Потеря частей света внутри

Ночь была тягучей и густой, как кровь в её венах. Лунный свет почти не проникал под крыши покинутой ведьмовской церкви — той самой, где когда-то родились клятвы, обеты и смерть. Теперь здесь не было ничего святого. Только запах серы и старой магии. Кэролайн шла уверенно. Бесчеловечная. Без страха. Без права на сомнение. В центре зала — круг из пепла. Ведьма ждала, старая, с выжженными глазами и голосом, как у смерти. Она не задавала вопросов. Только протянула руку и заговорила на языке, который Кэролайн не знала, но чувствовала нутром. — Ты уверена? — впервые заговорила ведьма на понятном. Кэролайн кивнула. Губы сжаты. Сердце — молчало. — То, что ты носишь, — не просто плод. Оно уже связано с твоей душой. Даже если ты отреклась от неё. — Я не мать, — прошипела Кэролайн. — Я оружие. И я не позволю этой слабости разрушить то, кем я стала. Ведьма усмехнулась. Её пальцы зажглись ядовитым синим светом. И в ту же секунду круг вспыхнул. Пламя ударило вверх. Воздух задрожал, как будто сама магия отказывалась повиноваться. Кэролайн отшатнулась, инстинктивно прижав руку к животу. — Что ты сделала?! — прошипела она. Ведьма сжала челюсти. Кровь пошла из носа. — Я — ничего. Но оно… не позволила. — Что?.. — Ты просишь убить то, что уже борется за жизнь. Она не позволит. Пламя погасло. Церковь снова стала тёмной. Кэролайн стояла в центре — одна. Ни ведьмы. Ни магии. Ни ответа. Только едва ощутимое движение. Как лёгкий ток внутри. Ты не одна. И это сводило её с ума. Кэролайн возвращалась в Новый Орлеан под утро, уставшая, молчаливая, будто что-то оставила в той церкви вместе с собой. Ни крови, ни криков — только внутренняя пустота, которая всё никак не хотела заполняться яростью, как раньше. У ворот особняка Майклсонов её уже ждали. Или поджидали? Ребекка стояла на крыльце, скрестив руки. На лице — ни злобы, ни интереса. Только подозрение. — Прогулка удалась? — язвительно бросила она, скользнув взглядом по пальто Кэролайн, в пятнах пепла. — А тебя это волнует? — спокойно ответила Кэролайн, проходя мимо. — Меня — нет. А вот Клауса уже трое суток рвёт на части. Он чувствует, что ты лжёшь. А знаешь, что самое смешное? Кэролайн остановилась. Медленно обернулась. Ребекка улыбнулась. Жестко. — Он боится, что с тобой что-то случилось. И не может признаться себе, почему это его тревожит. Кэролайн ничего не ответила. Просто ушла в дом, хлопнув дверью. Она заперлась в комнате, в своей, отгороженной от чужих глаз. Там было темно, только слабый свет падал из-за плотных штор. Она сняла пальто, скинула рубашку. Встала у зеркала. Никаких изменений. Пока. Ни лишнего дыхания. Ни боли. Ни ожидания. Но внутри — был кто-то ещё. Не Клаус. Не Ребекка. Не тьма, которой она дышала последние месяцы. Что-то, что она не могла контролировать. Рядом на столе лежал кинжал — один из древних, выкованный ведьмами ещё до распятия. Когда-то она держала его, чтобы убить Клауса. Теперь думала, что, может быть, направит его на себя. Но не смогла взять. Дверь неожиданно распахнулась. — Ты бы хотя бы стучал, — прошипела Кэролайн, не оборачиваясь. — Ты бы не ответила, — сказал Клаус, войдя. Он остановился. В его взгляде — беспокойство и подозрение. — Что ты скрываешь? — Ничего, — её голос был холоден, но дыхание сбилось. Клаус подошёл ближе. Почувствовал. Услышал. Тот пульс, едва различимый. Он напрягся. — Ты не ранена. Ты не отравлена. И всё же в тебе что-то… чужое. Пауза. Кэролайн не шевельнулась. — Если ты что-то задумала — я должен знать. Она встретилась с ним взглядом. И впервые за долгое время в её глазах было не зло. Не пустота. А паника. — Тогда… не узнавай. И ушла, оставив его стоять в тишине, среди теней и догадок.

***

Оливия стояла на террасе старого особняка, окутанная запахами жасмина, крови и чего-то нового. Неизведанного. Она не нуждалась в зрении, чтобы ощущать смещение. Магия шептала ей — кричала — вибрировала сквозь землю. В ней что-то менялось. Когда Кэролайн зашла в комнату, та выглядела как обычно: холодная, с ледяной грацией, в черном пальто и идеально уложенными волосами. Безжалостная. Отточенная. Но не полностью. — Что ты хочешь? — бросила Кэролайн, встречаясь с её взглядом. — Ты знаешь, что я чувствую всё, — мягко ответила Оливия. — Ты скрываешь пульс. Глаза Кэролайн сузились. — Это не твоё дело. — Нет, — прошептала Оливия, подходя ближе. — Но ты — моё дело. Ты — моя сестра. Она коснулась её запястья, и на миг Кэролайн замерла. В этот момент свет вокруг них дрогнул — едва, но достаточно, чтобы ведьма поняла. — Ты носишь жизнь. Кэролайн резко отдёрнула руку. Голос её был леденящий: — Не вздумай говорить об этом вслух. — Почему ты не сказала Клаусу? — Потому что я не собираюсь... — Кэролайн запнулась. Слова дрожали под кожей, как рвущаяся плоть. — Я не знаю, чего он ждёт от меня. Но я знаю, чего я не хочу. — Ты боишься не ребёнка, — прошептала Оливия, — ты боишься, что снова начнёшь чувствовать. Пауза. Кэролайн не ответила. Она просто исчезла. Вихрем, шепотом, эхом ушедшей человечности. Но на её щеке Оливия заметила то, чего не было очень давно — блеск. Как будто тело начало плакать раньше, чем разум успел запретить. Клаус стоял в подвале, окружённый тишиной и пеплом. Его пальцы сжимали бокал с кровью, но она не приносила утешения. Что-то было не так. Он чувствовал это глубоко, в самых звериных, гибридных слоях своей сущности. То, что вибрировало в Кэролайн, выбивало из равновесия даже его. Он вспомнил прикосновение к её запястью. Сердце. Два. Он не был уверен. Или просто боялся поверить. Слишком рано, чтобы надеяться. Слишком опасно, чтобы доверять. Сзади послышался голос Беллы. — Ты всё ещё не понял? — она опустилась на край стола, поигрывая кинжалом. В её голосе — насмешка, в глазах — сталь. — Она носит твоего ребёнка. Клаус поднял взгляд. Молча. — Я видела, как она держалась за живот, когда думала, что никто не смотрит. И её запах — он меняется. Медленно, но необратимо. Даже ты должен это чувствовать. Он медленно выдохнул. Всё в нём сжалось, готовое завыть. Не от страха. От ожидания. — Почему она молчит? — прошептал он. Белла пожала плечами. — Потому что она пытается остаться чудовищем. И твой ребёнок рушит ей эту роль. — Она могла бы сказать... — Не могла. Она не уверена, что ты для неё. Любовь? Слабость? Проклятье? — Белла усмехнулась. — Но она уже не прежняя. Это только вопрос времени. Клаус долго смотрел на пустой бокал. Потом — разбил его об пол. — Я найду её. — Лучше найди того, кто на неё охотится, — бросила Белла. — Потому что когда она сломается — если она сломается — будет уже поздно. Вар’Эзур близко. И у него нюх на кровь.

***

Кэролайн стояла посреди старого театра в центре Нового Орлеана. Потолок был частично обрушен, сцена давно заросла пылью и призраками прошлых эпох. Она облокотилась на колонну, слушая, как капает вода, разбивая тишину. Холод. Контроль. Безжалостность. Она повторяла эти слова в уме, как заклинание. Но внутри что-то дрожало. Сбивалось. Её пальцы нервно перебирали пыльные перья на сломанной маске с прошедшего бала, который здесь когда-то устраивал Клаус. Словно прикосновение к прошлому неслучайно заставило её замирать. — Ты опять убегаешь, — голос прозвучал позади. Оливия. Мягкая, будто ветер из старого леса, но стоявшая, как скала. Кэролайн даже не обернулась. — Я не убегаю. Я контролирую. — Нет, сестрёнка. Ты боишься. Тишина. — Боишься признать, что внутри тебя… жизнь. Кэролайн сжала челюсть. Глаза сверкнули, но не от гнева. От паники. — Это… ничего не значит. — Тогда почему ты больше не пьёшь кровь, как прежде? Почему избегала ведьм, как будто они могли почувствовать? Почему ты держишь руку на животе, даже когда не замечаешь? Кэролайн резко повернулась. Взгляд — ледяной. Но Оливия не отступила. — Потому что даже без человечности ты не можешь убить то, что идёт от него. Это — наполовину ты, наполовину Клаус. Слишком опасно. Слишком живое. И тогда — впервые за долгое время — голос Кэролайн сорвался. — Я не знаю, что делать. Оливия подошла ближе. Очень осторожно. Её рука легла на плечо сестры. — Признай, что ты не чудовище. Даже если очень хочешь быть им. Кэролайн не ответила. Но слёзы в её глазах — не от боли. От ужаса того, что чувства возвращаются. Незваные. Слишком рано. И в глубине её разума — странный образ: маленькая рука, тянущаяся к свету сквозь тьму внутри неё. Теплая. Неумолимая. Она покинула здание, нервно перебирая ногами и прокручивая кольца на пальцах. Ее главным страхом была человечность. Та добрая Кэролайн, которая отдаст все ради близких ей людей, которая отдаст себя в плен за счастье других. Полуночный воздух в Новом Орлеане был вязким, как кровь, и таким же тяжелым. В старой аптеке в переулке, куда даже духи не заходили без нужды, Кэролайн стояла у пыльной витрины. Перед ней — маленький пузырёк с мутной, тёмно-зелёной жидкостью. Настойка из яда аконита, рваных лепестков чернокровника и магически усиленного зелья ведьм. Достаточно одной капли, чтобы убить не её — его. Или её. То, что росло внутри. Она не спрашивала, точно ли сработает. Просто заплатила. Ведьма даже не смотрела в глаза. Оранжерея была затянута сумерками. Сквозь старые стекла пробивался лунный свет, освещая пыль, танцующую в воздухе. Кэролайн стояла одна, босиком, в рваном платье, будто сама была теневой гостьей этого места. В руке — кристальный флакон, тонкий и хрупкий, как её самообладание. Все отдаленное словно через стекло. Но что-то давило. Нервы тянулись, как оборванные струны. Она долго смотрела на яд, на его густую, вязкую тьму. Это должно было быть освобождением. Закрытием. Точкой. — Я не должна это чувствовать. Это не моё. — Её голос был ровным, почти отрешённым. Но рука дрожала. Она запрокинула голову, и жидкость обожгла горло. Всего один глоток. Сначала — пустота. Потом огонь. Сердце рванулось. Вены вспыхнули, как раскалённая проволока. Она попыталась сделать вдох, но лёгкие не слушались. Всё вокруг расплылось. Последнее, что она увидела — капли, стекающие по стеклу, будто мир плакал вместо неё. А потом — тьма. Когда Клаус прибыл, было слишком тихо. Его обострённые чувства мгновенно уловили чужеродный след магии, смерти и её. Он нашёл Кэролайн в центре павильона. Её тело — безжизненно раскинутое среди мха и битого стекла. Кожа — бледная, губы — синие. Сердце билось едва. — Нет… — выдохнул он. Его руки дрожали, когда он приподнял её. — Что ты сделала? Клаус прижал ухо к её груди. Стук. Один. Перерыв. Другой. Ещё медленнее. Он поднял её на руки, мгновенно исчезнув вихрем вампирской скорости. Двери ведьминского круга распахнулись с грохотом. Старая ведьма Джинетта едва успела подняться со ступеней. — Она умирает, — рявкнул Клаус, глаза пылали. — Делай что-нибудь. Сейчас. — Что она приняла? — Ведьма коснулась её лба, и даже её лицо исказилось от ужаса. — Это дитя смерти. Запретный эликсир. — Спаси её. Я принесу тебе всё, что захочешь. — За это придётся заплатить. Сильнее, чем ты думаешь. — Плати мне болью, смертью, проклятьем. Только не забирай её. Ведьмы начали обряд. Клаус не отводил глаз от её лица. Он видел, как между её бровей дрогнула тень боли. Она не должна была умереть. Не сейчас. Онислие. Ведьмы замерли в круге. Тишина в комнате была не просто тишиной — она звенела. Кэролайн лежала на алтарном столе, бледная, как мрамор. Артерии на шее — тонкие синеватые нити. Губы — посиневшие. Кровь — застыла в венах, как будто сама смерть пыталась заморозить ее изнутри. И где-то под рукой ведьмы, лежащей на её животе, — ничего. — Пульс… исчез, — прошептала старшая из ведьм, убирая дрожащую руку. — Дитя мертво. Клаус стиснул кулаки. Склонился над Кэролайн, не дыша. — Она не знает, что сделала, — выдохнул он глухо. — Или знает. — Всё тело очистилось от яда. Мы смогли удержать её. Но… — ведьма отвела глаза. — Жизни внутри больше нет. Клаус отвернулся. Его пальцы сжались в кулак, до хруста. Лицо превратилось в маску из стали. Ни боли. Ни гнева. Только пустота. Кэролайн зашевелилась. Она очнулась — медленно, холодно, без дрожи, без страха. Она не вскрикнула. Не спросила, где она. Просто села и сказала: — Вы спасли меня? Клаус смотрел на неё с непонятной тоской. — Мы спасли то, что могли, — сказал он жестко. Она поняла. Улыбнулась — криво, злобно. — Тогда я все-таки добилась своего. Её глаза оставались пустыми. Ни сожаления. Ни сожаления. Лишь темный триумф. Но никто не видел, как в закутке алтаря, под слоем магического щита, мелькнул тончайший золотой отблеск — вспышка тёплой энергии, словно дыхание. Новый Орлеан, ночь. Старый внутренний двор особняка Майклсонов. В воздухе — запах дождя и палёной магии. Клаус сидел на ступенях, локти на коленях, сигарета медленно тлела в пальцах. Он не курил — просто держал её, как повод не сжать кулак до крови. — Где она сейчас? — раздался голос позади. Ребекка. Вечно прямая, вечно вовремя. Стояла с бутылкой бурбона и мягко опустилась рядом, подавая ему глоток. Он не взял. — У ведьм. Жива. Очнулась. Говорит, будто… будто ей плевать. — А ты? — Мне? — он усмехнулся. Глаза пустые, уставшие. — Я… помнишь, как ты рыдала по ребёнку, которого у тебя вырвали? В Лондоне. 1914-й. Ребекка резко напряглась. Он редко это вспоминал. Слишком личное. — Помню, — тихо ответила она. — До сих пор помню. Клаус медленно повернулся к ней. — Тогда ты понимаешь, — его голос стал глухим, — каково это — чувствовать жизнь, а потом вдруг ничего. Пусто. Тишина. Как будто мир оборвался в одном дыхании. Ребекка не отвела взгляда. — Ты верил, что она способна…? — осторожно спросила она. Он закрыл глаза. Молчание. — Я видел, как она держала сердца ведьм в руках, Бекки. Видел, как она улыбалась сквозь кровь. Без сожаления. Без боли. Пауза. — Но всё равно надеялся, — добавил он тихо. Ребекка сжала губы, отводя взгляд. Затем мягко коснулась его плеча. — Если есть хоть капля шанса, ты найдешь способ. Ты всегда находил. Клаус молчал. Но где-то в глубине его взгляда вспыхнула тень: сомнение. Или слабая вера. Особняк ведьм, Новый Орлеан. Глубокая ночь. Кэролайн сидела на полу, окружённая обугленными телами — круг из ведьм, которых она убила с пугающей точностью. Кровь на её лице уже почти засохла. Вены под глазами ещё не исчезли. Она была спокойна. Опасно спокойна. Дверь распахнулась. Оливия вошла быстро, за ней — Клаус, следом Ребекка. Энергия в комнате дрожала. — Довольно, — бросила Оливия. — Всё зашло слишком далеко. Кэролайн не пошевелилась. — Ты выбрала сторону, Лив. Не лезь туда, где не выдержишь. Голос — сухой, отстранённый. Ни гнева. Ни боли. Ни сожаления. — А ты выбрала забвение, — ответила Оливия. — Но теперь этого недостаточно. Клаус стоял в тени. Он не приближался, знал — малейшее давление, и она сорвётся. Ещё глубже. А времени больше не было. — Вар’Эзур приближается, — сказала Ребекка. — Он убивает эмоции в тех, кто их не прячет. Но без них ты бессильна против него. Кэролайн хмыкнула. — Значит, я ему подхожу идеально. Пустая оболочка, верно? Оливия шагнула ближе. — Нет. Потому что твоя магия — она не работает без чувств. Ты можешь убивать, пить кровь, разрывать. Но чтобы победить — тебе нужна страсть. Боль. Гнев. Надежда. — Эмоции — это слабость, — прошептала Кэролайн. — Они делали меня уязвимой. Я не позволю себе снова… Оливия упала перед ней на колени, хватая её за руки, испачканные в крови. — Ты сильная с ними, не без них. Вар’Эзур поглотит тебя, если ты пустая. А если он победит — он поглотит и нас. Всех. Кэролайн дёрнулась. — Значит так тому и быть. Оливия резко выпрямилась. Клаус напрягся. Молчание. — Неужели ты правда думаешь, что отрубив человечность, ты стала сильнее? — прошептала Ребекка. — А вдруг вся твоя сила была в тебе настоящей? — Тебе нужно включить её, Кэр, — тихо добавил Клаус. — Потому что только ты способна остановить его. Ты — последняя огненная стена. Кэролайн молчала. Сжимала кулаки. И в её глазах что-то дрогнуло. Мелькнула не боль. Не страх. Гнев. Против него. Против себя. Против того, что ей ещё не всё равно.

***

Ночной воздух в Новом Орлеане был густой, знойный — пах горелой магией и кровью. На втором этаже особняка, в покинутой библиотеке, стены были исписаны мелом, пол — усыпан выжженными рунами. Кэролайн стояла перед древней картой. Пальцы скользили по отметке в Исландии — там, где сходились линии силы. — Вот. Вар’Эзур питается эмоциями, но он не всесилен. Он не проникает в места, где энергия обнуляется. Там он уязвим, — голос Кэролайн был чистым, отточенным. Ни одного колебания. Клаус подошёл ближе, нахмурился. — Ты хочешь заманить его в Мертвую Зону? Там нет жизни. Ничего. Даже магия гибнет. — Именно, — отрезала она. — Я не включу человечность только ради того, чтобы плакать над тем, что он сжёг полгорода. Но я могу использовать остатки ведьминой силы, остатки его слабостей… и убить. Оливия наблюдала за сестрой в молчании. Угол её губ чуть дёрнулся. — А ты не подумала, — мягко сказала она, — что именно твоя отрезанность от всего делает тебя уязвимой там? Он не чувствует тебя — и это делает тебя для него незаметной. Но там, в той зоне тебе может понадобиться не сила, а то, чего у тебя нет. Эмоции. Сострадание. Ярость. Любовь. Кэролайн бросила на неё ледяной взгляд. — Или это всего лишь слова, чтобы убедить меня снова стать жалкой? Клаус вмешался. — Ты слишком умна, чтобы не понимать: если ты убьёшь Вар’Эзура так ты не победишь. Ты уничтожишь одну угрозу — и станешь следующей. Без человечности ты не остановишься. Ты... замёрзнешь окончательно. Тишина. Кэролайн посмотрела на карту, на отметку, где древние ведьмы когда-то хоронили своих самых опасных. И прошептала: — Может, замёрзнуть — лучше, чем снова чувствовать. Но в этот момент её рука дрогнула. Совсем чуть-чуть. Неуловимо. И только Оливия это заметила. Блондинка ушла в спальню, пытаясь скрыть проблески света в ее гнилой душе. Комната была наполнена мягким светом свечей. Сквозь полуоткрытое окно в особняке проникал влажный ветер Нового Орлеана. Кэролайн стояла у окна, закутавшись в мужскую рубашку, слишком просторную на её хрупких плечах, и медленно тянула сигарету. Пепел осыпался на подоконник. Клаус вошёл без стука, остановился на пороге, уставившись на неё, будто впервые видел. — Ты же никогда не курила, — сказал он негромко. Кэролайн повернулась к нему наполовину, в глазах отражалась улица и что-то гораздо дальше. Её голос прозвучал ровно, как стекло: — Я раньше и не убивала за удовольствие. Люди меняются, не так ли? Он не ответил. Она затянулась ещё раз, резко, будто глотала воздух. — Это не ты, — тихо сказал он. Она усмехнулась. Горько. Без настоящей радости. — А кто я, Клаус? Твоя любимая ошибка? Или твой худший страх с идеальной укладкой? Он сделал шаг к ней, но она отступила. Он чувствовал, как холод струится от её кожи. Не физически — изнутри. Её сердце било ровно, бесстрастно, даже слишком правильно. — Курение убивает, — попытался он бросить шутку. — А ты нет? — без тени иронии. На мгновение повисла пауза. Сигарета догорела до фильтра, и она безжалостно прижала её к мраморной поверхности подоконника. Шипение. Запах пепла. — Ты пришёл за чем-то конкретным? — спросила она. — Или просто посмотреть, как я окончательно превращаюсь в то, что ты сам хотел пробудить? Он замолчал. И ушёл, не закрыв дверь. А Кэролайн снова зажгла сигарету. На её пальцах дрогнула вена. Только одна. Незаметно. Как будто её тело начинало отказываться верить, что она всё ещё — пустая. В глазах Клауса она была той девчонкой из деревни со светлой косой и живыми, бегающими из стороны в сторону глазами. Той, которая показала ему, что его проклятье им вовсе не является, помогла ему принять ту волчью сторону, которую всю его жизнь ненавидел отец. Клаус был обязан ей жизнью за все то, что она сделала. Воспоминание Никлауса 1025 Капли дождя обжигали плечи. Шторм катился по холмам, заливая тропинки между дубами и старыми камнями. Мальчишка — широкоплечий, угрюмый — мчался по лесу. Ему было около двадцати. В венах — горячая кровь, полукровная, с волчьей меткой. Его звали Никлас. Он был никем. Он был диким, злым, отвергнутым. Носил на шее обрывки лисьего меха и смотрел на мир, как на врага. Пока однажды — в один из вечеров перед зимним солнцестоянием — не нашёл в лесу девушку. Она сидела на обломке древнего камня, босая, с оборванной косой и с глазами, в которых полыхал огонь. — Ты не местный, — сказала она, не оборачиваясь. — Здесь только волки. И ведьмы. — Я знаю, — ответил он, тяжело дыша. Она повернулась. В её ладонях — сухие травы. Она касалась их, будто впитывала остатки магии. — Ты волк? — Почти. — А я почти ведьма, — усмехнулась она. — Значит, у нас есть кое-что общее. Почти. Он смотрел на неё. И имя выскользнуло из его уст, прежде чем он осознал: — Кэролайн? Она моргнула. Не испугалась. Просто кивнула. — Не думала, что ты помнишь. — Мы встречались раньше? — Может быть. Или ещё встретимся. Он сел рядом. Её тепло ощущалось, как весна сквозь зиму. И в тот вечер, когда она провела ладонью по его груди, чтобы вытащить проклятие, он впервые понял, что человеческая жизнь — ничто по сравнению с тем, как её глаза светятся в темноте. Она была ведьмой без собственной магии. Тянула силу. Но от него не тянула. — Почему ты не опробовала на мне свои силы поглощения? — спросил он однажды, пьяный от дурмана и её трав. — Потому что ты ещё не стал чудовищем. — А если стану? — Тогда, может быть, и я стану, — сказала она, отведя взгляд. Он возвращается в настоящее. Комната в Новом Орлеане, холодная, пахнущая пеплом сигареты. Кэролайн стоит у окна, отстранённая, как тогда. Он смотрит на неё, и в сердце замирает: она та же. Та же, что когда-то спасла его, ещё до того, как он стал чудовищем. И он знает — даже сейчас, когда её человечность спит, она всё ещё может быть его якорем. Только вот вспомнит ли она сама? Кэролайн закрыла глаза, стоя у окна в комнате Клауса. В её голове мелькали разрозненные образы — дождь, влажный лес, запах трав и лёгкий голос, зовущий сквозь время. Она видела себя — ту молодую ведьму-сифонера, босую на камнях, с огнём в глазах, и рядом — Никлауса, ещё человеком, который только начинал познавать тьму внутри себя. Но что-то было не так. Эти воспоминания казались далёкими, как сон, который ускользает на рассвете, но оставляет странное чувство тревоги. Кэролайн глубоко вдохнула, и холодок пробежал по позвоночнику — будто кто-то тихо шептал ей в темноте: — Не забывай. Ты — не просто воин. Ты — надежда. Она резко повернулась, но в комнате никого не было. Сигарета между пальцами погасла, словно сама отвернулась от неё. Клаус, заметив её дрожь, подошёл ближе, голос его был тихим и чуть напряжённым: — Ты видишь их. Видишь прошлое. Это не просто сны, Кэролайн. Она сжала кулаки, пытаясь унять волны чувств, что рвались наружу, пытаясь пробудить что-то давно забытое. — Я не могу быть слабой, — холодно произнесла она. — Я не могу снова стать человеком. Клаус осторожно прикоснулся к её плечу. — Может, именно это тебе и нужно. В её глазах мелькнула искра — не надежды, а опасения. Но где-то глубоко внутри, в тёмных коридорах души, что-то начало меняться. Никлаус 1025 Ночь была влажной. Воздух пропитан дымом костров, шёпотом заклинаний и медью крови — на краю земли, где охота никогда не прекращалась. Он был полукровкой. Ненавидимый отчимом, незамеченный матерью, вечно голодный до силы, признания, любви хоть чего-нибудь. До превращения в то, кем он стал, оставались годы — и одна встреча, которая всё изменила. Он стоял на поляне, рана на ребре ныла. Два дня назад его чуть не разорвал волк — но не обычный, не земной. Зверь был проклят. Как и он. И вот — она. Волосы цвета солнца. В руках у неё — кинжал, высеченный из ведьминого стекла. Он не знал её имени. Только взгляд — твёрдый, как лезвие, и голос: — Ты хочешь жить? Или просто умирать медленнее? Он засмеялся тогда, несмотря на кровь. — А ты умеешь лечить? Или только запугивать? Она подошла ближе. Не испугалась. Обхватила ладонями его лицо, и из кончиков её пальцев потянулось тепло. Магия. Чистая. Сырая. Она вытягивала боль из его тела, как яд из раны. — Не привыкай, — сказала она, глядя в его глаза. — Я не добрая. Он впервые поверил, что кто-то может лгать настолько красиво. В настоящем Клаус стоял у того же окна, где недавно была Кэролайн и держал в руках бокал с виски, но не пил. Лёд в нём почти растаял. За окном моросил дождь, и каждый удар капли по стеклу звучал, как отголосок прошлого. В другой комнате раздавались глухие шаги — Кэролайн. Без человечности. Прекрасная, жестокая, равнодушная. И всё же… он знал, что внутри неё была другая — та, что вела его к реке. — Это была ты, — прошептал он. — Даже тогда. Образ той поляны, запах её кожи, то ощущение, как будто он дышал впервые… всё вспыхнуло внутри, обжигая. Он не знал, кем она была для него тогда. Но теперь — он не мог это забыть. И не собирался. Он закрыл глаза. И она снова стояла там — в мху, босиком, со светящейся кожей и шрамом, который старательно скрывала косой. И снова — тот дом. Тот крик. Её боль, которую она никогда не называла болью. — Ты когда-нибудь перестанешь вспоминать это? — спросила Белла, лениво появляясь в дверях. — Нет, — ответил он. — Я никогда не забуду, что она пережила. Ни одну черту на её лице. Ни один изданный ею крик, который она пыталась заглушить в подушку. — Тогда зачем позволяешь ей быть такой сейчас? — Белла указала в сторону. — Ты же видишь: она уничтожает всё вокруг. Даже себя. Клаус медленно поднял взгляд. — Потому что я знаю, что нельзя заставить Кэролайн стать той, кем она была. — А кем она была? Он сделал паузу. — Тем, что сделало меня… человеком, пусть и на одну секунду. — Жалость? — фыркнула Белла. — Нет. Она была моей совестью. Той, которую я потерял, когда впервые пролил кровь. А теперь... — он посмотрел на свой отражённый силуэт в окне. — Теперь я просто жду, когда она вспомнит, кто была раньше. Потому что если нет... однажды она умрёт не от клинка, а от пустоты внутри. И я не смогу её спасти. Тишина сгустилась. Белла ушла, не сказав ни слова. А Клаус остался у окна. И где-то в глубине души он поклялся — снова, как когда-то в 1026 году: Он сделает всё, чтобы никто больше не забрал у неё свет. Даже если этот свет потушила она сама.