(Пролог)Начало Конца

Два дыхания Первое наполнено злобой, желчью, жаждой мести и желанием наказать подлую. Ночной воздух обжигает, не давая успокоиться. С каждым вздохом Кинир жаждет крови. Второе дыхание облачено в страх и сожаление. Уколы совести пронзают насквозь. Мирра чувствует опасность и приближающуюся смерть. Но этот же воздух дает ей силы бежать со всех ног, преодолевать холод и стыд. Воздух дарует надежду спрятаться. Два бешеных ритма. Два сердцебиения. Наполненные горечью слезы текут по щекам обоих. Оба хотят провалиться сквозь землю, оба хотят вернуть время вспять. — Папа… папа, прости меня! Я… я честно не знаю, зачем я это сделала! Пожалуйста, не убивай! Пожалуйста, прошу тебя, я не хотела этого! Папа, услышь меня! — кричала во весь голос грешница. Слова шли не изо рта, а из самого сердца, сжимая его с каждым звуком. Каждое слово собственной дочери кололо Кинира. Он ничего не понимал: как под ним могла оказаться собственная плоть? Позор! Осквернение! Чем больше он думал, тем сильнее злился. Он осознавал, что она притворилась новоприбывшей наложницей, но все равно не верил, что его умница-дочь могла совершить такое. Всё дальше и глуше слышались извинения. Пробежав еще дальше от дворца, Кинир задохнулся. Холод и головокружение настигли царя, и он больше не мог бежать. Он замер, глядя вслед убегающей фигуре. Выдохнул — и горячий пар взлетел вверх. Кинир посмотрел на небо. Оно было прекрасным, усыпанным бесчисленными звездами. Ветви деревьев пытались скрыть эту красоту, но тщетно. Некоторые звезды падали, украшая собой черное загадочное полотно. Ветки деревьев не били Мирру, а будто гладили её по щекам. Сам лес изгибался, открывая ей дорогу в самую глубь. Он принимал её как свою. Мирра не заметила, что отец прекратил погоню. Паника затуманила разум, она боялась даже обернуться. Голова лихорадочно искала план: как спрятаться, уйти, испариться? Сама того не осознавая, Мирра начала молиться. Видимо, недавние мольбы матери сильно на неё повлияли, ведь до этого она взывала лишь к самой себе. Все боги Олимпа услышали её необыкновенно красивый голос. Они прочувствовали тембр, который сам по себе кричал о грехе. Некоторые боги усмехались, некоторые ужасались. Никто не хотел вмешиваться в это пугающее дело. Лишь один обернулся, проникся и решил помочь бедной Мирре. — О боги! Боги Олимпа, боги Греции, прошу вас, помогите! Совершила я непростительный грех, за что непременно должна быть наказана… Но не от рук своего отца! Пожалуйста, я не хочу быть убитой им! Сделайте так, чтобы он меня не узнал, не увидел, сделайте так, чтобы я спряталась! О боги, если вы слышите… Сделайте так, чтобы я не жила среди живых и не покоилась среди мертвых! Взмахнул рукой бог, и красно-оранжевые искры, ослепляя глаза, сотворили чудо. Во имя благословения ли они пронзали очи? Даром или проклятием одарил лучезарный Феб грешную Мирру? Холодная земля, щепки, ветки — всё прилипало к босым ногам Кинира. На обратном пути царь думал, как будет смотреть в глаза своей царице. Будет ли она смотреть на него с прежней любовью и лаской? С тем же блеском и нежностью? В нем боролись чувства и разум. Безнадежность — то, чего он боялся всю жизнь, — настигла его в этот трагичный момент. Дойдя до ворот, Кинир из последних сил открыл их и вошел в свое теперь уже несчастное царство. Он не решался смотреть на двери дворца и отвел взгляд в западную сторону, к лугу лаванды. Он почувствовал аромат: запах прекрасных белых цветов, таких же прекрасных, как Агея. Ноги сами вели его по этой сладкой дорожке, и он невольно улыбнулся. Проявилась надежда. Он объяснится, и всё будет как раньше. Его любимая женушка снова будет смотреть на него с теплотой. Кинир по-ребячески начал обещать себе в мыслях: «Больше не засматриваться на чужих женщин… всегда ценить… одаривать подарками». Он предвкушал желанное прощение. Он наступал на лаванду босыми ногами, не чувствуя ни заноз, ни холода. Но вдруг сладкий аромат сменился привкусом железа. Отчетливый запах крови. Он открыл глаза и едва не закричал. Вспышки света и тени не давали проясниться ужасной картине. Бледная Агея — её тело слилось по цвету с белой лавандой и безутешно в ней растворялось. Царь не выдержал. Он жутко зарыдал, и горю его не было предела. Он упал на колени, зарывшись руками в волосы Агеи. Прислонившись лбом к её лбу, он произносил неразборчивые слова. Сквозь слезы он признавался в любви, извинялся за измены и грубость. К сожалению, было уже поздно. С этого момента в Кинире поселился вечный траур. Он больше никогда не увидит, как у Агеи блестят глаза. В то же время ноги Мирры прилипли к земле, но она не переставала молиться. Кора начала ползти вверх по телу — так аккуратно, что не царапала кожу. Корни обвили ступни, давая стволу крепкую опору. Руками она пыталась счистить кору, но осознала, что та стала её новой кожей. Она не могла кричать. Мирра лишь тщетно пыталась отодрать кору, с болью терзая собственную плоть. Кора медленно и решительно поднималась всё выше. Дойдя до груди и плеч, Мирра больше не могла терпеть. Она смирилась и опустила руки, желая, чтобы мучение поскорее закончилось. Проронив последнюю слезу горя, она превратилась в дерево. Из верхней части ствола начали расти ветви, обрастая продолговатыми листьями, сформировавшими богатую корону. Из ствола закапала вязкая жидкость — живица, словно смоляные слезы из глаз прекрасной Мирры. Ива теперь красуется посреди ночного леса. Прошло восемь месяцев. Сменились сезоны, наступила теплая поздняя весна. Ива светилась зеленым светом, вокруг летали бабочки. Но что-то было не так: ствол в середине опух. На месте живота Мирры кора начала раскалываться — что-то явно хотело выйти из её чрева. Это был ребенок — плод страшного греха. Илифия, богиня родов, помогла коре разойтись. Из древесного лона вместе с утробной жидкостью вышел младенец. Вопреки обстоятельствам рождения, он сиял золотым светом. Его золотистые волосы и пленительная аура тут же привлекли внимание Афродиты. — По праву он должен быть моим! Ведь всё красивое — мое! — ворковала богиня. — Адонис. Это теперь твое имя. Она не могла оставить такое создание в лесу. Положив младенца в мягкий переносной сундук, Афродита уже собиралась уходить, как вдруг услышала детский плач. Среди крови и грязи лежал второй младенец. Двойняшки. Богиня подошла ближе, но не почувствовала от девочки того же сияния. — Милая мордашка, но не дотягиваешь, — хмыкнула она. — Ну ладно, у меня хорошее настроение, жалко тебя тут оставлять. Взяв девочку на руки, она отнесла её в ближайшую деревню и оставила под окном дома. Краем глаза Афродита заметила на темечке ребенка кусочек коры. Сколько ни пыталась, она не могла его убрать. Раздраженно выдохнув, богиня щелкнула пальцами — кора исчезла, но остался шрам. Убирать его она не стала — назло. В следующее мгновение ни Адониса, ни Афродиты не стало. Маленькая девочка смотрела на небо и кряхтела, подергивая прелестными ручками. Не зная горя, она живет, ни о чем не подозревая. Теплые солнечные лучи касались её личика, и она жмурилась от света. Хотелось бы пожелать ей счастья. Но стоит ли, зная её будущее?