Часть 53

Томми не даёт себе долго восстанавливаться, переворачивается на живот и, опираясь на запястья, медленно приподнимается, кряхтя, и наконец, спотыкаясь, встаёт на ноги. Фонарик излучает тусклый тонкий луч света, и он осторожно подходит к нему, щурясь в кромешной тьме, и осторожно наклоняется, чтобы поднять его. Поискав немного, он находит маску Сирены и надевает её обратно на лицо, закрепляя и тяжело дыша через металлический преобразователь голоса. И только тогда он начинает оглядываться по сторонам, освещая фонариком коробку из стен, в которой он оказался. — "Ты окажешься в квадратной комнате. На стене слева ты увидишь маленький красный огонёк, но он будет незаметен, пока ты не встанешь прямо перед ним". Томми отводит фонарик от интересующей его стены и медленно делает шаг вперёд, протягивая пальцы, чтобы коснуться обсидиана, и методично продвигаясь вдоль него. Ему требуется всего секунда, чтобы найти его на уровне глаз Стража, и он выдыхает с облегчением. — Ублюдок-параноик, — бормочет Томми себе под нос, стягивая перчатку, надавливая на камень с обеих сторон и чувствуя, как камень с скрежетом поддается, отчего по спине пробегает дрожь. В следующий миг раздаётся грохот, и Томми поспешно отступает на шаг назад, освещая фонариком землю, которая расходится в разные стороны, открывая лужу тёмной мутной воды, от которой у него морщится нос. Он ждёт, пока стихнут все звуки, прежде чем осторожно продвинуться вперёд, опуститься на одно колено и дрожа опустить в воду голые пальцы. Ему странно холодно, волоски на его руке встают дыбом, хотя это невозможно при жаре Пандоры, но… Не похоже, что он, блядь, может игнорировать реальность этого. От него исходит запах, и он взбалтывает его пальцами, перемешивая песчинки и гравий, морщась, потому что… — Застоявшаяся вода. Нехороший знак, но и не удивительно. Я даже не хочу знать, что в ней, чёрт возьми, — бормочет он себе под нос, опускаясь на задницу и переставляя босые ноги через край, наблюдая, как они погружаются в тёмную воду. — "Тебе нужно будет спускаться, пока не найдёте тропинку, а затем просто идти по ней." Он пошевелил пальцами ног, прежде чем понял, что вода просочилась сквозь штанины, и быстро подтянул их. — Ни за что на свете я не буду ходить по Пандоре в мокрой одежде, — ворчит он про себя, подтягиваясь одной рукой, снимая пистолет Сирены и нащупывая пуговицы на штанах. — Всё равно меня никто не видит, — говорит он себе, стягивая штаны и тут же сбрасывая их, когда они путаются вокруг его правой лодыжки, прежде чем он наступает на ткань, чтобы освободиться. Томми расстёгивает белую рубашку на пуговицах и отбрасывает её в сторону. Кожа неприятно покалывает, когда он стягивает шапку и бросает её рядом с перчатками, прежде чем снова закрепить пистолет Сирены на поясе и бедре. Он кладёт фонарик и карандаш у бассейна, прежде чем взяться за края и опуститься вниз, втянув воздух, когда холодная вода поднялась к его груди, напрягая мышцы живота и сводя пальцы ног от дискомфорта. — Чёрт возьми, — выдыхает он, дрожа, погрузившись в воду по шею. — Эта сучья вода холодная. Это странное подобие насмешки - его горло пересохло от жары и пыли, вода вокруг него остывает, а во рту скапливается слюна, которую он сглатывает. — "Позже", — обещает он себе. — "Я найду, что выпить позже". Холод покалывает и жжёт там, где он прополз по туннелю и ободрал кожу, но хуже всего - след от укуса на плече и зашитая дыра в бедре от Ямы. Это неприятное напоминание о его собственной человечности. — Только бы я не заразился какой-нибудь странной дрянью, — бормочет он себе под нос. Ему требуется мгновение, чтобы выровнять дыхание, но он осторожно выравнивает его, замедляя биение сердца двумя пальцами, прижатыми к пульсу, прежде чем набрать полную грудь воздуха и погрузиться под воду, толкнувшись вниз. — "Сделай глубокий вдох и держись правой стены, как только окажешься внутри. Убедитесь, что ты не потерялся." Он поворачивается, уверенные поглаживания проникают глубже, глаза крепко зажмурены. Даже в темноте ему везёт: он быстро находит подводный путь и пробирается по нему, волоча за собой хвост и слегка подгребая им воду, чтобы продвигаться вперёд. Одной ладонью он крепко прижимается к стене, чтобы не сбиться с пути. — "Сила Немезиды была бы очень кстати прямо сейчас," — думает он про себя, выпуская пузырьки, хватаясь за выступ и дрыгая ногами, пока вода обволакивает его со всех сторон. Он лишь на мгновение приподнимает левую ладонь, ощупывая потолок над собой, чтобы не осталось ни единого воздушного кармана, а затем уверенно проводит ею вниз. Он считает: одна минута, две, к третьей у него начинает болеть грудь, и он выдыхает с облегчением, когда видит впереди стену, прежде чем доходит до четвёртой минуты. Он плывёт вдоль стены, пока его голова не выныривает на поверхность. Он делает вдох и наклоняется вниз, чтобы случайно не вдохнуть воды. Томми проводит рукой по волосам, вытирая воду с глаз, насколько это возможно, прежде чем осмелиться их открыть. — "Ты найдешь выключатель слева от себя." Он хватается за край, подтягивается, боксеры неприятно давят, вода стекает по коже, когда он наклоняется вперёд и резко трясёт головой. Он медленно выпрямляется, рассеянно взмахивая хвостом, чтобы стряхнуть воду, налипшую на его кисточку. Жар Пандоры внезапно перестаёт казаться таким невыносимым, почти приятно окутывая его, пока он вслепую шарит рукой, пока не находит рычаг, крепко сжимает его и тянет вниз, пряча голову под мышкой. С грохотом включается свет, и он с трудом открывает один глаз, осторожно выглядывая из-под руки, прежде чем опустить её, моргая раз, два, пока его глаза привыкают к тусклому освещению. Он настороженно оглядывается, его глаза расширяются, он делает шаг вперёд, затем ещё один и останавливается. — Что за черт... — выдыхает он, не веря своим ушам. Перед ним выстроились экраны, каждый из которых разделён на восемь частей с зернистыми чёрно-белыми изображениями в реальном времени. Они расположены на изогнутом столе, перед которым стоит один стул. Он считает до пятидесяти, прежде чем сдаться, подтаскивает стул и плюхается на него, оттолкнувшись босой ногой, так что стул подкатывается прямо к ним. Он смотрит прямые трансляции из камер, из коридоров, его взгляд скользит по стоящим на страже силовиками, задерживается на покачивающейся знакомой фигуре, танцующей для двоих в одиночестве, и его сердце сжимается, прежде чем он заставляет себя отвести взгляд, ищет и… Томми прижимает пальцы к экрану, на котором изображена Немезида, его губы дрожат, когда он с ужасным облегчением смотрит на неё, уткнувшись лбом в пластик экрана и обхватив его пальцами. — О, слава чёрт, — выдыхает он с тихим смехом, в котором больше эмоций, чем ему хотелось бы. Он замечает номер на её экране, откидывается назад и осматривает её с ног до головы. Она сидит, прислонившись к стене, подтянув одно колено к груди и положив на него запястье, а другую ногу вытянув перед собой. Невозможно сказать что-то ещё о её состоянии, её подбородок лежит на груди, которую он видит поднимающейся и опускающейся, когда прищуривается, глядя на пиксели. Жива. Скорее всего, спит. Внутри Пандоры можно было лишь с трудом коротать время, поскольку она высасывала всю энергию из находящихся внутри. Он перепроверяет, перепроверяет ещё раз, хмурясь, наклоняется вперёд в последней отчаянной попытке найти Эрис или Шута, но не находит никаких следов. Томми откидывается назад, кожа кресла неприятно прилипает к его влажной коже, но он не обращает на это внимания, закидывает ногу на стол, потом другую, хмурится, оглядывается и… Вокруг навалены ящики, стопки бумаг, некоторые рассыпаны на полу, как будто что-то взяли в спешке и оставили после себя беспорядок. На стене висит устройство, которое Страж подробно описал, его невозможно не узнать по множеству кнопок и рычагов, а также по маленькому экрану с набором красных цифр, которые ничего ему не говорят. Пандора большая. Он может только догадываться, что Шута, если он всё ещё внутри, просто поместили в камеру, где не было монитора. Эрис- могла бы просто хорошо спрятаться, но, чёрт возьми, если он знает. Другой мог бы просто проявить смекалку и бросить Пандору все вместе. Это раздражало его, но, чёрт возьми, в этом было что-то радостное: по крайней мере, Немезида всё ещё была там. Он не зря проползал по этому дерьмовому туннелю. У него есть реальные доказательства того, что по крайней мере один злодей все еще находился в этой адской дыре, и у него есть шанс вытащить ее оттуда. Помочь ей так же, как она помогла ему. Это всё равно оставляет ему проблему в лице надзирателя, и его взгляд медленно скользит по экранам, мимо заключённых, мимо силовиков и... Томми опускает ноги на пол и подкатывается ближе, чтобы прищуриться и посмотреть на одну конкретную камеру, экран которой находится всего в двух шагах от камеры Немезиды. Он смотрит на странный блеск на фоне тёмного обсидиана и белые пятна, которые могут быть перьями, странно разбросанные по полу. Камера направлена в угол комнаты, оставляя достаточно места позади себя, чтобы кто-то мог остаться вне поля зрения, и его сердце глухо колотится в груди. Это вполне возможно. Может быть. Возможно, это не предвещает ничего хорошего, когда он смотрит на то, что может быть перьями в том, что может быть кровью. Номер на экране гласит: 5821. Он откидывается на спинку стула, крутанувшись на нём, и останавливается перед аппаратом на стене и... Краем глаза он замечает разбросанные по полу бумаги. Томми переводит взгляд с бумаг на машину, прежде чем принять решение. Он наклоняется и сгребает бумаги в кучу, вытаскивая пальцами ног одну, которая застряла под металлическим шкафом. Он замирает, когда видит, как что-то соскальзывает с него, и соскальзывает со стула, присаживаясь на корточки, аккуратно складывая бумаги в стопку, запуская под неё розовые пальцы, чтобы нащупать маленький квадратик, вытащить его, перевернуть и… Это старая фотография. Складки от сгибов, которые были аккуратно разглажены, края закруглены от износа, а в центре есть небольшое пятно от воздействия воды. На картинке изображены два мальчика-подростка, один с зелёными волосами и маской на лице, с мелкими чешуйками на коже и знакомыми золотистыми глазами на фоне чёрной склеры. У другого глаза закрыты, кожа тёплого коричневого цвета, на голове надета красно-жёлто-чёрная балаклава, ткань которой смялась, и под ней невозможно не заметить ухмылку. Понк обнимает Сэма за шею, притягивая его к себе, чтобы их щёки соприкоснулись, и золотистые глаза смотрят не в камеру, а на Понка. Уголки глаз Сэма слегка приподнимаются, что говорит об улыбке. Фотография старая, потрёпанная временем, но явно очень любимая, и Томми медленно поворачивает её. На обратной стороне указана дата, написанная и зачёркнутая, а под ней детским почерком «СЭМ И ПОНК» нацарапано чёрным маркером, что делает её примерно тридцатилетней. В самом низу аккуратно напечатан ряд более аккуратных, почти механических, букв, которые гласят: Я освобожу тебя Томми переворачивает его и смотрит на маленькую корону, нарисованную наискосок на голове Сэма, и красное сердечко, нарисованное над ними обоими, которое со временем выцвело. Он не осознаёт, что задыхается, пока не выпускает маску из дрожащих пальцев, прижимая ладонь ко рту и с грохотом роняя маску Сирены на пол. Тошнота, густая, как ил, ползёт по его телу, вызывая холодную дрожь, и он давится, отшатываясь назад и ударяясь локтем о стул, когда падает на пол. Холодный, мокрый, несчастный, в одних трусах, в самой охраняемой тюрьме в мире дрожит из-за чёртовой картинки. Он фыркает, и это переходит в смех, он вытягивает ноги перед собой, его плечи трясутся, а спина выгибается вперёд, с волос капают капли воды. Он смеётся и смеётся, пока не начинает всхлипывать, сопли и слёзы текут по его лицу, а пальцы впиваются в кожу над сердцем, потому что это больно, больно, больно, и никто не видит, как он разваливается на части. — Почему это должен был быть ты. — Фотография лежит у его ног, насмешливо напоминая о человеке, с которым он нашёл безопасное место вдали от мира, где пахло печеньем и пушистой белой собакой. — Это не должен был быть ты, Сэм. Это несправедливо, это несправедливо, это несправедливо- Быть человеком - отвратительное занятие. Голос Кровавого Бога проникает в его кости, и он вскидывает голову, глядя на своё отражение в мониторах сотен и сотен тюремных камер, вздымающихся от его слишком быстрого дыхания. Жизнь несправедлива, щенок. — Заткнись. — рот Томми кривится в уродливой гримасе боли и горя, он грубо трёт рукой глаза. — Ты не знаешь, о чём, чёрт возьми, ты говоришь… Конечно, нет, — насмешка Кровавого Бога струится и скользит по его венам. Я всего лишь в твоей голове. — Ты и с Техно так же поступаешь, да? — Томми вытирает нос тыльной стороной ладони, размазывая по ней сопли. — Ты… ты просто, чёрт возьми, прячешься и ждёшь первой возможности, чтобы, что, унизить? — Гнев, который охватывает его, отвратительно и мерзко. — Тебе это приносит удовольствие? — бросает он вызов со смехом, который не похож на его собственный. — Кто из нас на самом деле жалкий… Мир вокруг Томми накренился, и он не успел ничего сообразить, как упал на поле с маками. Воздух вырвался из его груди, когда он врезался плечом в гниль, в нос ударила вонь смерти, и он повалился на землю, пальцы погрузились в почву с тошнотворным хлюпаньем, он перевернулся на спину и… Гигантская рука опускается, подавляя его и толкая глубже в бездну, красные маки склоняются к нему, а Кровавый Бог возвышается над ним, туманное существо с огромной зияющей пастью, которая открывается над ним, достаточно широко, чтобы проглотить его целиком. Ты забываешь своё место. — Голос Бога окутывает его, зловоние его дыхания обволакивает его своим влажным жаром, когда Томми вцепляется в его руку, и паника пронзает его вены, как электричество, когда он тщетно бьёт ногами. Не растрачивай свой гнев, когда я не проявлял к тебе ничего, кроме милосердия. — Да пошёл ты… — выдыхает Томми, напрягаясь изо всех сил, его инстинкты вопят о чём-то первобытном и непреодолимом. — Да пошёл ты, да пошёл ты, да пошёл ты… Успокойся. — Хмыкнув, он прижался к нему, а рука отодвинулась ровно настолько, чтобы он смог сделать отчаянный вдох. — Ты довёл себя до такого состояния. — Пошёл ты, — выдавливает из себя Томми, чувствуя, как наворачиваются слёзы. — Я этого не просил. Такова цена жизни, того, чтобы вдыхать воздух, чтобы сердце билось в груди. Что-то меняется, какая-то размытая фигура, на которой он не может сфокусироваться, ткань, колышущаяся на краю его зрения, и огромные красные глаза, горящие так ярко, что у него самого начинает болеть голова. Быть живым, быть человеком, никогда не зная, куда приведёт тебя следующий шаг. — Пошёл ты, — его губы дрожат. — Я всего лишь хотел остаться с Дримом. Тот, кто бросил тебя? — Взгляд Бога осуждающе горит в его глазах. — Твоя преданность достойна восхищения, но она неуместна. — Я не хочу ничего от тебя слышать, — хрипло рычит Томми, лёжа на мокрой и странно тёплой земле. — Дрим заслужил мою преданность, и я устал и чертовски измучился от того, что люди смотрят на меня свысока из-за этого! Бог хмыкает, и ряды его зубов смыкаются в насмешливой улыбке, от которой по его жилам разливается первобытный ужас. О, ты такой люмалышкый малыш. — Смех, от которого ему хочется выцарапать себе глаза, сотрясает всё его существо. Назойливый, невежественный, вор- — Я не гребаный вор... Наглый, отчаянный, — Бог выдавливает из себя это слово, — глупое маленькое любопытство. Воистину, милый маленький щенок. — Я укушу тебя, — рычит Томми. Бог смеётся, земля сотрясается, проваливаясь вниз, у него стучат зубы, когда пальцы погружаются в гниль вокруг него, прежде чем поднять его высоко в воздух, оставив висеть, как слабого котёнка, почти безвольно раскачивающегося, в то время как Бог теперь находится под ним. Он чувствует, что его сейчас вырвет. Ты не смог бы причинить мне вреда, даже если бы очень постарался. Под ним слишком много зубов, и Томми извивается и корчится, цепляясь за руку Бога, которая поворачивается, переворачивая его, как муравья на безжалостной детской ладони. Это моя территория, и на твоём запястье - моё клеймо, моя метка, мой бренд. — Я однажды отрезал себе руку, — выдыхает Томми, прижимаясь обнажённым плечом к изогнутому пальцу, настолько нечеловеческому на ощупь, что его мозг протестует против этого. — Я, чёрт возьми, сделаю это снова- Пустые слова. Ты так же хорошо, как и я, знаешь, что если ты сделаешь это сейчас, то только помешаешь себе. — Усмешка, когда рука сдвигается, и ладонь внезапно исчезает из-под него, оставляя его цепляться за палец, который опускается, когда пасть Бога раскрывается под ним. Томми смотрит в пустоту, в вечную тьму, пальцы соскальзывают, прежде чем он приходит в себя, подтягивая ноги, чтобы крепко обхватить их, грудь вздымается. Я нужен тебе, — констатиует Кровавый Бог довольным и удовлетворённым голосом, который проникает в него и заставляет трепетать его сердце. — Ты мне, чёрт возьми, не нужен, — огрызается Томми, вздыбив шерсть, и… ЛЖЕЦ Это слово обрушивается на него, и пальцы Томми и его ноги подгибаются, всё его тело немеет, и он падает, но его ловят за хвост, и он повисает в пасти самого Кровавого Бога, погружаясь всё глубже и глубже, и что-то ужасно леденящее кровь застывает в его жилах, и он широко раскрывает глаза, глядя на то, что не предназначено для человеческих глаз. На его запястьях шипит и горит клеймо Бога, и помимо паники и боли в нём бурлит дикий и сложный гнев. — ТЫ МНЕ НЕ НУЖЕН! — Слова эхом отдаются в пасти Бога, полные отчаяния и ярости. — ТАК ЧТО ПОКАТИСЬ НА ХРЕН! ТЫ ПОЖАЛЕЕШЬ Об ЭТОМ Он чувствует, как его вытаскивают, боль пронзает его, мир превращается в ужасное размытое пятно, красное под ним, быстро приближающееся, и у него нет времени приготовиться к удару. Он врывается в себя, возвращаясь в Пандору, и его охватывает внезапная всепоглощающая и удушающая жара. Он с силой ударяется спиной о стену, клацая зубами, и получает синяки. Ты вернёшься ко мне на коленях, как и все остальные Томми хватает ртом воздух, но тут же закашливается, пытаясь вдохнуть, по его телу проходит дрожь, пот капает со лба, он наклоняется вперёд, отчаянно цепляясь пальцами за кольцо и перья на шее. Он смеется уродливым лающим смехом. — Ты думаешь, что ты такой высокомерный и могущественный, но ты забываешь о себе, как и все остальные, как и люди, на которых ты смотришь свысока, — хрипит Томми, обнажая зубы в злобной ухмылке, в то время как клеймо на его запястьях шипит и горит, прежде чем медленно угаснуть. — Эта собака выбрала верность, тупой ублюдок. Ответа нет, Бог ушёл, оставив только Томми, и он ударяется затылком о стену, прежде чем медленно повернуться и посмотреть на фотографию, всё ещё лежащую на полу. На Сэма. Молодого и улыбающегося. Уродливое напоминание о человеке за тёмным забралом Стража. — Почему всё должно было стать таким сложным? — с горечью спрашивает он и… Ему никто не отвечает, и эта тишина мучительно напоминает ему о его квартире до Уилбура. Томми выдыхает и закрывает глаза, представляя енота и волка, которых Уилбур нарисовал бок о бок посреди Погтопии на стене его спальни. Вспоминание - звук его голоса, историю, которую ему читали, чёртовы милые ругательства, которые прорывались сквозь неё, когда Уилбур что-то ронял во время записи или спотыкался, иногда замолкал, бормоча что-то себе под нос, пока рисовал, а потом вспоминал, что делал. Он приложил столько усилий, чтобы Томми не чувствовал себя таким одиноким. Уилбур, который был таким же испорченным, как и он сам, другим и в то же время таким же, оба были эгоистами до мозга костей. — Я бы хотел... я бы хотел рассказать тебе всё, чувак. — Это странное сожаление, потому что он никогда не хотел делиться частью себя ни с кем, кроме Дрима. До Уилбура. — Тогда, может быть... может быть, всё не зашло бы так далеко. Он опускает руку, в которой держит кольцо и перо, и переводит взгляд на свою розовую руку с чёрными кончиками пальцев. — Я кого-то убил. — Он представляет, что Уилбур стоит рядом с ним, и осторожно разминает пальцы. — Я не… я не жалею об этом. — Пауза. — Я должен… я думаю. Или, ну… наверное, мне плохо из-за неправильных причин, потому что… я мог думать только о том, что будет с Дримом. Он будет меня ненавидеть? Я имею в виду… он первым попытался нарушить правило, но… Томми прикусывает губу. — Я не знаю. Я не знаю, действительно ли Карибу убил бы Техно, но тебе было бы грустно, если бы твой брат пострадал. — "Брат не по крови, но по имени," — так легко сорвалось с губ Уилбура. Томми моргает. — Я не… я не хочу, чтобы ты грустил. Он вспоминает, как Уилбур запрокидывал голову назад, когда смеялся, и в этом смехе была дикая свобода, словно он не мог её сдерживать. Думает о том, как Уилбур обнимал его, уткнувшись носом в этот нелепый жёлтый свитер. — Я не знаю, что делаю. — Он упирается ладонью в щёку. — Я не… я не думаю, что со мной всё в порядке, Уилбур. Он слегка вздыхает, поднимая взгляд вверх, и его губы дёргаются, прежде чем он издаёт тихий смешок. — Не могу поверить, что я наорал «пошёл ты на хрен» на Бога, будучи в одних трусах. — Он резко выдыхает. — Чёрт, это просто нелепо. Томми вздыхает, подтягивает колени к груди, обнимает их руками и опускает на них подбородок. Он чувствует себя… не легче, но меньше.… меньше похоже, что он вот-вот развалится на части от одного взгляда Стража. — У меня столько проблем, — стонет Томми, опуская подбородок и упираясь лбом в колени. — Это ненормально. Он скучает по тому, чтобы быть просто Томми. Томсом. Какое бы дурацкое прозвище ни крутилось в голове Уилбура. — Это отстой, — бормочет он. — Чёрт бы побрал Сэма. Кто, чёрт возьми, просто так кого-то мучает, а? Я сказал ему… я сказал ему, что ни черта не знаю. — Он впивается зубами в кожу на внутренней стороне щеки. — Я рад, что уволился. — Он шмыгает носом. — Так ему и надо, придурку. Идиот. Придурок. — Он делает сопящий вдох. — Фрэн-Фрэн, чёрт возьми, заслуживала лучшего, чувак, — решительно говорит он, потирая нос тыльной стороной ладони. Он грубо встряхивается. — Хватит этого дерьма. — Он хлопает себя ладонями по щекам, кривя губы. — Ты справишься. — Он вытягивает ладони вперёд, прикрывая рот. — Эти идиоты не спасутся сами, так что тебе придётся взять себя в руки. Его взгляд падает на свои босые ноги. — ...Метафорически. Или что-то в этом роде. — Он хмурит брови и поднимается на ноги. — Как, чёрт возьми, кто-то вообще должен подтягивать себя за лямки? — фыркает он, наклоняется, хватает фотографию и швыряет её на стол, задерживая взгляд, прежде чем со вздохом перевернуть её. — Может быть... так было суждено, — тихо бормочет он себе под нос. Он проводит большим пальцем по словам на обороте. Я освобожу тебя — Я бы хотел, чтобы всё сложилось по-другому, здоровяк. — Странно, но когда он убирает руку и поворачивается к нему спиной, это кажется прощанием. — Прости. Он пристально смотрит на машину. — "Всё, что тебе нужно сделать, это потянуть за третий рычаг в пятом ряду, и откроется путь…" — Да, нет, — Томми внезапно ухмыляется, обнажая слишком много зубов. — Думаю, нам пора начать делать всё по-моему. Капля воды скатывается с его волос и падает на обнажённую спину, когда он наклоняется вперёд, обхватив руками каждый рычаг. — Пора всем вспомнить, с кем они имеют дело, верно, Сэм? Он опускает их, вложив в это движение весь свой вес, кряхтя и спотыкаясь, когда они резко падают, и его грудь вздымается. Он поворачивается, наклоняется, чтобы поднять маску, надевает её на лицо и направляется к мониторам. Его взгляд скользит по широко распахнутым камерам, он хлопает ладонями по столу, скалит зубы, когда над ним и вокруг него начинают звучать сирены Пандоры, а его хвост нетерпеливо бьёт по полу. — Я Красный Хаос, сука!