Часть 49

Томми едва дышит, с трудом втягивая воздух сквозь зубы. Он не смеет пошевелиться, его мышцы напряжены, и он смотрит на злодея. Лица не видно, только этот чёртов тёмный визор, неумолимый в своём осуждении. — Красный Хаос. — Слова короткие, отстраненные, почти жесткие в их произнесении, и Томми заставляет свою грудь расшириться, втягивая воздух, который с дрожью расширяет их, поскольку мужчина не делает ни малейшего движения, чтобы проткнуть его там, где он лежит. Пока нет. Кончики его пальцев подрагивают на обсидиановом полу, он сглатывает, глядя на золотые, золотые, золотые доспехи Стража, на их странный пурпурный блеск, который заставляет его инстинкты зудеть, стесняться и желать одновременно. Ему трудно отвести от неё взгляд, но он заставляет себя смотреть прямо на визор, даже когда что-то в глубине его сознания протестует, а челюсть напряжённо сжимается под металлической маской Сирены. — Страж, — отвечает он, стиснув зубы, и на его шее выступает пот. — Не ожидал увидеть тебя здесь. Рука мужчины крепко сжимает длинную золотую рукоять трезубца, костяшки пальцев плотно прижаты к тёмным перчаткам единственное, что выдаёт в нём человека под доспехами и маской. Он сглатывает, у него пересыхает во рту. — Ты… — в его голове пусто от слов, от умных отговорок и колких замечаний, как зияющая ужасающая пустота, которая не даёт ему думать. — Ты часто сюда приходишь? — удаётся выдавить ему, он пытается сохранить самообладание, когда всё внутри него рвётся уйти. Это какофония инстинктов, которые поднимаются и покалывают кожу, фантомный зуд крыльев, которые пытаются расправиться на спине, ушей, которые не складываются, клыков, которые болят во рту, и хвоста, который приближается с царапающим звуком, слишком громким в его ушах. Страж наклоняется, свободной рукой хватаясь за трезубец ниже, подходит ближе, не позволяя ему сдвинуться ни на дюйм, и нависает над ним так, что тот вздрагивает, съёживается и задерживает дыхание, которое ненавидит.   Слабый , Слабый- Его глаза чешутся, пересыхают, он не смеет моргать, когда рука с золотыми пластинами на тыльной стороне тянется к нему, обхватывает его горло и сжимается, скрипя кожей. — Ты собираешься помочь мне. — Ему кажется, что он сходит с ума. — Помочь тебе? — выдавливает из себя Томми, когда большой палец прижимается к пульсу на его шее, и его пронзает жаркий и яростный стыд, потому что сердце бешено колотится в груди, как у перепуганного кролика, которого так легко выдать. Может, и к лучшему, что он не видит лица Сэма за визером Стража. Он не знает, сможет ли справиться с этим. — Шут находится в этих стенах. — По спине у него пробегает дрожь, что-то вроде тошноты подступает к горлу, язык становится железным, а свинцовый ужас грозит поглотить его целиком. — Он попался из-за тебя. Он чувствует себя мышью, висящей в лапах охотничьей кошки над её разинутой пастью с клыками. Четыре стены его камеры, зелье слабости, запах гнили от его ног. — Скажи мне, где Шут. Он не хочет быть здесь. Томми никогда ещё так сильно не хотел оказаться в другом месте, молясь о том, чтобы заскрипели ступени, опустился лифт, чтобы кто-нибудь, хоть кто-нибудь, убрал его отсюда к чёртовой матери. Потому что- Дело в том, что- Возможно, Шута вообще не было внутри Пандоры. Откуда, чёрт возьми, Томми мог это знать? Синдикат, похоже, был чертовски уверен, что Сирену отсюда забрали, иначе Техно был бы здесь, в этом Томми не сомневается. Но Немезида и Шут всё ещё могли быть здесь Страж- Сэм. Он казался достаточно уверенным, но он также был чертовски уверен, что Томми что-то знает, хотя на самом деле не знает. — Я не знаю. Звук и ощущение того, как его собственные кости ломаются, смещаются под кожей, искривляются, чтобы снова и снова и снова — Я, черт возьми, не знаю! Обида, гнев, страх - отвратительная смесь чувств, которая не согласуется с его инстинктами. Пальцы на его правой руке подрагивают, губы кривятся, обнажая маленькие клыки под маской, и… — А что, — удаётся ему выдавить, — если мы его не найдём? — Думаю, мы оба знаем, что это значит для тебя, — говорит Страж металлическим голосом через устройство для изменения голоса и пугающе спокойно осуждает его, а пальцы на его горле опускаются ниже, к мягким участкам по обе стороны от трахеи, впиваясь в кожу, как когти, и… Томми помнит, как Сэм слегка приоткрыл рот, когда ему на голову надели зелёную шапочку, запах тёплой еды в пластиковых пакетах, свисающих с кончиков его пальцев, и то, как хвост Фрэн стучал по деревянному полу в маленьком кафе, где он встретил Уилбура. — У тебя всегда будет здесь место. — Последние слова, с которыми он покинул кафе, бросившись в глупую погоню за своим наставником. — Несмотря ни на что. — "Лжец," — думает Томми, стиснув зубы и глядя на своё отражение в тёмном визоре. На него смотрит не Красный Хаос, а Сирена и… У него болит голова, он чувствует лёгкое головокружение, а затем наступает жуткая тишина, когда он делает слишком громкий вдох, а за ним ещё один. Карие глаза. Не голубой. Сирена. Не Красный Хаос. На вкус это как откровение. На вкус это похоже на безумие. — Да, — говорит Томми, скривив губы, напряжение спадает с его плеч, когда он резко поворачивает голову, что вынуждает Стража убрать трезубец обратно, чтобы не открывать глаза. — Я думаю, мы прекрасно понимаем друг друга. Сколько раз он не замечал слащавую улыбку Сирены? Сколько раз он скалил зубы, глядя в эти золотистые глаза, в которых не было страха, которые ярко сверкали в ночной тьме под звёздами, с привкусом крови во рту и страхом в сердце. Умный, бесстрашный грёбаный идиот. Вот кем был Сирена. Таким, каким должен быть Томми. Он осмеливается пошевелить правой рукой, скрытой за кожей, и поднимает её к другой руке, которая не двигается. — Что в прошлом, то в прошлом, — Томми бросает эти слова обратно мужчине с безжалостностью, которая ощущается зазубренной и уродливой внутри него из-за жестокого изгиба его губ. — Разве ты не это сказал? Коллега, — продолжает он с ложным чувством легкомыслия и иронии, которые имеют отвратительный привкус. Не Красный Хаос. Не Красный Хаос. Не Красный Хаос. Не Красный Хаос. Бронированная рука хватает его, впиваясь пальцами в тыльную сторону ладони, и рывком поднимает на ноги, а затем отпускает, как раскалённое железо. Он стряхивает прилипшую к плащу пыль и делает шаг назад, поправляя воротник и расправляя плечи. Таким образом, он стоит прямо, даже выше Стража, и вскидывает голову с новым чувством целеустремлённости. — Тогда давай найдём Шута, — он размашисто, театрально жестикулирует с улыбкой, которая не принадлежит ему за маской.

─┉┈◈◉◈┈┉─

Потому что есть очень важное различие между Красным Хаосом и Сиреной. Сирене нет нужды бояться Стража.

─┉┈◈◉◈┈┉─

Эрет вытаскивает золотой нож из панели управления лифтом, не обращая внимания на сердитые искры, и крепко сжимает его рукоять. — Чёрт бы тебя побрал, Сэм, — ругаются они, ударяя рукой и запястьем по стене, редкий случай, когда они срываются, и разочарование горячей волной разливается по их венам. — Он всё ещё нужен мне.

─┉┈◈◉◈┈┉─

Дрим толкает его в грудь, и Уилбур отшатывается назад, ударяясь лодыжками о край дивана, и тяжело падает на старую изношенную ткань, которая вздымается, покрываясь слоем пыли, от которой он чихает, и у него слезятся глаза. Возле входной двери протечка, облупившаяся краска, пятна на полу от крови, которая въелась слишком глубоко, чтобы её можно было удалить с помощью отбеливателя. Уилбур бы знал. В их доме есть не один удачно расположенный ковёр. — Что это за место? — спрашивает он, оглядываясь с лёгким любопытством, пока Дрим отходит от него, и звук его шагов по деревянному полу слишком громко разносится в тишине. Его неоново-зеленая толстовка с капюшоном выделяется, как больной палец. — Тебе кто-нибудь говорил, что невежливо игнорировать гостей? — Уилбур откидывается на спинку кресла, вытягивая длинные ноги и скрещивая их в лодыжках. — Я как кошка, мне нужно внимание и развлечения. Мяу. Дрим делает паузу, медленно поворачивает голову в маске и смотрит на него через плечо в долгом недоверчивом молчании. — Нет? А как насчет собаки - я слышал, у тебя есть свободное место для новой? — Уилбур вскидывает голову, его ухмылка обнажает слишком много зубов. — Ты оставил своего последнего в приюте, не так ли... Книга в руке Дрима захлопывается. — Это то место, где мы с Томми выросли. При звуке имени Томми веселье покидает его, слова рассыпаются пеплом у него во рту, и он смотрит на Героя номер один, который полностью поворачивается к нему, выглядя странно маленьким без тени, которая всегда была рядом с ним. Белая маска, вечно улыбающаяся, по краям видны трещины. — У нас есть лишь немного времени, — по голосу Дрима невозможно ничего понять. — Ты ведь хочешь узнать о Томми, не так ли? — Что… — недоверие переполняет его. — Что ты задумал? — Уилбур прищуривается, напрягая плечи, ставит обе ноги на землю и наклоняется вперёд. — Ты хочешь, чтобы я поверил, что ты привёз меня сюда, чтобы поговорить о Томми- — Да, — просто отвечает Дрим. — Именно это я и сделал. Уилбур крепко сжимает руки. — Я тебе не верю. — Я знаю, — Дрим наклоняет голову. — Попробуй поверить мне Уилбур проводит пальцем по своим губам. — Какой у него любимый цвет? — Синий, — без колебаний отвечает Дрим. — Можно было бы подумать, что красный, но он громкий, яркий. — Пауза. — Привлекает внимание. Уилбур сжимает кулаки. — Сколько ему было лет, когда он впервые встретил тебя? — Восемь. — Дрим оборачивается, проводя пальцами по корешкам книг на пыльной полке, стряхивая пыль, чтобы разглядеть названия. — Он… — Я не хочу это слышать, — перебивает Уилбур, резко поднимаясь, опираясь на пятку, и бросая на Дрима опасный взгляд. — Ты высказал своё мнение, — цедит он. Дрим медленно проводит большим пальцем по толстому корешку, не глядя на него. — Он спас тебе жизнь. — Так и было. — И это знание наполняет его грудь, пьянящее и ужасное одновременно. — Он спас мою, — говорит Дрим после долгой паузы. — Не думаю, что он понимает, что сделал. — О, заткнись, — протягивает Уилбур, подходя ближе и замечая, как герой вздрагивает, а цепи на его запястьях звякают. — Он не должен был спасать никого из нас, и ты знаешь это. — Ты бы отказал ему? — Голос Дрима звучит понимающе. — Ты его знаешь. Он бы пошёл туда со мной или без меня. — Оправдывайся, — выплевывает Уилбур. — По крайней мере, в своей тени я мог бы защитить его, — продолжает Дрим, не падая духом, но Уилбур слышит напряжение в его голосе, и каким бы гостем он был, если бы проигнорировал такой очевидный признак слабости? — Ты часто себе это говоришь? — Он подходит ещё ближе, сутулясь, и оказывается на расстоянии вытянутой руки от Дрима. — Практикуешься перед зеркалом, чтобы облегчить свою вину? — В его глазах сверкает безумие, а в груди и во рту появляется знакомый привкус жестокости. — Так ты утешаешь себя, когда он приходит весь в крови, раненый и преданный- — Не говори о том, чего не понимаешь! — Дрим набрасывается на него, и зелёные молнии бьют по его рукам. Уилбур инстинктивно тянется к своим силам, к знакомому гулу в глубине горла, но остаётся мучительно пустым. Его руки крепко сжимаются, даже когда рот растягивается в неровную линию. — Я задел за живое? — Он понижает голос и смотрит в две чёрные точки на белой маске. — Л’Манбург заложил основы того, чем стал Красный Хаос, задолго до того, как я с ним познакомился, — голос Дрима звучит тяжело, напряжение плохо скрывается за его интонациями. — Ложь, — выдыхает Уилбур. — ... он олицетворяет все хорошее и плохое в этом городе... — Лжец. — Уилбур бросается к нему, крепко сжимая пальцы в зелёной ткани, прежде чем швырнуть героя обратно на книжную полку в облаке пыли, которая сверкает и кружится вокруг них в свете молний. Плечи Дрима напрягаются, но герой сдерживается, прежде чем нанести удар, и рот Уилбура кривится в ухмылке, обнажающей зубы. — Он и есть ребенок. Между ними повисает тишина, прежде чем напряжение внезапно покидает плечи Дрима, и он повисает в отчаянной хватке Уилбура, склонив голову. — Чем это отличается от того, что сделали со мной? — спрашивает он со странной интонацией в голосе. — И чем это отличается от того, что Ангел сделал с тобой? — Ты не понимаешь, о чём говоришь, — выпаливает Уилбур. — Я сделал свой выбор… — И Томми тоже, — обрывает его Дрим. — Ты оказываешь ему медвежью услугу, если не признаешь этого. — Он поднимает голову всего на дюйм, и Уилбур бросает мрачный взгляд на его маску. — Томми с того момента, как я его встретил, он упрямо шёл по пути, который не позволил бы ему жить нормальной жизнью. Жаждал чего-то большего в мире, который не дал ему ничего. — Резкий вдох. — Он должен ненавидеть Л’Манбурга, но не может. Уилбур долго смотрит на него, прежде чем его губы кривятся в усмешке, и он коротко и недоверчиво смеётся. — Этот город, — медленно произносит он, — построен на одной лжи. — Холод расползается по его венам, когда он сжимает пальцы в кулак. — Историю пишут победители, и она уродлива. — Его пробирает дрожь. — Он защищает ложь, — пусто говорит он, отступая от героя. Уилбур не очень хорошо помнит свою мать, и все его чувства спутаны, искажены и грубы там, где они хранятся в его сердце. Она была его единственной опорой, единственным, что оставалось неизменным в пугающем мире, и её голос рисовал в его воображении ужасные тени на их пути. Его рука в её руке, всегда в движении, едва успевающая остановиться, прежде чем она поспешит внутрь, и он научился держать гитару поближе, а рюкзак неподалёку, чтобы хранить те безделушки и ценности, которые позволяла их жизнь.

Беги, беги, беги - всегда беги, всегда в движении. Он научился не поднимать голову, всегда наблюдая за происходящим, паранойя поселилась в его сердце, и он очень боялся хоть на мгновение потерять её из виду, отчаянно цепляясь пальцами за ткань её платьев. — Никогда больше так не исчезай, слышишь меня!? — Она вцепилась в его плечи, его грудь вздымалась, он дико смотрел на неё, по грязным щекам текли слёзы. — Могло случиться всё, что угодно! Что, если бы силовики нашли тебя или, что ещё хуже, узнали! Я снова и снова говорила тебе это для твоей безопасности! Всё, что я делаю, для твоей безопасности! А потом, внезапно, она притягивает его к себе, крепко обнимает, отчаянно прижимает к себе, а его кулаки сжимаются на ткани её спины. — Я думала, что потеряла тебя. — Он чувствует дрожь, которая проходит по её телу, словно озноб, вдыхает оставшийся на её коже аромат духов, уткнувшись в неё носом, и всхлипывает, размазывая сопли и слёзы и умоляя её простить его. — любовь моя, ты так напугал меня, — шепчет она ему на ухо, и от этого он плачет ещё сильнее, отчаянно прижимаясь к ней в ответ. Когда она наконец отрывается от него, то уже тянется за подолом своего платья, вытирая его щёки, пока он шмыгает носом. — О, мой храбрый мальчик, слёзы тебе не идут, улыбнись мне. Всегда в платьях, мягко струящихся, иногда испачканных грязью от отчаянных шагов, которые он делал в темноте ночи, пока она спала, свернувшись калачиком рядом с ним на жёстком полу, всегда по очереди, прижимая к груди нож и глядя в окно на тёмную ночь. В те редкие дни, когда она подзывала его к себе и протягивала расчёску, он аккуратно расчёсывал её волосы, распутывая каштановые пряди, а она напевала, тихо мурлыкала, иногда рассказывала ему истории. Эти моменты были самыми близкими к чему-то похожему на умиротворение. — Л’Манбург когда-то был прекрасным местом, — говорит она ему, отводя взгляд. — Там были картины, я бы хотела, чтобы ты их увидел. Л’Манбург, который должен был стать твоим. — Ты знал, что в Л’Манбурге когда-то был король? — Она проводит рукой по его непослушным кудрям, тщетно пытаясь их укротить, но с нежностью смотрит на него. — Ты бы прекрасно смотрелся в короне, мой маленький принц. — Она постукивает пальцем по его носу. — И я бы, конечно, была рядом с тобой! Мы всегда будем вместе. — Я когда-нибудь рассказывала тебе о Древе Л’Манбурга? Оно цвело, и листья были самыми ярко-зелёными из всех, что ты когда-либо видел! — Она кружилась, и свет озарял её карие, как у него, глаза, подол её платья эффектно развевался, и он вспомнил, что считал её красивой, а её улыбка озаряла комнату, когда он перестал бренчать на гитаре. — И однажды он снова зацветет, когда снова станет твоим. — Она повернулась к нему, и на ее лице отразилась такая редкая для нее радость, что у него перехватило дыхание. — Сыграй для меня! Сыграй для меня и позволь мне станцевать для тебя, любовь моя. Она подхватила подол своего платья, присев в реверансе, ожидая, пока он отыщет первые ноты, и, сделав первые шаги, почувствовала себя увереннее. Её смех зазвенел, когда она закружилась, и платье затрепетало. Он помнит, что в ту ночь на ней было синее платье, а на плечах золотая шаль, напоминающая костюм, который он надел много лет спустя, насмехаясь над силовиками, превратившими их жизнь в ад. Его стрижка золотистая, как у нее, а не их рыжая. Их последняя ночь вместе это лишь размытое воспоминание о руке, торопливо тянущей его за собой в ночи, напряжённом голосе и кровоточащих ступнях, ступающих по холодному тротуару тёмной ночью, с гитарой, неуклюже прижатой к груди, и ботинками, оставленными позади. Мысль о том, что их преследовали, а потом он прятался среди грязи и мусора, и сажа от её рук размазалась по его щекам. — Не поднимай голову, — говорит она ему, размытое лицо и ладони на его щеках. — Ты никогда не должен показывать им, кто ты, иначе они уничтожат тебя, любовь моя. Она поцеловала его в лоб, прежде чем крики заставили её отпрянуть, и она превратилась в размытое пятно в синем платье. — Л'Манбург твой, никогда не забывай об этом. Все, что угодно, лишь бы скрыть грязную правду о фонде Л'Манбурга. Он помнит, как свернулся калачиком, как дождь барабанил по тёмным грязным улицам, помнит навязчивый образ белого дерева Л’Манбурга на руках силовиков, идущих по пятам за ней, их тяжёлые сапоги хлюпали по лужам, пока он становился бестелесным, прячась, как трус. Как ребёнок, Фил поправил бы его, если бы услышал, нежно положив руку ему на плечо. После этого он месяцами скитался по улицам, зарабатывая горстями монет и объедками, его изуродованные ноги были плохо прикрыты носками, покрытыми коркой из крови и грязи, которые снова и снова рвались, пока он бродил по ночам, всё дальше и дальше уходя от дома, бесцельно и упорно. Он мало что помнит, всё сливается в одно размытое пятно, белое дерево Л’Манбурга резко выделяется на фоне стражников на каждом углу в их синих мундирах с красной отделкой и золотыми масками, которые кричат ему вслед, и постоянный страх, бьющийся в такт его сердцу, которое медленно превращается во что-то гнилое и уродливое. Пока Фил не нашел его. Мужчина, молодой, несмотря на то, что он много лет прожил на этой земле, наблюдал, как вокруг него меняется мир. Первое ясное воспоминание Уилбура после тех мрачных дней, это крыло Фила, большое и пугающее, защищающее его от лёгкого летнего дождя. Фил мягко улыбается и протягивает руку Уилбуру, который сидит, нахмурившись, обхватив тонкими руками гриф гитары. Единственное, что у него осталось от матери, порванные струны, мозолистые и окровавленные пальцы от их перебирания. — Не сравнивай Томми с Л’Манбургом. Он… он намного лучше. — Он делает вдох, а затем резко поднимает голову и смотрит на героя, который замирает. — Что ты знаешь об истинной истории Л’Манбурга, Дрим? — Знаний недостаточно, — говорит Дрим после долгой паузы. — Но знаю больше, чем у остальные, — добавляет он. — Значит, ты знаешь о семье Сут, да? — Уилбур насмешливо кривит губы. — О семье моей матери. — Он поднимает ладони вверх. — Она была последней из них, ты знал? Она выросла, изучая грязную историю Л’Манбурга, а потом рассказывала о ней своему единственному сыну. Мания разрастается в его груди, поглощая рациональность вместе с его ухмылкой. — Говорят, что Л’Манбург был построен злодеями, но, ох, правда никогда не бывает такой простой, не так ли? — Он смеётся. — Нет. Нет, правда гораздо ужаснее. — Это всё твоё, — шептала ему мать, когда он был ребёнком, прижимая его к себе, доверяя ему секреты, которые город отчаянно пытался скрыть. — Но они лишили нас этого, очернили наши имена и преследовали нас из-за нашей силы. — Её сердцебиение у его уха, её холодные руки, нежно поглаживающие его кудри, всегда такие холодные, призрачная сторона слишком сильна, лишая её всякого тепла. — Ты всё, чем они боялись нас сделать, и ты должен быть осторожен. В Л’Манбурге никому нельзя доверять. Это город, построенный на лжи, прогнивший до основания. Веки опускаются, она нежно касается губами его виска. — Ты всё исправишь, правда, любовь моя? — Л’Манбург... этому никогда не суждено было случиться, — он дышит с лихорадочной верой, которая глубоко укоренилась в нём, и скалит зубы. — Я - медленно горящий фитиль, и я уничтожу его. Голова Дрима наклоняется. — А что насчет Томми? — спросия герой. Уилбур дёргается, отшатываясь назад, и осуждающая улыбка на белой маске следует за ним, пока он судорожно дышит, и в его лёгких колет, как от льда. — Он посвятил свою жизнь тому, чтобы стать героем, защищать этот город. — Голос Дрима звучит осуждающе. — Ты отнимешь у него всё это? — Он поймёт, — Уилбур качает головой, ссутулив плечи. — Он будет в безопасности, вдали от всего этого, без героев и злодеев… — Он не посмотрит на это с такой точки зрения... — Он будет свободен, — безжалостно и лихорадочно перебивает его Уилбур. — Больше никаких грёбаных детей-солдат! Комиссия по делам героев, коррупция - всё это исчезнет. — А потом что? — Дрим делает шаг к нему, и Уилбур вскидывает голову, глядя на него диким взглядом, а сердце бешено колотится в груди. — Ты оставишь его в руинах? — И Уилбур знает, что Дрим читает его намерения по глазам, потому что герой медленно качает головой. — Томми что-то увидел в тебе. Что-то, что заставило его довериться тебе. Уилбур тяжело дышит, и к нему приходит осознание, которое портит всё. — Ты следила за ним, — выдыхает он. — Это… это единственный способ, которым ты мог узнать о нас. Ты… — Я присматривал за ним, — огрызается Дрим в свою защиту, когда Уилбур недоверчиво смотрит на него. — Удостоверился, что он в безопасности или настолько в безопасности, насколько это возможно. Я не мог… — Герой делает шаг назад, качая головой. — За мной следили, я не мог вмешиваться… Уилбур откидывает голову назад с внезапным громким смехом. — О, это, должно быть, было что-то интересное. — Он пошатывается, ударяясь плечом о стену, к которой прислоняется, и прижимается щекой к старому гобелену, наклонив голову. — Как это ощущалось? — он задается вопросом, и в груди у него что-то вроде опьяняющего порыва. — Твоя маленькая собачка наткнулась на меня из всех людей в Л'Манбурге... — Не называй его так, — рычит Дрим, дёргаясь. Уилбур трезвеет. — Ты прав. — Он опускает голову, глядя на героя сквозь ресницы. — Он больше не твой, не так ли? Он вышел из твоей тени, стал самостоятельной личностью, а ты ничего не можешь сделать, кроме как наблюдать, как Шлатт вертит тобой, как хорошенькой дурочкой. — Он подносит руки к горлу. — Ты всё ещё хочешь убить меня, Дрим? Сжать свои руки на моём горле. Ну же, на этот раз сделай это по-настоящему личным, — подначивает он. — Никто не узнает, только мы с тобой. — И я, — из капюшона Дрима выглядывает Слайм, и Уилбур вздрагивает, опуская руки, прежде чем медленно повернуться и посмотреть тёмными глазами на маленького шпиона Квакити. Он резко выдыхает, опуская плечи в скучающем жесте. — А что ты здесь делаешь? — спрашивает Уилбур. — Я думал, что Шут всё ещё проводит время на Пандоре. Дрим вытаскивает его, опуская на стол, и вытирает о свою толстовку. Маленький Слайм упрямо поджимает губы, и Уилбур бросает на него косой взгляд, чувствуя, как под кожей закипает раздражение. — Я здесь из-за мистера Красного. — Мистер Красный, — медленно повторяет Уилбур, переводя взгляд на Дрима. — И ты ему доверяешь? — Томми послал его. Сказал мне не убивать тебя, — Дрим пожимает плечами и поворачивается к нему спиной, небрежно, так что у Уилбура дёргаются пальцы. — Он доверяет этой мерзости. — "Томми сказал мне не убивать тебя." — Уилбур произносит эти слова про себя, опустив взгляд на маленькую вязаную толстовку слизи с новыми глазами. Его рука касается обнаженной шеи, в сердце ощущается боль. — Понятно, — протягивает он, с фальшивой небрежностью откидываясь на стену. — А Шут? Слайм увядает. — Всё ещё в Пандоре, но! — Он важно выпрямляется. — Мистер Красный собирается туда, чтобы помочь ему! Дрим и Уилбур делают паузу, прежде чем опустить головы на Слайма. — Томми - Подожди что... — в ужасе требует Уилбур. — Он не может… — Дрим наклоняется к слизи, и Уилбур напрягается, наблюдая, как Герой без изящества и достоинства опускается на колени. — Ты уверен? Ты на сто процентов уверен, что в Пандору попал Красный Хаос? Слайм уменьшается в размерах, но плечи остаются напряжёнными, и он медленно кивает. — Я видел, как он вошёл внутрь! Он одет как мистер Сирена, но я знаю, что это он! Уилбур моргает. — Подожди секунду, он что теперь... — Почему ты мне не сказал?! — В Яме было слишком опасно быть Мистером Красным, поэтому он переоделся в тебя, — говорит Слайм, неуверенно глядя на него, а затем переведя взгляд на Дрима. — Ты не спрашивал, — говорит он чуть раздражённо. — И ты велел мне молчать! Уилбур сползает спиной по стене, пока не падает на пол, недоверчиво глядя на слизь, сжимая руки на коленях и наклонившись вперёд. — Он надел мой костюм? — хрипло спрашивает он. — Он… почему… это опасно… — Это был умный ход, — перебивает Дрим, запустив руку в капюшон и взъерошив волосы, и начинает расхаживать по комнате. — Сейчас все ищут Красного Хаоса, но если по округе будет разгуливать вторая Сирена, это собьёт людей с толку и в то же время вызовет сомнения в компетентности Шлатта. — Он останавливается и смотрит на часы над дверью. — У нас нет времени… — Отвали. — Нам нужно идти, Шлатт может появиться в любой момент. — Томми находится в самой охраняемой тюрьме в мире, одетый как я, и ты думаешь, что мне есть дело до Шлатта-? — Тебе будет не всё равно, — Дрим присаживается перед ним на корточки, маленькая слизь семенит рядом, держась одной рукой за край его штанов. — Тебе придётся это сделать, если тебе не всё равно на Томми. Уилбур вскидывает голову как раз в тот момент, когда Дрим приподнимает его маску, открывая зелёные, как листья, глаза и россыпь веснушек на гордом носу. Капюшон спадает, открывая тёмно-русые кудри. — Я стоял рядом с ним, смотрел в зеркало и думал, что, может быть, мы и правда немного похожи на братьев, но я никогда ему об этом не говорил. — Голос Томми эхом отдаётся в его сознании. Извилистый шрам пересекает его лицо, не доходя до глаза и опускаясь вниз по носу к уголку губы. Уилбур знает, что этот шрам оставил Техно. — Томми тебе доверяет, — Дрим говорит так, будто пытается убедить себя в безумии собственных слов, его губы кривятся в гримасе. — И мне не к кому больше обратиться… — О, неужели? — злобно перебивает Уилбур. — Представь себе, что последствия твоих собственных действий... — Заткнись, — грубо и отчаянно обрывает его Дрим. — Пожалуйста, просто послушай. Уилбур приоткрывает рот, но его ноги разъезжаются в стороны, пока он не упирается ступнями в пол, а герой не оказывается рядом. — У тебя есть пять минут, — неохотно разрешает он, хотя от этого у него сводит зубы. — Ради Томми, — добавляет он, поднимая голову, чтобы посмотреть в эти зелёные глаза. — "Не синий," — думает Уилбур с некоторым злорадством. — Нет, не хочу, — Дрим издаёт странный хриплый смешок, коротко тряхнув головой, прежде чем прийти в себя и резко выдохнуть, закрыв глаза. Несмотря на всё своё самообладание, Уилбур чувствует, как по спине пробегает дрожь, когда они снова открываются и пристально смотрят на него, пока герой складывает руки. — У меня есть к тебе просьба, Уилбур Сут.