Часть 24

— "Ой", — думает Томми без особого энтузиазма, морщась, когда открывает глаза и на него обрушивается яркий свет слишком маленькой комнаты с белыми стенами и висящей над ним лампой. Он почти ожидал, что очнётся в тёмном подвале, за решёткой, или даже в тёмных обсидиановых стенах Пандоры, и он хмурит брови, выдыхая, и крутит запястьями, туго связанными за спиной, и… Его пальцы распухли, верёвка слишком тугая, и он устало вздыхает, голова кружится, мысли текут странно медленно, когда он медленно переворачивается, неудобно упираясь руками в спину, и шевелит пальцами, скрытыми от глаз. — Красный! — голос Чарли заставляет его вздрогнуть, он поворачивает голову в сторону, прежде чем успевает себя остановить, и тяжело дышит, чувствуя, как маленькие ножки забираются под его толстовку, а скользкие ладошки устраиваются прямо под его ухом. — Я рад, что ты проснулся! — в голосе слышится искренность, тревожный подтекст, когда маленькое тело наклоняется ближе и шепчет ему на ухо. — Я не знаю, что он сделал, — признаётся Чарли, пока Томми пытается обхватить его большим и указательным пальцами. — Но ты был очень, очень плохим, и мне это не понравилось. — Мне это тоже не очень понравилось, — тихо фыркает Томми сквозь маску. — …Что случилось, пока меня не было? Чарли оживляется. — Мы катались на машине! Не думаю, что он понял, что я там был? — Пальцы прижимаются к его коже, ощущая биение сердца. — Он прикасался к твоей маске, но так и не снял её, так что твой секрет в безопасности! — Облегчение накатывает на него, как физическая сила, даже когда он осторожно выпрямляется. — Мы были в машине, — докладывает ему Чарли, когда Томми резко отдергивает большой палец, вывихивая его коротким сжатием челюсти и вздохом. — А потом мы были здесь, и он… он сделал что-то странное с вентиляцией? — Вентиляция ? — спрашивает Томми, потирая запястье, чтобы высвободить его из верёвок. Большой палец болит, когда он наконец освобождается, и Томми разминает его, выпрямляясь, хмурясь и оглядываясь по сторонам. Он замечает белый металл внизу на стене, а затем поднимает взгляд, осматривая углы стен, но… Здесь нет никаких физических камер, ничего очевидного, что говорило бы о том, что за ним наблюдают, и он стягивает верёвку с другого запястья, позволяя ей упасть на пол. Он хмуро поджимает губы, хватает себя за большой палец и рассеянно вставляет его на место отработанным движением, ощущая короткую боль. — Это хреновое похищение, — говорит он, ни к кому конкретно не обращаясь, засовывая руку в капюшон и потирая напряжённую шею. — Чёрт возьми, я больше никогда не хочу иметь дело с его способностями, — ворчит он, всё ещё испытывая дискомфорт. Страх, не похожий ни на что из того, что он когда-либо испытывал, инстинктивный и проникающий в самую глубину его существа. Последствия этого до сих пор сказываются в том, как подрагивают его пальцы, в том, как он невольно бросает взгляд на дверь, напрягая плечи при мысли о возвращении Панза. Томми и раньше боялся, он царапал глубокие борозды в металле и камне, ногти ломались и кровоточили, а пламя вокруг него разгоралось всё сильнее. Ребёнок хныкал у него на груди, они оба были покрыты пеплом и сажей, придавленные рухнувшей на них крышей. Это произошло внезапно, и он едва успел развернуться, обхватив ребёнка, когда тот упал на колени и согнулся. Было жарко, было страшно, он не мог воспользоваться своими способностями в тесном пространстве, где становилось всё труднее и труднее дышать, дым клубился в горле, маска давила на рот ребёнка, который дрожал и хныкал, тихо всхлипывая, а Томми не мог ничего сделать, кроме как бормотать слова утешения, в которые сам едва верил, напрягая слух в поисках любого звука, который мог бы исходить от его наставника. Когда Дрим нашёл его, он был настолько не в себе, что едва дышал, пока с его ног сдирали толстые каменные плиты, а кислородная маска наконец-то прижалась к его рту, когда он лежал в объятиях Дрима, наполовину свернувшись калачиком, и его наставник прикрывал его лицо, натягивая капюшон и осторожно поглаживая по лицу, пока его несли в безопасное место. Но сила Панза задела что-то первобытное, лежащее за пределами здравого смысла и чувствительности, и он осторожно вдохнул, чувствуя, как расширяются его лёгкие, и выдохнул. — Я сказал Шуту, — признаётся Чарли в тишине, и Томми вздрагивает, крепко сжимая пальцы в штанах, чтобы сдержать инстинктивное желание потянуться назад и крепко схватиться за слизь. — Я обещал, но тебе было больно, и ты не отвечал, и я подумал… я подумал, что он собирается причинить тебе боль. — Это жалкое признание. — Зачем ему вообще приходить? — с сомнением спрашивает Томми, у которого болит горло, и он немного рассеянно понимает, что ему чертовски хочется пить, когда он осторожно поднимается с пола. Чарли долго молчит, наблюдая, как Томми опускается на колени перед вентиляционным отверстием, проводит пальцами по углам и сжимает челюсти, нащупывая ослабленные винты. И- Если вся эта ситуация не подавала ему никаких тревожных сигналов, значит, во всём этом есть что-то чертовски неправильное. Панз был наёмником из Ада, он не стал бы совершать глупые ошибки, у него не было бы причин предлагать ему такой лёгкий выход. И всё же улика смотрит на него в ответ, словно подталкивая его к попытке, словно приглашая и бросая вызов, когда он проводит большим пальцем по верхнему винту, чувствуя, как тот легко вывинчивается из надёжного крепления в стене. — Шлатт здесь, — очень тихо говорит Чарли, и Томми замирает, чувствуя, как маленькое тело прижимается к нему, слегка дрожа. — Шут...Шут ненавидит Шлатта, поэтому я знал, что он придёт, когда Панз- он сказал, что отведёт тебя к нему, и он был здесь, и я был- я был так испуган. Что-то гнилое и виноватое подступает к горлу, обволакивая сердце, и Томми выдыхает, прежде чем осторожно протянуть руку в капюшон, обхватить двумя пальцами маленькую фигурку и осторожно вытащить её, прислонившись к стене и сложив ладони, чтобы аккуратно поймать Чарли. Слайм выглядит несчастным, его плечи опущены, он глубоко погрузился в маленькую толстовку, которую Томми ему сшил, испачканную в тех местах, где слизняк просачивался сквозь ткань, оставляя пятна. Он опустил глаза и сжал свои маленькие ручки, спрятав их за стёклами очков. — Шут спас меня, дал мне дом, место, которое я могу назвать своим, — тихо признаётся Слайм, опуская руки. — Он добрый. В изгибе губ слизи чувствуется беспомощная вера и надежда. — Он бы не… он хочет помочь, но там много всего, и… я не могу сказать, я обещал, я обещал, я обещал, но я… — Слайм вздрагивает, плотнее сворачиваясь в клубок. — Шут говорит, что… говорит, что Шлатт плохой, а ты добрый, ты хороший, я не… я не хочу, чтобы он причинил тебе боль, как причинил боль Шуту. Карие глаза смотрят в его глаза, серьезные, отчаянные и- Томми смотрит на маленькое существо, по лицу которого стекает и капает слизь, разрываясь между инстинктивным гневом, который подступает к горлу, потому что он обещал, но... Он так чертовски устал быть один, только с самим собой, его сердце болит из-за Дрима и Уилбура, из-за мягких карих глаз и проблеска гордости в зелёных. Он опускает голову, приближая слизь к себе, и крошечные ладошки поднимаются, прижимаясь ко лбу, когда Томми делает судорожный вдох. — Полагаю, — слабо говорит он, — я бы предпочёл иметь дело с Шутом, а не со Шлаттом. Потому что Шлатт...Шлатт грёбаный придурок, но Шут он жених Сапнапа, и он до сих пор чувствует вкус дымного виски, которое ему предложили за столом в шелестящих стенах Лас-Невадаса, за дверями, где Шут стоял напротив Шлатта, с маленькими крыльями за спиной, отказываясь впустить героя в его охоте за Красным Хаосом Томми - человек многих достоинств, но он не из тех, кто совершает безрассудные поступки, по крайней мере, он так не считает. Он знает, что Шут защищал его, и отчасти именно поэтому он отказывает ему в услуге, помимо собственной неприязни и дискомфорта. — Ты не сердишься? — С надеждой спрашивает Слайм. — О нет, я так чертовски зол, — фыркает Томми. — Ты дал обещание на мизинце, а потом нарушил его, — выдыхает он. — Но… я, наверное, благодарен. Томми и раньше нарушал обещания, чтобы защитить Дрима, и он, чёрт возьми, понимает это. — О. Чарли моргает, отступая назад и глядя на маленькую слизь. — Хорошо разозлился? — Думаю, можно и так сказать, — Томми бросает взгляд на всё ещё закрытую дверь. — Панз что-нибудь говорил о том, когда Шлатт приедет? — Он сказал, что примерно через три часа — пауза, нахмуренные брови. — два часа тридцать две минуты назад. — Чарли гордо кивает и да, Томми может сложить два и два, чтобы получить четыре. Панз знал, что Чарли был там, но ничего не предпринял, даже дал ему время, чтобы он отчитался, что было чертовски подозрительно. Что было нужно Наёмнику? О чём он думал? Почему- Томми делает вдох, прежде чем засунуть Чарли обратно в толстовку, и слайм охотно ползёт обратно в темноту, пока Томми тянется к двум винтам и быстро откручивает их. Не было особого смысла беспокоиться о том, почему. Томми всё равно не собирался задерживаться и ждать, пока этот чёртов Шлатт найдёт его. Он скорее рискнёт вентиляцией и тем, что, чёрт возьми, задумал Панз.

─┉┈◈◉◈┈┉─

Дело в том, что- Томми знает, что Дрим знает, где он живёт, так почему, чёрт возьми, он просто не связался с ним? Или не послал кого-нибудь, кроме Панза? В чём была причина? Наверняка Дрим как-то контактировал с Сапнапом? С чёртовым Джорджем? Единственное, о чём Томми может думать, это то, что по какой-то причине Дрим не смог этого сделать, и это заставляет его задуматься, не следили ли за его наставником, не шантажировали ли его или… Он не знает. В этой ситуации есть что-то ещё, чего Томми не знает, и он извивается внутри вентиляционного отверстия, отталкиваясь босыми ногами, потому что Панз, ублюдок, забрал его чёртовы ботинки. И носки. Как чёртов воришка. Его эскрима пропала, пояс с инструментами снят, и Томми стискивает зубы, когда сворачивает за крутой поворот, потягиваясь плечами и отталкиваясь ногами, чтобы проехать в узком месте, выдыхая с облегчением, чувствуя, как по шее стекает пот, потому что... Томми никогда не нравилось находиться в тесном пространстве, и с годами это только усиливалось, но он подавляет чувство дискомфорта, радуясь своей маске, которая фильтрует пыль вокруг него, пока он ползёт вперёд. Ясно одно, что Дрим нуждается в нем. И Томми будет проклят, если он снова подведет его.

─┉┈◈◉◈┈┉─

— Как всё прошло? — Томми останавливается, тяжело дыша в темноте вентиляционного отверстия, его лоб покрыт потом, он медленно поворачивает голову влево и смотрит вниз, в узкое пространство вентиляционной шахты, в самом конце которой едва виден свет. — Как и ожидалось. — В голосе Шлатта вспыхивает что-то тёмное, злобное и острое, как зубы. — Все герои, которые не явились, отмечены, их имена записаны. Скоро будет опубликован ежегодный рейтинг, я уверен, что мы увидим некоторые изменения. Томми поворачивается, не успев как следует обдумать это, и подходит ближе, остро ощущая, как его одежда волочится по полу, пока он осторожно продвигается вперёд, опираясь на руки и подтягиваясь на пальцах ног, пока Чарли погружается всё глубже в спасительную темноту своего капюшона. — Кто-то назвал бы это злоупотреблением властью. — По голосу Панза невозможно ничего понять, и когда Томми осторожно выглядывает в решётчатое отверстие, он видит Наёмника, который стоит, заложив руки за спину, с опущенными и расслабленными плечами. Шлатт проводит рукой по волосам, развалившись на мягком кожаном диване с бокалом тёмно-красного вина в изящной подставке из пальцев, ослабив галстук и излучая удовлетворение. На заднем плане тихо играет музыка, что-то классическое, и Шлатт взбалтывает рубиновую жидкость, прежде чем поднять бокал, запрокинув голову и сделав большой глоток. Он высовывает язык, чтобы поймать каплю в уголке рта, и широко улыбается. — Кто-то мог бы так сказать, — мягко соглашается он, и Томми прижимается ближе, не сводя глаз с мужчины, который сидит прямо там. Если бы у него были его способности- — А Красный Хаос? Он полностью защищен? — Да, — соглашается Панз, и ничто не выдаёт его ложь, а сердце Томми бешено колотится в груди. — Зачем он тебе вообще понадобился? — Панз наклоняет голову. — Он верен Дриму, не так ли? Вряд ли он тебе поможет. — Именно поэтому Шлатт бросает на стол один модный ботинок, затем другой, потягиваясь с довольным видом. — Теперь, когда Красного Хаоса нет, Дриму не к кому обратиться, он весь мой. — Его губы кривятся, обнажая зубы, и Томми вздрагивает от самой мысли. — Дрим не привязывается, но любой, у кого есть глаза, видит, что Красный Хаос его слабость, как бы он ни притворялся. Ему не всё равно. — Значит, ты собираешься использовать его для шантажа, — замечает Панз, и Томми опускает голову, встречаясь взглядом с голубыми глазами, которые на мгновение предостерегающе устремляются на него, прежде чем Наёмник снова сосредотачивается на Шлатте. — Деньги, конечно, переведены на твой счёт, — говорит Шлатт, не дожидаясь ответа, и Томми впивается ногтями в ладони. — Ты дорого обходишься. — И ты получаешь результаты, — хмыкает Панз, поворачивая запястье, чтобы прижать большой палец к маленькому экрану своих часов, и ненадолго изучает его, прежде чем поднять взгляд. — Конечно, Сирену будет сложнее найти… — Но ты можешь это сделать, — перебивает Шлатт, поднимая голову и глядя на Наёмника. Впадины на его загнутых рогах на мгновение вспыхивают, предупреждая. И- — "Сирена", — думает Томми, горько кривя губы, конечно, всё сводится к этому ублюдку. — Конечно, — легко соглашается Панз. — С гибридами-мобами, конечно, всегда сложнее. Мои способности с ними немного… непредсказуемы. — Он переступает с ноги на ногу. — Признаюсь, я никогда раньше не пробовал их на гибриде-призраке. — Шлатт усмехается. — Мне всё равно, как ты это делаешь, меня волнуют только результаты. Панц долго молчит, изучая героя номер два, который запрокидывает голову, чтобы выпить ещё вина, и его кадык дёргается, пока бокал не пустеет. Когда Панз опускает бокал, он подходит ближе и хватает бутылку со стола под пристальным взглядом гибрида барана, который внимательно наблюдает за ним. — Когда я столкнулся с ним, Красный Хаос, похоже, мало что знал, — Панз обходит стол, наклоняется, чтобы налить, а Шлатт протягивает ему пустой стакан, не сводя с него глаз. — Я не удивлён. — Шлатт отмахивается от Наёмника, и Панз крутит в руках бутылку, поднимая её, чтобы сделать глоток, прежде чем поставить обратно на стол. Томми видит, как расслабляются плечи Шлатта, прежде чем герой поднимает свой бокал и жадно глотает вино. — Он всегда был псом, готовым беспрекословно выполнять любой приказ Дрима, — говорит Шлатт с горечью, от которой Томми кривит губы. — Дрим не сказал бы ему больше, чем необходимо. — "Потому что Дрим стоит десяти таких, как ты", — злобно думает он, мрачно глядя на мужчину с дурацкой бородкой и закрученными рогами. Такой, как ты, никогда не дождётся моей преданности. — В любом случае, это уже не имеет значения. — Самодовольство и жестокость в блеске его тёмных глаз. — Я держу Дрима на коротком поводке, Красный Хаос связан и заперт, и скоро Сирена встанет передо мной на колени. — А что насчёт Кровавого Бога и Ангела Смерти? — с лёгким любопытством спрашивает Панз. — Не думаю, что они будут этому рады. — Они не будут проблемой слишком долго, — говорит Шлатт, пренебрежительно махнув рукой, и Томми чувствует, как по спине пробегает холодок, потому что что- — Синдикату слишком долго позволяли править, как вредителям, загрязняющим улицы Л’Манбурга. Дрим слишком долго был слишком снисходителен к ним, но я не буду. — Шлатт резко ставит стакан на стол и наклоняется вперёд, чтобы посмотреть на Панза, который не двигается. — Тебе стоит присоединиться ко мне, как следует. Я хорошо тебе заплачу. — Заманчивое предложение, — признаёт Панз, склонив голову. — Но я предпочитаю держаться в стороне. Шлатт насмешливо фыркает. — Ты всегда был наёмником, никому не присягал на верность, играл на обеих сторонах. Адорожденные все одинаковы. — Возможно, — говорит Панз, и у Томми по спине бегут мурашки, он опускает голову, потому что, чёрт возьми, не понимает. — Думаю, мне пора уходить. — Панз делает шаг назад и поворачивается. — Не так быстро, — Шлатт выпрямляется во весь рост, поправляя галстук и приглаживая волосы, пока Томми отступает в темноту вентиляционного отверстия, наблюдая за почти незаметным напряжением, которое появляется на плечах Панза. — Сначала отведи меня к Красному Хаосу. — И да, эта ухмылка на лице Шлатта не сулит ничего хорошего. — Я хочу увидеть этого ублюдка своими глазами. — Как пожелаете, — говорит Панз, и Томми продолжает наблюдать за ними, едва осмеливаясь дышать, пока Шлатт ровными шагами следует за Наёмником.

─┉┈◈◉◈┈┉─

— Красный? — Нам нужно убраться отсюда к чёртовой матери. — Томми с трудом сглатывает, поворачиваясь и резко подаваясь вперёд, напрягая плечи в тесном пространстве, его грудь тяжело вздымается. — Прямо сейчас, чёрт возьми…

─┉┈◈◉◈┈┉─

Дело в том, что- Вентиляционные отверстия узкие, и даже если Томми долговязый, он всё равно с трудом пробирается вперёд, распластав ладони, извиваясь от нетерпения и спешки, тяжело дыша в маске, потому что Шлатт кто угодно, но не идиот. — Я знаю, что ты там! — голос Шлатта эхом разносится вокруг, пока он неуклюже огибает угол, расставив руки, чтобы не упасть, когда он спускается, а под ним — пугающая темнота, и чёрт возьми, если он сейчас застрянет… — Не будь дураком, Красный Хаос! Выходи и встреться со мной как мужчина! — "Заткнись", — думает Томми, испытывая одновременно гнев и разочарование. Его ладони скользят по стенам, прежде чем он напрягает мышцы, дрожа и хватая ртом воздух. Пот капает со лба и стекает вниз, вниз, вниз… — Тебе от меня не спрятаться! — Голос Шлатта отскакивает от стен, эхом разносится по комнате, и невозможно понять, откуда именно он доносится. Томми зажмуривается, поворачивается и, содрогнувшись, вытирает лоб о плечо, прежде чем соскользнуть вниз, слишком быстро, рывками. — Красный? — тихо шепчет Слайм. — Он нас найдёт? — Наверное, — шипит Томми от напряжения, которое он не хочет признавать. — Ты сказал, что Шут уже в пути, верно? — Да я сказал, что он был в пути, — нервно говорит Чарли, крепко цепляясь за него и… Тьма в вентиляционных отверстиях рассеивается, и Томми не думает, он просто скользит вниз, крепко держась руками и ногами, чувствуя, как жар обжигает его спину, напрягаясь, поворачиваясь в первый возможный поворот, отталкиваясь ногами от стены, чтобы попасть внутрь, и… Он прикусывает щеку изнутри, чтобы заглушить крик, и отдергивает ногу с пути стекающей на неё лавы. Кожа шипит, горит, в воздухе стоит запах жарящейся плоти, он вцепляется в металл, выгибается, сворачиваясь в клубок, насколько это возможно в тесном пространстве, и… Раздаётся шум, влажный от тепла, и Томми вздрагивает, по его спине пробегает горячая боль, когда он медленно поворачивает голову, чтобы посмотреть на свою пятку, и видит зелёное- — Бежим! — приказывает Слайм, наваливаясь на рану и крепко обнимая её, пока Томми делает один резкий вдох за другим, широко раскрыв глаза, а на то место, где он только что был, капает всё больше и больше лавы. — Красный, Красный, нам нужно бежать! — Томми разворачивается и проталкивается глубже в вентиляционные отверстия, чувствуя, как теплая кровь стекает по подошве его ноги, когда он заставляет ее двигаться, и... Он шипит сквозь зубы, хватаясь руками за поворот, чтобы с силой потянуть его вперёд, выгнув спину, и... Он чувствует себя грёбаной мышью в ловушке, отчаянно пытаясь вырваться вперёд, пока вокруг него разносится смех Шлатта. — Выходи, выходи, где бы ты ни был, — насмехается Шлатт, словно шепчет, преследует, воздух слишком тёплый. — Не хочешь, чтобы ты сварился там заживо, Красный? — "Да пошёл ты", — думает Томми, чувствуя, как по спине пробегает дрожь, а лоб покрывается потом. — Нам нужно выбраться, — он задыхается, скользя вниз по склону. — Я, чёрт возьми, не могу дышать. Слайм издаёт низкий тревожный звук у него за спиной, и Томми шипит, стиснув зубы, и делает один резкий вдох за другим, глаза слезятся от поднимающегося вокруг жара, металл жжёт его босые ноги и руки, и… Шлатт должен быть где-то рядом, понимает он, но не может позволить себе оставаться внутри стен и, увидев металлическую решётку в самом конце вентиляционной шахты, ныряет в неё ногами вперёд, неуклюже протискиваясь вниз, и… Его босые ноги ударяются о решетку, и он сглатывает. — Чарли, тебе нужно слезть с меня, — выдавливает он сквозь зубы, переворачиваясь на спину и выгибая плечи, чтобы закрепиться на месте, упираясь ладонями в потолок вентиляционной шахты. — Но... — Делай что говорю!, — рычит Томми, и раздаётся скрип, когда маленькие лапки ударяются о металл, а слизь отделяется от пятки его ноги. Томми отводит обе ноги назад, делает вдох, а затем резко выбрасывает их вперёд. Боль пронзает его, но Томми не обращает на неё внимания, повторяя это снова и снова, металл громко дребезжит, что-то влажное разбрызгивается по металлу, когда он прилагает всё больше и больше усилий, отчаяние пожирает его, он чувствует, как его плечи теплеют, пот делает кожу скользкой, металл маски нагревается на коже и… Он слышит, как что-то шипит над ним, влажное и булькающее, когда металл складывается и... Правый угол металлической решётки отваливается, и Томми в последний раз ударяет по ней ногами, прежде чем сильно оттолкнуться, проскользить и зацепиться коленями за вентиляционное отверстие. Он упирается пятками в стену и с трудом выбирается наружу за несколько секунд до того, как потолок над ним обрушивается бурлящей стеной лавы, сгибаясь и плавя металл на своём пути. Томми тяжело падает на пол, задыхаясь под маской. Он поднимается на ноги, спотыкается, когда боль в ноге напоминает о себе, и ругается, когда натыкается на комод и… Он замирает, обхватив себя рукой за грудь, и медленно оглядывает комнату, дрожа от холода, который ползёт вверх по его позвоночнику, несмотря на жару. Во рту и в горле пересохло, по венам разливается оцепенение и ужас. Он медленно входит в комнату, оставляя кровавый след на ковре, и его взгляд скользит по детской кроватке, по пчёлкам, весело порхающим над ней, по книгам, оставленным пылиться, по открытому и брошенному альбомчику для рисования, на котором грубыми и неровными чёрными линиями зачёркнуты цвета и формы. На столе валяются домашние задания, смутно знакомые вещи, по которым он скользит пальцами, хмурясь и изучая сложные уравнения, прежде чем потянуться и открыть первый ящик и… Ещё рисунки, все они зачёркнуты, смяты, на некоторых остались лишь размазанными следы от ластика, агрессивно проведённого по поверхности, и у него неприятно зудит шея, когда он проводит по ним большим пальцем, замечая влажные пятна сверху. Он медленно отступает назад, бумаги выскальзывают у него из рук. Комната похожа на гробницу, идеально сохранившуюся под слоем пыли. В углу валяется разбитая бутылка, на белом ковре пятно от вмятины на стене, а сердце громко стучит в груди, когда он делает вдох через рот. Выпускает это наружу. Это детская комната. Осознание наваливается тяжёлым грузом, его плечи напрягаются, он стоит, прижимаясь пятками к ковру, который становится красным, тёплым и влажным, а боль отдаётся тупой пульсацией в висках, скрываясь за адреналином, который всё ещё бурлит в его сердце, когда он смотрит в сторону окон. Темно, зимой всегда темно, но он довольно легко узнаёт местность, может составить представление о происходящем. Он находится в многоквартирном доме Шлатта, все этажи которого принадлежат герою номер два. Элегантное чёрное здание резко контрастирует с белой спиралевидной Башней героя. Снаружи оно настолько пустое, что отражает окружающий его город. Из окон можно смотреть наружу, но не внутрь. Он хмурит брови, переводя взгляд с пола на потолок, на комод, изучает ковёр, осторожно переступая с ноги на ногу, на мгновение задерживает взгляд на двери, которая маячит перед ним, теперь тихо, он не слышит Шлатта, но это не значит, что всё в порядке. Ему следовало бы уйти, но- — Красный? — Мне нужно… нам нужно найти улики. Томми облизывает губы, запуская руку в капюшон толстовки, нащупывает и вытаскивает слизня, который охотно идёт за ним, широко раскрыв глаза за стёклами очков. Толстовка спереди обгорела до черноты, одного красного сердечка не хватает. — Это похоже на то приключение, которое я обещал, да? — тихо говорит он. — Нам просто… нам нужно вести себя тихо и работать быстро. Глаза Слайма широко раскрываются, а затем впервые загораются. — Я стану детективом? — Да! Да, просто да. — Томми опускается на колени. — Посмотри, не найдёшь ли ты что-нибудь в ковре, я не знаю, может, они где-то прорезали дыру, что-то спрятали. Нам нужно что-нибудь, что могло бы рассказать о том, кто здесь останавливался. Имя, письмо, что-нибудь, что угодно. Слайм серьёзно кивает, уже поворачиваясь, чтобы оглядеть мебель, которая возвышается вокруг него, и немного неуклюже соскальзывает с руки Томми, оставляя после себя зелёную липкую слизь, которую Томми вытирает о джинсы, едва заметно поморщившись. Он смотрит, как слайм ползёт по неровному полу, а затем нерешительно смотрит на свою пятку, морщась, когда осторожно подцепляет двумя пальцами край штанов и подтягивает их. Нижняя часть его ноги приняла на себя основной удар жара, толстая подошва на пятке обгорела до кожи, кожа на тыльной стороне стопы свернулась, превратившись в кровавое месиво с прилипшими к нему чёрными песчинками и шерстью от свитера Чарли. В тёмно-красной жидкости, которая блестела в свете из окна, пульсировала и сочилась кровь, виднелась кость. Он опускается на задницу, задыхаясь от головокружения, с силой втягивая воздух в лёгкие и устало вытирая лоб, на котором всё ещё блестели капли пота. — Чёрт, — выдыхает он, и что-то истеричное клокочет в его груди, пока он сидит на полу детской комнаты, которой не место в башне Шлатта. По ковру катится рулон бинтов, он поднимает взгляд и видит, что Слизняк неуверенно улыбается. — Я нашёл его вон там. — Он указывает на пол под кроватью, и Томми косится на полуоткрытую коробку, крышка которой лежит на боку, где её сдвинул Слайм. Бинты не должны были находиться в детской комнате. По крайней мере, не в тёмном ящике под кроватью в пыльной старой коробке. — Конечно, — фыркает он, хватаясь за неё. — Спасибо, — запоздало добавляет он. Слайм оживляется и улыбается ему, прежде чем исчезнуть в темноте под кроватью, а Томми сосредотачивается на своей пятке. Он мало что может с этим поделать, кроме как перевязать ногу и надеяться на лучшее. Лава расплавилась и впиталась в его кожу, и только чистая случайность и быстрая реакция Чарли спасли его от того, чтобы она полностью поглотила его ногу. Он видел, какой ущерб может нанести Шлатт, сам испытал это на себе с помощью того чёртова хлыста, который позволял Шлатту направлять через него свои силы, но это неприятная реальность: у него нет шансов против Шлатта в таком состоянии. Его руки оставляют кровавые отпечатки на повязке там, где металл обжёг кончики пальцев и ладони, но Томми едва бросает на них взгляд, закрывая глаза и шипя, когда туго заматывает повязку вокруг пятки и задней части стопы, дрожа и закусывая щеку изнутри, чтобы не издать ни звука, когда он заставляет себя затянуть повязку потуже и неуклюже завязывает её сверху. — Позволь мне… — его голос срывается, и он откашливается, моргая, чтобы смахнуть выступившие на глазах слёзы, и прочищает горло, проведя по нему грубой тканью рукава. — Дай мне знать, если увидишь какие-нибудь ботинки, — выдавливает он из себя, отталкиваясь от пола, балансируя на цыпочках, хромая к прикроватному столику и открывая верхний ящик, тупо глядя на лежащий внутри плюшевый барашек, прежде чем медленно задвинуть его обратно. Правильно. Он с тревогой смотрит на дверь, тишина вызывает у него неприятное чувство, металл всё ещё деформирован и скручен внутри вентиляционного отверстия, из которого он едва выбрался. Скорее всего, Шлатт отвёл его на один из верхних этажей, запер там, а его побег через вентиляционные отверстия привёл его на личные этажи этого человека, где его не ждали, но это был лишь вопрос времени, особенно если Панз был… Он морщится, вытаскивая ещё один ящик, наклоняется, чтобы просмотреть содержимое, нетерпеливо отодвигает в сторону ручки и смятые рисунки, скользит пальцами по бокам и крышке, проверяя, нет ли чего-нибудь спрятанного. — Я нашёл ботинки! — приглушённый, торжествующий голос Слайма, за которым следует писк, и Томми вскидывает голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как зелёная слизь плюхается на пол с полки внутри большого встроенного комода с зеркальными дверцами. Он проверяет последний ящик, прежде чем захлопнуть его, и, хромая, подходит к Слайму, который осторожно поднимается с пола, надув губы. Томми наклоняется туда, где он стоял, и хватает ботинки, которые находит сзади, наполовину спрятанные под полами пиджаков и дорогих жёстких костюмов, и его губы кривятся в ухмылке. Они явно слишком малы, но Томми приходилось работать и в худших условиях. Он наклонился и сильно потянул за шнурок, чтобы ослабить его, а затем согнулся, убедившись, что его лицо скрыто, осторожно снял маску и поднёс ботинок ко рту. Его зубы впиваются в кожу, слишком острые и не совсем человеческие, разрывая её, рот кривится от горького вкуса, и он предпочитает не думать о том, где они были, пока работает, быстро справляясь с задачей и выплёвывая клок в сторону. Он откидывается назад, хватает носки, которые заметил, и осторожно надевает их, прежде чем засунуть ногу в ботинок, шипя от боли в пятке, когда она занимает своё место, и чувствуя, как она пульсирует, когда он зажмуривается и судорожно вздыхает. Он сильно дёргает за нитку, немного неуклюже выставив вперёд пальцы ног, но это лучше, чем ничего. Он делает то же самое с другим ботинком, с облегчением надевает маску и бросает взгляд через комнату на дверь. Его уши напрягаются, и... — Я кое-что нашёл! — восклицает Чарли, слишком громко, пытаясь удержать край ковра маленькими ручками, и Томми не думает. Он ныряет за сламом, в последний раз дёргая за ковёр, впиваясь ногтями в дерево и вслепую хватаясь за глубину, сжимая в пальцах бумагу, которую он, не теряя времени, засовывает в карман, услышав знакомые шаги в дорогих ботинках. Он хватает Слайма и засовывает его в капюшон, перелезает через кровать и тянется к лампе на столе. Окно с громким стуком бьётся о металлический угол, встроенный в почти все виды стекла, и осколки сыплются на улицу, а испуганный прохожий кричит, когда дверь распахивается. Он замирает, поставив одну ногу на подоконник, поворачивает голову и встречается взглядом с тёмными яростными глазами, в которых горит его собственный огонь. Его губы кривятся под маской, а кнут разматывается в руке героя, сжимающей рукоять до побеления костяшек. — Я бы остался и поболтал, — выпаливает Томми, пока Слайм зарывается поглубже в его капюшон. — Но ты же знаешь, как это бывает: нужно видеть людей, работать, работа героя никогда не заканчивается. — Ты забываешься, Красный Хаос. — В глазах гибрида-барана тлеет ярость, а на лице играет слишком резкая улыбка. — Ты больше не герой. — Он подходит ближе, и пальцы Томми сжимаются в кулаки, когда Шлатт выпрямляется во весь рост, и свет из окна отбрасывает его тень. — Дрим выгнал тебя, но ты цепляешься за поводок и ошейник, которые носил ради него, как будто это единственный известный тебе способ жить. — Ты всегда был настоящим ублюдком, — рычит Томми, не обращая внимания на то, как слизь цепляется за его воротник, и скалит зубы под маской, а холодный ветер обдувает его. — Что, чёрт возьми, ты задумал, Шлатт? Что, на хрен, тебе нужно от Сирены и Дрима? — Любопытно? — Шлатт наклоняет голову, его губы насмешливо изгибаются. — Ты там не в безопасности, Красный. Я оказал тебе услугу, приведя тебя сюда, и ты будешь дураком, если уйдешь сейчас. — Еще шаг. — Твое имя у всех на устах, и за тобой будут охотиться, как за шавкой, которой ты и являешься. — К нему протягивается рука ладонью вверх. — Если ты останешься здесь, ты будешь в безопасности, рядом со мной, где тебе и предназначено быть. — Да, я так не думаю, — усмехается Томми, пока лава лижет раскалённые рога героя номер два. — Я лучше умру, чем буду следовать за кем-то вроде тебя — Жаль. — Шлатт опускает руку. — Но, полагаю, это можно устроить. Глаза Томми вспыхивают, когда хлыст разматывается, тёмный и извивающийся, словно раскалённая лава, но он уже движется, вышагивая в разреженный воздух и поворачиваясь, хватаясь руками за край, чтобы пошатнуться и упасть, пальцы скользят, прежде чем он падает и с силой врезается в изогнутые рога, возвышающиеся над входом в башню. Он хрипит, задыхаясь, в ушах у него звенит от отвратительного треска ломающихся костей, пока он пытается подняться на дрожащих ногах, дрожа и хватая ртом воздух. Рука болезненно тянется к груди, и он смотрит вверх, где над ним нависает Шлатт, глядя на него сверху вниз. — Я слышал, что Страж охотится за тобой! — голос Шлатта разносится в ночи, пока Томми смотрит вниз, морщась от вида пропасти, и осторожно переступает через край. — Ты умрёшь не дожив эту неделю! — "Что ж, посмотрим", — думает Томми, стиснув зубы и позволяя себе упасть.