мысли — тоже стоило бы сжечь, но вместе с ними сгорит и сама Фаина.       Уже сгорает.       Вова мастерски промахнулся и кинул спичку в неё. Пожар почему-то его не касается. Почему?

      П-о-ч-е-м-у?

      Вопросов по горло, но они остаются риторическими. Например, почему бы брату не использовать эту чёртову защиту себе во благо, сестру не втягивая? А время на кой хер ему оттягивать? И что его связывает с Белым — зарождением катавасии?       Меньше знаешь — яму не копаешь.       Но яма уже выкопана.       Остался всего один шаг. Точнее, одно касание.       Фаина пролистывает страницу. В глазах рябит от количества цифр, имён, фотографий и аббревиатур. Но чем дальше читает, тем холоднее становится. Окно закрыто, сквозняков нет, а мороз пробирает до самых костей.       Переводы, счета. Люди, пропавшие без вести. Люди, чьи тела навсегда слились с землёй Хованского кладбища.       Фамилии привлекают больше всего.       Юдин, Волошин, Шевчук. Старые газетные вырезки с их фотографиями, заметки о «загадочных» смертях, копии рапортов.       Р. Юдин — бухгалтер, исчез в июне девяносто второго; найден через три недели мёртвым на дне реки «Истра» с привязанной к ногам батареей.       К. Волошин — частный инвестор, расстрелян в своём «Мерседесе», октябрь девяносто первого.       А. Шевчук — юрист, расстрелян в своём подъезде, июнь девяносто первого.       В горле — пустыня. Сухая, будто воздух сам по себе превратился в пепел. Мысли, спутанные, как провода в сгоревшем щитке, искрят, бьют током, но не соединяются во что-то осмысленное. В висках давит, но не болью — пустотой, зияющей чёрной дырой, куда проваливается всё: страх, злость, остатки здравого смысла.       Фая хмурится. Где-то она слышала про реку «Истру» и найденное в ней тело; Надька, кажется, рассказывала, ведь Крылова радио не слушает уже который год, боясь пуще разочароваться в будущем и без того разрушающейся страны.       Документы, финансовые операции, и в конце — выписки из дел об убийствах. Все они связаны с торговлей металлом, экспортом…

У каждого из них были деловые связи с одной и той же

компанией — «Курс-Ивент».

— Твою мать…       Газетные вырезки.       Отчёты.       Ксерокопии.       Листает дальше: переводы через кипрские банки, фирмы-прокладки, контракты с липовыми поставщиками, кредиты на подставных лиц.       А рядом — копии договоров.       На каждом — печать. И подпись:

В. Пчёлкин.

— Фаин! Тебя к телефону.       Крылова вздрагивает от резкого, будничного голоса тёти. В висках стучит, словно кто-то методично бьёт кулаком в закрытую дверь. Воздух в комнате вдруг становится вязким, липнет к коже.       Фая не сразу двигается. Секунда. Две. Стоит, тупо глядя на раскиданные перед ней бумаги. Газетные вырезки, рапорты, переводы, фамилии мёртвых людей. Все они как будто смотрят на неё со страниц, немые свидетели того, чего ей лучше бы не знать. Шумно выдыхает, резко хватаясь за бумаги. Руки дрожат, пальцы цепляются за края листов, мнут их. Надо спрятать. Куда?

К-у-д-а?

      До неё доходит быстро: под матрас. Крылова дёргает его вверх, сунув бумаги под самую середину — туда, где они точно не будут топорщиться. Пальцы цепляются за жёсткую ткань, а сердце колотится так, что аж в ушах звенит. Секунда — и всё спрятано. Она резко опускает матрас обратно, разглаживает ладонями, будто этим можно стереть следы паники. В горле пересохло. — Фаин! — голос Надежды становится раздражённее и строже.       Позади что-то глухо шлёпается об пол — книга, кажется. Фая сжимает зубы, но не оглядывается. Мысленно выругавшись, выходит из комнаты, захлопывая дверь. Взгляд прячет, проходит мимо Надьки, вырывая у неё трубку из рук, и, с трудом разлепляя пересохшие губы, произносит: — Да, алло? — Фаина, здравствуй, — на том конце слышится знакомый голос, лаконично начинающий беседу, и Крылова сглатывает ком в горле. — Это Никольский Юрий Николаевич беспокоит. Узнала? — Узнала, — голос выходит сдавленным, а сердце колотится так, что, кажется, его слышно даже в телефонной трубке. — Случилось чего? — Нет, Фаенька, пока ничего. Я тут подумал… — шишковато отвечает Никольский, про существование которого она уже успела позабыть. — Возвращайся.       Фая медлит, вцепившись в трубку мёртвой хваткой. Пальцы немеют. Она сглатывает. Театр, Никольский — всё это кажется таким далёким, будто не с ней было.       И мямлит наперекор себе: — Юрий Николаевич… Я не уверена, что это хорошая идея. — Почему? — искренне удивляется директор театра. — Ты хорошая актриса, девочка. Люди уходят, люди возвращаются. Если решишься — приходи, буду рад тебя видеть. Завтра в пять устроит?       Закусывает щеку изнутри едва до тошнотворного металлического привкуса. Хорошая или плохая идея — значение не имеет. Чья идея? Никольского? Или того, чьё имя красуется на тех бумажках?

Ч-ь-я?

— Я… Могу подумать? — Подумай-подумай, Фаина. Но лучше приходи. Мы будем ждать.       И связь обрывается.       А с болотом, в которое Крылова влезла, нужно что-то делать.