Часть 35

Люди не падают изящно. Широко раскрыв глаза, рука скользит по краю, за который он пытается ухватиться, мокрая от крови, когда Томми бросается вперёд, едва не падая, когда он теряет хватку, с глазами, влажными от слёз, в которых мелькает что-то вроде удивления, прежде чем оно исчезает. К тому времени, как он заставил себя двигаться вперёд, молясь о том, чтобы он случайно не зацепился за что-нибудь и каким-то чудом спасся, он уже врезался в тротуар внизу, и крики раздавались где-то далеко. Кровавое пятно, в считаные секунды, и стало больше, Томми с трудом вдохнул, прислонившись плечом к разрушенной стене рядом с собой. Разделиться. Встать. Продолжать двигаться. Жизнь беспорядочна, и Томми это знает. Он видел жестокость, на которую способны люди, видел страдания и отчаяние, жестокость, а затем и свою собственную ненависть, которая горит в нём, когда силы Дрима струятся по его венам, окутывая его светящимися красными вихрями энергии. Чувствовал, как под его кулаком лопается кожа и ломаются кости, а адреналин и эмоции смешиваются и подавляют друг друга. Мы не убиваем. Девочка, всхлипывая, прижимается к его плечу, и слёзы пачкают ткань, когда её отца уводят в наручниках из детской спальни, окрашенной в красный цвет жестокостью. Она спряталась в шкафу, в который её затолкала старшая сестра, и отчаянно прижималась к меху любимого розового кролика, которого теперь сжимала в кулаке так сильно, что костяшки побелели. Он прибыл первым. Мы не убиваем. Ему только что исполнилось шестнадцать. — Синдикат не причиняет вреда детям. — Он свернулся калачиком, отвернувшись от Дрима, и смотрит в окно, на яркий город снаружи, на неоновые вывески и знакомую граффити-улыбку над рекламой кока-колы. — Я просмотрел все отчёты и… они никогда не охотятся на детей. Он слышит шорох одеял, когда Дрим заворачивается на другой бок. — Томми... — Они едва попали в новости, — прерывает его Томми, еще сильнее сворачиваясь калачиком. — Я проверил, и это было просто… небольшое упоминание на 19-й странице, а тем временем… Шут был на первых полосах из-за этого дурацкого чертова шоу в Лас-Невадесе. Мир — жестокое место, и Томми не любит его, даже несмотря на то, что он поклялся ему в верности. Он оборачивается, встречаясь в темноте взглядом со своим наставником. — Достаточно ли мы делаем, Дрим? Зелёный, такой же яркий, как только что распустившиеся весенние листья, свет падает на шрам на лице его наставника, когда тот улыбается. — Я не знаю.

─┉┈◈◉◈┈┉─

Томми думает о Страже. Он думает о- Ощущение, как трезубец разрывает кожу, плоть, мышцы, вкус крови во рту, когда он задыхается от кашля, лёжа на холодном мокром тротуаре, ему четырнадцать, и смотрит на пустой визор злодея, который шагает к нему, шурша золотыми доспехами. Он приподнимает толстовку, проводя пальцами по зажившим шрамам прямо под грудной клеткой, расположенным на равном расстоянии друг от друга, как и на спине. Его ладонь останавливается посередине, тёплая, в отличие от левой, и болезненно контрастирует с холодной липкой кожей. Имя Сэм кажется таким невероятно скучным и обычным для человека, который стал причиной его страданий.

─┉┈◈◉◈┈┉─

Томми с силой ударяется спиной о пол, воздух со свистом вырывается из его лёгких, когда он переворачивается, пытаясь увернуться от тупого предмета, который падает рядом с ним. Он отталкивается растопыренными пальцами, чтобы резко выпрямиться, повернувшись на пятке и согнув спину, когда топор пролетает над его носом. — Ублюдок, — ворчит он, наклоняя ладони над головой и отпрыгивая назад, чтобы приземлиться, сделав несколько быстрых шагов босыми ногами, прежде чем остановиться, согнув колени и опустив плечи с низким рычанием в горле, глядя на злодея. Техно кладёт тупой тренировочный топор на плечо, наклоняет голову и кривит губы в насмешливой ухмылке. — Ты быстрый, — это признание от мужчины, но оно отдает горечью, и Томми щёлкает зубами, подавляя рвущийся из груди рык, пренебрежительно взмахивая хвостом и поворачивая голову. Он сгибает пальцы правой руки, борясь с адреналином и чем-то ещё, диким порывом, от которого у него сводит зубы, и он с раздражённым фырканьем сжимает их. — Да, но мне нужно нечто большее, чем скорость, — выдавливает он из себя, и его голос странно хрипит, когда он смотрит на Злодея из тени своего капюшона. — Тебе нужно перестать слишком много думать о том, что ты делаешь, — говорит ему Техно. — Инстинкты есть. Всё, что тебе нужно, это довериться им, научиться использовать их, а не позволять им сдерживать тебя. — Если это причина, по которой ты вытащил меня из моей грёбаной постели в этот нечестивый час… Техно делает выпад в его сторону, движение быстрое, но заметное, и Томми отпрыгивает в сторону, тихо рыча. — Даже если мы найдём силу, которая будет хорошо сочетаться с тобой, — Техно взмахивает топором, с изяществом и лёгкостью танцора, вынуждая его пригнуться, и что-то отчаянное вспыхивает внутри него в ответ. — Ты всё равно будешь работать с чем-то незнакомым, когда у тебя уже будет что-то, чему ты сможешь научиться. А потом, словно переключатель, с Техно появляется внезапная агрессия, когда он приближается к злодею, и хвост злодея взмахивает позади него, отчего у злодея встают дыбом шерсть и... Томми издаёт предупреждающий рык, и злодей замирает, опустив голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Его грудь вздымается, нос раздувается, шерсть на шее встаёт дыбом, хвост резко дёргается и напрягается от грызущего желания насилия, которое течёт по его венам, глаза плотно смыкаются от неясного выражения в этих красных глазах. — Прекрати, чёрт возьми, смотреть на меня, — выдыхает он, впиваясь ногтями в бока, как когтями, и стискивая зубы от напряжения. — Ты всё делаешь не так. — В ответ на эти слова внутри него что-то вспыхнуло, когда злодей шагнул ближе, и он напрягся, остро ощущая шорох тяжёлого плаща мужчины. — Ты не можешь постоянно подавлять инстинкты. — Ещё один шаг. — Ты должен работать с ними, иначе они возьмут над тобой верх. — Ты не можешь указывать мне, что делать! — рычит Томми, открывая глаза и отступая назад вместо того, чтобы броситься вперёд, как ему того хочется. Пол кажется таким холодным по сравнению с жаром, который кипит внутри него, когда сердце тяжело колотится. — Остановись- — Ты чувствуешь вызов? — голос Техно мрачный, тяжелый, в нем проскальзывает что-то, от чего он отшатывается с отчаянно сдерживаемым скулежом. — Мои инстинкты не знают, что с тобой делать, — рычит злодей, сверкая золотыми клыками, которые намного больше его жалких маленьких клыков, от которых болит во рту. — Ты посмел попробовать мою кровь. — Еще шаг. — Теперь ты на моей территории, Тесей, и я думаю, что нам пора выяснить, как именно ты вписываешься в происходящее. Томми чувствует что он тяжело дышит, пятка всё ещё поднята, шаг не закончен, он застыл на месте, балансируя на грани с дрожью, которая пронизывает его насквозь. — В твоих глазах появляется красный отблеск, — проницательно замечает злодей с довольным видом. — Ты больше не человек и никогда им не будешь, с хвостом, клыками и всем остальным. Если ты притворяешься, что это не так, ты глупец. Шаг. Вдох. Томми двигается прежде, чем осознаёт своё желание. Дикая злоба, которая переполняет его, заглушает рациональность, и он с рычанием набрасывается на старшего. Это грязно. Он чувствует кровь под ногтями, чувствует ладонь, которая перехватывает его руку и не даёт снять маску. Слова отдаляются и теряются, даже когда его с силой швыряют на землю, даже когда он извивается, царапается и крутится, чувствуя, что его прижали к земле. Насилие и отчаянное биение сердца сплетаются в клубок, который он не может распутать. Он выгибает спину, ногти на его босых ногах впиваются в ткань, неловко подогнутая нога отбрасывается в сторону, над ним раздается низкий тяжёлый шум, отдающий предупреждением-спокойствием-предупреждением, но он не может- Колено врезается ему в грудную клетку, он тяжело дышит, хватая ртом воздух, мышцы его живота напрягаются и… Он рычит в ответ, издавая низкий рокочущий звук, наполненный яростью-ненавистью-страхом, тяжёлый и густой, разрывающий его голосовые связки и стекающий по горлу. Фырканье, ладонь, упирающаяся в его голову, с силой прижимает её к деревянной стене, и он видит только... Он вздрагивает от шока, когда зубы безжалостно разрывают кожу на его обнажённой шее, погружаясь достаточно глубоко, чтобы наткнуться на кость, а большие клыки вонзаются в горло. Хриплое дыхание вырывается из его горла, он застыл там, где лежит, неподвижный, как кролик, быстро моргая глазами, а по его толстовке и по полу растекается тёплая кровь. За этим следует странная рациональность, ясность, сопровождаемая резким прерывистым дыханием. Зубы медленно разжимаются, вытаскиваясь из его кожи с влажным звуком, от которого он вздрагивает. — Что ж, это сработало, — голос Техно звучит мрачно и насмешливо, он поднимает руку, чтобы небрежно вытереть кровь, стекающую по подбородку, а Томми оцепенело поворачивает голову, чтобы встретиться взглядом с красными глазами мужчины, ярко светящимися в прорезях розовой маски. — Без обид. — Что за чёрт- — Томми хлопает ладонью по своей шее, перекрывая кровоток. — Ты укусил меня- — Ты не единственный, у кого есть зубы, — говорит Техно, пожимая плечами. — И это сработало, не так ли? Томми пристально смотрит на него. — Ты… — из него вырывается отчаянный смешок, и он откидывает голову назад с глухим стуком. — Отлично, чёрт возьми, ты доказал свою точку зрения. — Что за точка зрения? — спросил он. — Не будь придурком, — ворчит Томми, морщась, когда он медленно откатывается в сторону и садится, кровь капает между его пальцами. — Мне нужно довериться своим инстинктам, бла-бла-бла, я понял. — Ты не понимаешь, — хмыкает Техно, и Томми бросает на него недоверчивый взгляд, убирая руку жестом «что это тогда». — Инстинкты гибрида-моба отличаются от инстинктов других гибридов, — фыркает мужчина. — Ты поймёшь, но не сейчас. — Пауза. — Тебе стоит надавить на это место, пока ты не отключился. Томми фыркает, но дёргает за капюшон, чтобы собрать ткань в складки и натянуть её. — Если ты собираешься быть хоть сколько-нибудь полезным через неделю, тебе нужно взять под контроль свои инстинкты, — говорит ему Техно, и у него по спине бегут мурашки. — Прямо сейчас ты выдаёшь каждую свою мысль хвостом и отталкиваешь вещи вместо того, чтобы работать с ними. Это превращает тебя в бомбу замедленного действия. — Если бы я знал, что записываюсь на приём к личному психотерапевту, я бы отказался, — ворчит Томми. Злодей издаёт низкий рокот, странно успокаивающий, и Томми дёргает ушами, когда мужчина выпрямляется с лёгкой грациозной элегантностью и отходит в сторону тренировочного зала. Томми провожает его взглядом по деревянному полу, задерживаясь на широких плечах и чувствуя зуд в челюсти. Он фокусирует взгляд на своих босых ступнях, наклоняется вперёд и тычет пальцем в один из средних пальцев, который искривился и явно сломан, как он понимает, пошевелив пальцами. Под ним кончик его пятки розовый, с зажившей кожей, как будто кто-то наложил на неё пластырь. Он устало вздыхает под маской, сидя на полу с разорванной шеей, и кровь ещё больше пачкает его и без того испорченную толстовку. — После этого ты мне купишь новую одежду, — говорит Томми, подтягивая ноги и пряча их из виду. — В следующий раз, когда пойду за продуктами, обязательно куплю ткань и пальчиковые краски, — сухо говорит Техно. Томми сглатывает, застыв, когда бутылка с водой катится по земле и останавливается, прижимаясь холодным боком к его бедру. И- Он слишком хорошо помнит, как много раз Дрим делал то же самое, и в конце тренировки по его боку стекала вода. Он тянется за ним, прижимая его нижней частью к сгибу колена, и… Крышка уже была снята, так что её легко открыть одной рукой, и он не может понять, что за чувство возникает у него внутри, когда он отбрасывает её в сторону и снимает маску, задерживая дыхание на мгновение, прежде чем опустить её и закрыть глаза, наслаждаясь ощущением прохлады. Он делает глоток, прежде чем зажать маску и издать довольный стон, который эхом отдаётся в металле. Он сопротивляется желанию откинуться назад и растянуться на полу, потому что адреналин медленно угасает, и он слишком остро ощущает боль и наливающиеся синяки на теле. Но под всем этим скрывается странное чувство удовлетворения, которое упорно держится рядом с облегчением, а хвост слегка подрагивает, ударяясь о землю. — Итак, чем инстинкты пиглинов отличаются от, скажем, птичьих? — спрашивает Томми, глядя на аптечку, с которой Техно подходит к нему, и чувствуя, как внутри него нарастает тревога. — Это отличается от того, как мы различаем гибридов-мобов, гибридов и людей. — Злодей наклоняется к нему. — Что ты знаешь о гибридной природе? — От гибрида к гибриду всё по-разному, — говорит Томми, немного подумав. — Ты можешь быть птицей, но разные гибридные птицы по-разному влияют на поведение, так что не так просто всё это уложить в одну коробку. — Хорошая отправная точка, — ворчит Злодей, и от его одобрения сердце Злодея сжимается, когда он открывает аптечку. — Сними рубашку. Томми вцепился пальцами в подол. — Гибриды мобов? — переспрашивает он с надрывом в голосе, который не может скрыть. Техно делает паузу, красные глаза внимательно изучают его. — Рубашка, — медленно произносит злодей. — Я расскажу тебе о ней, пока буду вправлять тебе плечо, прежде чем ты отключишься. Томми предпочел бы этого не делать, но он понимает, что глупо откладывать это, и его пальцы сжимаются в кулаки, впиваясь в ткань. Он неохотно стягивает её через голову, натягивая шапку, чтобы убедиться, что волосы полностью закрыты, а затем роняет её на землю, прижимая плечом, и съёживается. По крайней мере, ожерелье из перьев надёжно спрятано под его матрасом. Как только Техно произнёс слово «тренировка», он решил не рисковать и, полусонный, побрёл переодеваться. Техно делает паузу, и Томми видит в его глазах что-то, чего не понимает, и смотрит в ответ, бросая вызов. Его тело в ужасном состоянии, и он это знает. На нём уродливые отметины: три следа от трезубца Стража, скрученный кнут Шлатта, спускающийся по руке длинным розовым блестящим шрамом от ожога, отпечаток ладони Сапнапа на бедре, выделяющийся даже среди множества других шрамов на его коже. Он всегда был долговязым, вытянутым, всё ещё привыкал к росту, который резко увеличился в подростковом возрасте, и две недели со Стражем, когда силы Понка вытягивали из него все запасы питательных веществ, которые он получал с насильно введённым в него картофельным пюре, привели к тому, что кожа плотно прилегала к мышцам, которые он с трудом нарастил. Розовая рука — это просто ещё один шрам, его собственная бледная кожа, покрытая рубцами от лезвия топора, потемневшие ногти. Это история насилия, глубокая, и ее невозможно игнорировать. Это похоже на слабость. — Повернись, — наконец говорит злодей, и Томми сжимает челюсти, но опускает ладони на землю и поворачивается, сложив руки на груди и ссутулившись перед братом Уилбура. Доверие. То, чего у него нет и чего он не хочет давать, обнажая гротескное пространство шрамов там, где прорвались крылья, белые и толстые, как паутина, в насмешливом отголоске того, что было так близко к тому, чтобы стать его. Томми предпочитает не думать о своей спине. Он предпочитает не думать о многих вещах. — Гибриды мобов отличаются в том смысле, что у пиглинов было сообщество и язык, они не были просто зверями, как бы людям ни хотелось их такими представить. — Позади него что-то зашуршало. — У них были сообщества, торговые станции с людьми, которые спускались в Нижний мир, язык, и сохранились записи песен, несмотря на время. Это не делает нас лучше или хуже других гибридов, но делает нас другими. Он шипит, когда к его шее прижимают пропитанную дезинфицирующим средством ткань, и бормочет ругательства себе под нос, пока Техно вытирает кровь, надавливая сильно, но не жестоко. — Инстинкты это часть нас, то, с чем мы растём. — В голосе злодея слышится терпение, размеренная ритмическая интонация, которая напоминает ему о Дриме, сидящем рядом с ним. По коже бегут мурашки, а шею покалывает. — Сейчас ты проходишь ускоренный курс по ним, и игнорировать их не получится, потому что они часть того, кем мы являемся. Хорошо это или плохо, но ты не можешь просто притворяться, что их не существует, иначе ты окажешься в ситуации, с которой не сможешь справиться. — Говоришь по собственному опыту? — спрашивает Томми с неохотой проявляя любопытство. — Можно и так сказать, — ворчит Техно, надавливая на самое большое ущелье. — Других гибридов-пиглинов, по крайней мере, насколько я знаю, не существует. Я вырос в основном среди людей, но отличался от них, потому что у меня есть определённые инстинкты, которых не понимают люди или другие гибриды, потому что это свойственно только гибридам-мобам. — Как золото. — Как золото, — соглашается Техно, снимает ткань, открывает маленький пакетик с порошком для свертывания крови и посыпает им следы от зубов и глубокие бороздки от клыков, а через мгновение размазывает порошок рукой в перчатке. — Нам нужно золото так же, как птицам нужны их гнёзда, а гибридам криперов определённые минералы. — Они едят камни? — перебивает Томми, пытаясь представить, как Сэм откусывает большой камень. Мысленное представление размыто воспоминаниями о золотых доспехах и... — Они могут, но большинство просто перемалывает его в пыль заранее. — Голос Техно звучит насмешливо, и Томми цепляется за это отвлечение. — Но их зубы устроены так, чтобы при необходимости они могли есть камни. — О. — Томми хмурится, не зная, что к этому относиться. — Понятно. Техно откашливается. — Некоторые гибриды, — говорит он размеренным голосом, по которому ничего не понять, — плохо уживаются на одной территории, если нет установленной иерархии. Повисает долгое молчание. — Хорошо запомни, что у пиглинов была строгая иерархия... — Ты шутишь, — решительно перебивает Томми, и кончик его хвоста с хлопком исчезает под коленом. — Ты проходишь ускоренный курс по инстинктам гибридов, — хрипло говорит Техно. — Я знаю меньше, чем хотелось бы, многое из того, что известно об инстинктах пиглинов, искажено в книгах, так что о них мало реальной информации, и нас сейчас осталось не так много. Так что нам обоим придётся разбираться здесь. — Забавно, — ворчит Томми, вздрагивая, когда кто-то хватает его за плечо, заставляя выпрямиться, чтобы лучше рассмотреть кровоточащие раны. — Я не участвую в том, что ты делаешь, так что всё должно быть в порядке, верно? — Тягучее молчание. — Всего лишь неделя. — Конечно, — медленно произносит Техно. — Все в порядке. — Ты не внушаешь особого доверия, Блейд. — Ты не совсем надежный, чтобы предвидеть... — Кого ты называешь ненадежным... — учитывая, что ты не только руководствуешься инстинктами пиглина, — продолжает Техно, игнорируя его. — Ты откликнулся на птичий крик Ангела после того, как укусил меня. Рот Томми щелкает, закрываясь. — Что? — слабо выговаривает он. — Я не… — Ты сделал это. — Тон злодея не оставляет места для возражений, и Томми по какой-то причине пытается убедить себя, что тот может солгать, но... Он втягивает воздух, ребра расширяются, а затем опускаются с резким вдохом. — Пиглины это гибриды эхолота, слово, которое мы используем для обозначения семейного уклада. — В голосе злодея чувствуется напряжение, что-то глубокое и сдавленное, большой палец скользит по зияющей ране от клыка. — Говорят, что больше всего пиглины ценят золото. — Он делает вдох. — Это не так. — О. — Томми проводит большим пальцем по золотому кольцу на своём пальце, чувствуя вину. — Прости, — говорит он. Дыхание, тёплое там, где оно касается его шеи, когда он сидит с обнажённой грудью и натянутой шапкой, чтобы скрыть беспорядочные светлые кудри. — Мы вернём его, — Техно отпускает его. — А если нет, — тяжёлый рокот глубокого обещания, — город Л’Манбург заплатит за это. Возможно, ему следует возразить, сказать что-то против, попросить о милосердии. Это то, что сделал бы хороший герой. Но он вспоминает тёплое прикосновение Уилбура, его ласковое обещание безопасности, то, что он был там с расписными стенами своей спальни и пластинками, на которых ему читали первую сказку на ночь. Он думает о том, как их голоса сливаются в эхо на холодном просторе Погтопии, о смехе, тепле и ощущении причастности. — "Это может показаться жалким и глупым". — Томми вспоминает тепло рук Уилбура, обнимающих его, изгиб его улыбки на своей шее. — "Но много лет я хотел только одного, чтобы со мной кто-то просто поговорил. Чтобы я мог быть самим собой. Чтобы у меня был кто-то вроде тебя-" Он не может подобрать для этого слов.

─┉┈◈◉◈┈┉─

Есть что-то невероятно неловкое в ситуации, в которой оказался Томми. Он привык оказываться в странных ситуациях, но, чёрт возьми, существовать в убежище Синдиката, как будто он принадлежит ему, прекрасно зная, что это не так, ну, это... Это воздействует на его мозг. Он лениво думает, что, возможно, ему было бы лучше, если бы он не осознавал так болезненно, что за людьми вокруг него стоят гражданские личности, но он осознаёт, и ловит себя на том, что слишком долго смотрит на Техно или Фила во время утреннего кофе, который он пьёт с гримасой. Это странный переход от того, что его таскали на цепях, от зелий, от которых его разум и конечности становились вялыми, но что бы ни было чёрт возьми за силу Техно, она вывела это из его организма, так что теперь он сидит. На шее у него был синяк, а рана, зашитая после тренировки, на которую Техно вытащил его в неурочное время, болела. Техно легко справляется с завтраком, учитывая, что его маска заканчивается на носу, оставляя открытыми рот и клыки. Фил рассеянно ест йогурт с кусочками фруктов и семечками, и Томми видит, как справа от него из-под металлической пластины выглядывает что-то вроде клюва. Томми подходит ближе и видит, что это не клюв, а нижняя часть рта злодея, которая откидывается назад, открывая достаточно места, чтобы злодей мог есть, наклоняя ложку. Это не необычный дизайн, большинство масок, которые Томми видел за годы работы на героев, были с каким-то отворотом или отверстием, а клюв был обведён зелёной линией. Он откусывает от своей ложки йогурта, в который добавлены свежие ягоды и хрустящие хлопья, напоминающие по вкусу картон. Он морщит нос, прежде чем вкус черники и банана перебивает его. Он проводит ложкой по зубам, прежде чем опустить её на стол, и проглатывает, тщательно пережёвывая. Томми прочищает горло. — Итак... — Не говори о работе за едой, — прерывает его Фил, не отрываясь от телефона, в котором что-то листает. Томми вздрагивает и смотрит на Техно, который встречается с ним взглядом, откусывая большой кусок горячей картошки. — "Кажется, у меня кризис", — рассеянно думает Томми, глядя на разложенный перед ним завтрак. Там были разные виды хлеба и намазы, стопка блинчиков, а ещё йогурт, хлопья, сок и кофе, миска яичницы-болтуньи, варёный картофель и сосиски, от запаха которых у него скрутило живот. Он доел половину своей миски хлопьев, потянулся, взял чашку за ручку, помедлил, медленно повернул её и уставился на неё. Это простая вещь с нежными голубыми узорами, изогнутыми ветвями с зелёными листьями и ярко-жёлтыми лимонами на фоне белого и… Он узнаёт в ней одну из чашек, из которых Сэм пил кофе, работая на маленькой кухне. Он напевал себе под нос, замешивая тесто для свежего хлеба для сэндвичей, которые они продавали, и оставлял отпечатки муки на своём чёрном фартуке и на кончике носа. Когда Томми заглянул внутрь, там играла музыка с помехами, пахло свежим хлебом и… Он напрягает мышцы и медленно опускает руку, отводя её от себя и складывая пальцы на коленях, чтобы скрыть дрожь. — "Я в порядке", — в отчаянии думает Томми, потирая большим пальцем золотое кольцо и глядя на стол, но не видя его. В глубине его сознания что-то приглушённо жужжит, пока он медленно моргает, чувствуя, как по коже ползают мурашки, а шея зудит. И "Я в порядке." — Ты знал, что гекконы облизывают свои глаза, чтобы увлажнить их? И Томми нажимает на рубин кольца, обводя его вокруг пальца. — У них нет век. Он чувствует на себе их взгляды. — Это правда? — Говорит Фил после долгого молчания. — М-м-м, — кивает Томми. — А самцы китов, когда у них настроение, всплывают на поверхность брюхом вверх и, — он неопределённо машет рукой, — дышат, и моряки это видели, и отсюда, по крайней мере, взялись истории о морских чудовищах с щупальцами. Мертвая тишина. — Потому что они выглядели как... — Мы поняли, — перебивает Фил, и когда Томми поднимает на него взгляд, то видит, как тот роняет ложку с йогуртом обратно в миску. — Как насчёт того, чтобы сегодня утром сделать исключение, приятель? — В его голосе слышится напряжённость, как будто он сдерживает смех, когда кашляет. — У тебя был вопрос? — О! — оживляется Томми. — Я вот что подумал: прежде чем Страж нашёл меня, со мной был один из этих, э-э, маленьких слаймов? — Он поднимает руку, чтобы измерить расстояние до стола. — Он сказал, что они связаны и, возможно, Шут пропал, но, может быть, мы сможем что-то узнать у них? Или, э-э, у большого слайма? — нерешительно предлагает он. Он поднимает взгляд и встречается с голубыми глазами Ангела Смерти. — Он может знать что-то о том, что случилось, когда Сирену, Шута и Немезиду забрали. — Пауза. — Я почти всё это время был без сознания. — Мы уже думали об этом, — хрипло говорит Техно, вытирая пальцы салфеткой. — Но Слайм не слушает никого, кроме Шута. Он поклялся молчать. — Фырканье. — Шут не дурак, он не доверил бы свои секреты кому попало. Слайм не проболтается. Томми хмурит брови, размышляя о том, что в голосе Техно в отношении Шута, Квакити-? Квакити есть смысл. Страж был одержим идеей получить любую информацию о Шуте, в частности, и- Томми сглатывает. — О. — Он закусил щеку изнутри. — Страж говорил со Слаймом обо мне? — Нет. Томми морщится. — Верно. Мне это нравится. — Он откидывается на спинку стула, вертя в пальцах кольцо, пока обдумывает ситуацию. — Хронос сказал, чтобы я изучил комиссию героев. — Есть идеи, для чего? — спрашивает Фил, наклонив голову. — Понятия не имею, — честно признаётся Томми. — Он говорил что-то бессвязное, а потом у него пошла кровь и всё такое. — Он неопределённо машет рукой. — Но он очень настаивал на этом. Кухня Синдиката не такая уж и странная, она, конечно, лучше, чем его собственная, и менее уютная, чем их настоящий дом, но в ней явно живут, и это странно, смотреть на пятна от отбеливателя, въевшиеся в дерево стола. Странно чувствовать себя как дома, сидя за завтраком с людьми, которые не раз пытались его убить, и едва сводить концы с концами, сохраняя жизнь, в то время как адреналин заставляет сердце бешено колотиться. Жизнь. Каким-то образом. — Полезно, — сухо говорит Техно. — Есть ещё что-нибудь, чем ты хочешь поделиться? Томми смотрит на него. — Ты знал, что свиньи физически не могут смотреть прямо в небо? — Он виляет хвостом. — Из-за анатомии их шейных мышц и позвоночника, которая ограничивает движение их головы и не позволяет им смотреть прямо вверх. — Его губы резко изгибаются под маской. — Свиньи никогда не видят луну. — Иногда жизнь зависит от того, как ты на неё смотришь, — размышляет Фил, наклонив голову. — Даже свинья может увидеть отражение луны в луже. Томми встречает эти жуткие голубые глаза и усмехается, прежде чем отвернуться.

─┉┈◈◉◈┈┉─

— Какого хрена?.. — Томми смотрит на Фила, который наблюдает за ним, слегка наклонив голову. — Ты просто... позволишь мне здесь разгуливать!? — Я не держу тебя за руку, — фыркает Техно. — У нас нет времени нянчиться с тобой. Томми оборачивается к нему и указывает пальцем. — Дело не в этом, и ты знаешь это. — У нас есть неделя, воробьишко. — От голоса Фила у него по спине пробежала дрожь, и он неохотно опустил руку, бросив на него последний грязный взгляд, прежде чем встретиться с жутким голубым взглядом и крепко прижаться губами к маске. — Нам нужно подготовиться. — Я понимаю, — выпаливает Томми, расстроенный и чувствующий себя как-то странно. — Но я… — "Я всё ещё твой враг," — хочет он сказать. — "Ты не должен доверять мне настолько, чтобы я мог свободно ходить вокруг." Но он не может заставить себя произнести эти слова, слишком хорошо помня ужас в камере Стража, унижение от своей слабости, когда его руки были связаны и его носили на руках. Это то, чего он не хочет. И он рискует наткнуться на Стража в одиночку. — Чтобы выйти, тебе нужны коды, и важное, что мы не хотим, чтобы ты видел, тоже заперто. Мы не позволим тебе разгуливать без присмотра, — ворчит Техно. — Но если мы собираемся работать вместе, нам нужно доверять друг другу. Фил наклоняется вперёд, и Томми немного беспомощно смотрит на него. На отца Уилбура. — Ты сказал, что поможешь. — И я помогу! — огрызается Томми. — Я просто… — он сжимает кулаки, внутри него закипает раздражение. — Я не… я не собираюсь, чёрт возьми, делать ничего, что поставит операцию под угрозу, но… — он стискивает зубы, потому что не знает, не может объяснить, почему они не должны этого делать, если он этого не хочет. Но, несмотря на то, что эти люди должны были быть его врагами, за масками перед ним скрывалась семья Уилбура, и это принесло ему облегчение. Фил делает шаг по направлению к нему, а затем ещё один, тихо ступая по земле, прежде чем остановиться перед ним, ниже ростом, и всё же в его присутствии Томми чувствует себя маленьким, молодым, что-то древнее в этих глазах, которые спокойно смотрят на него. И когда эти руки тянутся к нему, он вздрагивает, но не отступает, когда ладони прижимаются к его щекам, обрамляя челюсть, и тянут его вниз, заставляя ссутулиться. Он не должен этого допускать, но его сердце болит, он потерян без чего-то, что могло бы его удержать. Без Дрима и Уилбура. Маска на его лице не позволяет ему почувствовать тепло, за исключением прикосновения кончиков пальцев Фила к самому краю маски. А потом Фил издаёт звук, явно нечеловеческий, и он вздрагивает от удивления, резко вдыхая, потому что это успокаивает его, пробуждая что-то давно забытое внутри него, игнорируемое и загнанное вглубь. — Здесь у всех строгие правила. — Взгляд Томми останавливается на голубых-голубых-голубых глазах Ангела. — Тебе не причинят вреда, если ты не причинишь вреда нам. Резко втянув и выдохнув воздух, он делает шаг назад, и когтистые пальцы легко соскальзывают с его лица, когда мужчина наклоняет голову. — Не пойми меня неправильно, — ворчит Томми, засовывая руки в простую синюю толстовку, которую бросил ему Техно. — Мы не друзья. — Мы деловые партнёры, работающие ради взаимной выгоды, — соглашается Техно, кривя губы и обнажая клыки.

─┉┈◈◉◈┈┉─

Квакити падает на колени, стиснув зубы и тяжело дыша. Кровь и пот стекают по его спине, прилипая к крыльям, что выглядит отвратительно. Он прижимает их плотнее к спине, глядя сквозь тусклые пряди волос на Шлатта, который опускается перед ним на колени. От страха жалкие подобия крыльев прижимаются к спине. — Не… — хрипит Квакити, когда обманчиво нежная ладонь ложится ему на щёку. — Я не скажу тебе...чёрт, ты же знаешь… — Большой палец у уголка его губ заставляет его замолчать, и он сглатывает, натягивая шрам, уродливо пересекающий его лицо. — О, птичка моя, я скучал по тебе, — напевает Шлатт мягким-мягким-мягким голосом, от которого ему хочется склонить голову на некогда добрые руки. Какая-то часть его всё ещё болит, гнилая, горькая и извращённая, но всё ещё там, внутри, из-за мужчины, стоящего перед ним. Слеза скатилась по его щеке из слепого глаза, ловко пойманная кистью. Шлатт наклоняется ближе, скользит рукой вверх, пальцы пробегают по его волосам, прежде чем резко сжать их, запрокидывая ему голову назад с приглушённым стоном боли, более похожим на птичий, чем ему хотелось бы, и он видит отвращение в этих тёмных глазах. — Я думал, что отучил тебя от этого, — Шлатт ещё сильнее сжимает его волосы, дёргая за корни. Грудь Квакити вздымается от напряжённых коротких вдохов, когда его тянут вверх в ужасной позе. Старший с лёгкостью возвышается над ним, и Квакити чертовски ненавидит себя за то, каким маленьким он себя чувствует. — Но не волнуйся, у нас есть всё время мира, чтобы исправить это, не так ли, любовь моя? — Не называй меня так, — выплёвывает Квакити, чувствуя, как ярость сжимает его грудь. — У тебя нет права- — Так вот как они тебя теперь называют? — удивляется Шлатт, выпуская дым из уголка рта, и его тёмные рога краснеют от лавы. — Они забивают тебе голову ложью о твоей значимости. Какой-то оцепенелый ужас пронизывает его насквозь. — Я не понимаю, о чём ты говоришь… — Горячая ладонь обхватывает его горло, обжигая кожу, и он с криком отшатывается назад, не в силах вырваться из хватки за волосы, но отчаянно сопротивляясь. — Кажется, я говорил тебе не лгать мне, — шипит Шлатт, отдергивая руку, когда Квакити пытается открыть ему глаз, дрожа и съёживаясь. Это что-то первобытное, годы дрессировки под руководством Шлатта до того, как он сбежал на свободу. — Я не… — он отшатывается в сторону, пытаясь увернуться от руки, которая ярко сияет силой Шлатта. — Я тебя ненавижу! — рычит Квакити, и из его груди вырывается отчаянный умоляющий звук, который он с трудом сдерживает. — Ты мне больше ничего не должен! Я могу делать всё, что захочу, и если твоё гигантское грёбаное эго этого не вынесет… Его щёку пронзает боль, голова откидывается в сторону от кашля, он чувствует вкус крови и смеётся. — Ты всегда был не в себе, Шлатт, — выпаливает Квакити. — Не знаю, что ты, чёрт возьми, задумал, но на этот раз тебе не победить. — Это ты так думаешь. — Лава шипит и гаснет, тёмный дым клубится, и он изо всех сил старается не дышать, глаза слезятся. — На этот раз у меня на шахматной доске фигура побольше, чем у тебя. Шлатт возвышается над ним, и когда-то Квакити считал его красивым в своей глупой наивности. Он не хочет иметь ничего общего с той частью себя, которая все еще хочет этого. Вместо этого он собирает кровавую слюну в комок и целится в дурацкие блестящие туфли Шлатта. Шлатт останавливается, и Квакити недолго радуется, потому что чувствует, как его хватают за крыло. Его протесты теряются в крике, который вырывается из него, когда он щёлкает и перья под грубой ладонью начинают шипеть и дымиться. Боль — это ползучая злобная тварь, которая раскалённой лавой течёт по его венам, прежде чем он резко отпускает его, откидываясь назад и отползая, насколько позволяет цепь на его горле, резко дёргая шеей, когда его резко останавливают. — Ты стал дерзким, — говорит ему Шлатт, пристально глядя на него потемневшими глазами. — Прими это как предупреждение. — Дрим не будет следовать за тобой вечно, — огрызается Квакити, и от запаха горелых перьев у него сводит живот. — Что бы ты ни сделал с ним… — О, он своё отслужит. — Шлатт пренебрежительно машет рукой, подходя ближе, и Квакити морщится, когда его собственную слюну вытирают о него. Тёмные глаза бросают ему вызов, а губы кривятся в ухмылке, когда он ничего не предпринимает. — Я играю не ради него. Сердце Квакити бешено колотится в груди, потому что есть только один человек, за которым Шлатт упорно следовал до самых дверей Лас-Невады. — Ты оставил его... — Видишь ли, из них двоих поймать Сирену было сложнее, — ухмылка Шлатта отвратительна. — Он всегда был скользким ублюдком со своими способностями. Но теперь, когда он у меня в руках, Красный Хаос лёгкая добыча. — Что-то завистливое, что-то мрачно-довольное. — Верный пёс Дрима прибежит раньше, чем позже. — Шлатт... — Я слышал, что он теперь в сговоре с Синдикатом, — безжалостно прерывает его мужчина. — Он в отчаянии, и это его погубит. Л’Манбургу будет всё равно, что с ним случится. Он станет просто ещё одним злодеем, оставленным гнить в Пандоре, если судить по тому, что там происходит. — Ухмылка. — Но он будет моим. Всё, чем должен был стать Таббо до того, как ты забрал его у меня, только лучше. Квакити дрожит, с трудом сглатывая. — Тебе нечего сказать в ответ? — Шлатт смеётся. — Может, ты и учишься. — Герой номер два пренебрежительно отворачивается, и Квакити смотрит ему в спину, крепко обхватив себя руками и сложив крылья. — Я вернусь, не волнуйся. В конце концов, я не хочу, чтобы ты здесь заскучал. Дверь захлопывается, и проходит много времени, прежде чем Квакити медленно расслабляет мышцы, шипя и поднимая руку к плечу, чтобы пощупать ноющую рану на крыле. — Чёрт возьми, парень, надеюсь, у тебя есть не только полусырой план. — Он опускается на пол, дрожа, несмотря на то, что стены вокруг него нагреваются, и смотрит на обсидиан. Кожа на его горле горит, когда он сглатывает. — Шут? — голос Немезиды звучит обеспокоенно, и он закрывает глаза. — Я в порядке, — выдавливает он из себя. — Нет, это не так. — Нет, не в порядке, — соглашается он, коротко хохотнув. — Не думаю, что сейчас кто-то в порядке. Наступает момент тишины, его глаза закрываются, усталость берёт верх. — Сирена все еще не вернулся. Рядом с ними камера остаётся такой же пустой, как и несколько дней назад. — Нет, — устало соглашается Квакити. — Не вернулся.

─┉┈◈◉◈┈┉─

Несмотря на обещание Фила, он не может избавиться от ощущения, что просто ждёт, когда он ошибётся. Это глупо. Это не на самом деле глупо, он это знает, но- — Я слишком много об этом думаю, — бормочет Томми себе под нос. — Ты нужен им, было бы глупо что-то делать сейчас… — Он дал обещание на мизинце! — Он останавливается, хмурится, разворачивается и смотрит на одну из дверей, мимо которой только что прошёл. Он делает шаг назад, затем ещё один, останавливается, расправляет плечи и распахивает дверь. Глаза Томми расширяются при виде Хроноса, измученного и взъерошенного, который тяжело опирается на бок явно неудобного Фальстарта, что-то упрямо прижимая к груди. — Я сказал ему, что он не должен использовать свои силы, — Фальстарт с кряхтением поднимает Хроноса, в то время как другой линчиватель начинает заваливаться вперёд, и его бледные глаза резко выделяются на фоне красных ободок и безумного взгляда. — Я оставил его на пять минут… — Он-он обещал- — в голосе усталость, заикание, плечи напряжены, даже когда Фальстарт обнимает его. — Он сказал-он сказал-и он- — И ещё вот это, — бормочет Фальстарт, ненадолго поворачиваясь к Томми в маске лисы и бросая на него взгляд, который он не может понять, прежде чем снова сосредоточиться на Хроносе, который что-то бормочет себе под нос. — Он настоял на том, чтобы прийти сюда, и, будучи добрым человеком, я решил, что лучше взять его с собой, чем позволить ему вылезти в окно и потеряться где-нибудь, так что… — он взмахивает рукой в жесте «вот, держи». Томми колеблется, глядя на Стража, единственного человека в комнате, и напряжённо вздыхает, прежде чем осторожно выйти, прислонившись бедром к дверному косяку. — Хронос? В карих глазах, которые устремляются на него, читается явное облегчение, а на лице появляется широкая зубастая улыбка, и он склоняет голову набок. — Красный, — выдыхает Хронос, прижимаясь щекой к руке Фальстарта. — Как раз того героя, которого я хотел увидеть. — Смех, тяжёлый и усталый, с хрипотцой. — Ну, не совсем меня, но… Он разжимает руку, и надежда Томми расцветает и умирает, потому что это не его Слайм, а просто другая частичка Слайма, чьи карие глаза с любопытством смотрят на него из-под квадратных очков, слегка наклонив голову. — Привет, — приветствует он его.