Книга 1 Вода

Сознание возвращалось неохотно — медленно, вязко, будто цеплялось за теплую, беззаботную темноту и отказывалось выползать обратно в реальность. Но мир, к сожалению, был настойчив. Он подбирался шаг за шагом: сначала запахи — резкие, тяжелые, такие чужие, будто взятые из другого мира. Потом ощущение собственного тела… вернее, его отсутствия. Казалось, что конечностей нет, будто я превратился в комок мысли, подвешенный в пустоте. И первое, что пришло мне в голову: что, черт побери, со мной случилось? Последнее, что я помнил — это падение. Двадцатиметровый полет вниз, прямо к матушке-земле, и я прекрасно понимал, что меня там ждёт. Я вообще мог бы порассуждать о своем геройстве, но… нет. Геройства во всей этой истории было ноль. Повру если скажу всё, пока я работал на высотке, чинил линию, устранял повреждение после грозы. Всё шло нормально, пока какой-то особо «одарённый» умник не решил включить сеть раньше, чем я дал команду. Молодец, что сказать. В итоге вниз я падал уже, по сути, прожаренный, как стейк медиум-реар: ток прошил меня так, что казалось — мозги выливаются через уши и нос. Ужасная смерть должна была меня ждать, даже на электрическом стуле, наверное, умереть было бы гуманнее. Но раз я хоть что-то ощущаю… значит, я выжил. Возможно, лежу сейчас в реанимации, подключённый к проводам, в состоянии глубокой комы. И знаете что? Я даже был этому рад. Я живу в двадцать первом веке — врачи умеют творить чудеса. Откопают. Откачают. А уж стану я инвалидом или нет — мне тогда было плевать. Главное, чтобы просто дышать мог. Перед глазами — только тьма. Густая, беспросветная. И, судя по всему, мне ещё долго в ней вариться. Чёрт его знает сколько — часы? Дни? Недели?

***

Как оказалось, я уже нахожусь здесь… примерно пять часов. Да-да, я сам отсчитал. От безысходности. От скуки такой силы, что казалось — если бы мог, я бы рвал на себе волосы. Но спустя пять часов мне надоело даже считать. Интересно, сколько нервов понадобилось Сенку, чтобы отсчитать три тысячи лет? Я лично после пяти часов начал потихоньку сходить с ума. Хотя, конечно, это аниме — там все сверхлюди. Чтобы хоть как-то занять мозг, я начал перебирать свои воспоминания. Вот говорят, что перед смертью вся жизнь пролетает перед глазами. Ну так вот: враньё это всё. Когда я летел вниз, я видел только одно — как стремительно приближается бетон. Как я превращаюсь в блину подобное нечто, размазанное по асфальту. Никаких красивых воспоминаний, никаких последних озарений. Только страх, гул ветра и бешеная мысль: только бы не почувствовать боль. Но сейчас… что-то было не так. В темноте стало происходить что-то странное. Тишина больше не была тишиной — она будто дрожала, колыхалась, как поверхность чёрного озера. И мне казалось, что вот-вот что-то вынырнет из неё и обратится ко мне. И это «что-то» медленно приближалось. Внезапно перед глазами вспыхнул ослепительный свет — настолько яркий, что он будто прожигал мои несуществующие веки. Боль была странной, невозможной: как вообще может болеть то, что находится в чистом сознании? Но свет давил, распирал, словно кто-то врывался в мою тьму с грубой силой. А потом — так же внезапно — давление исчезло. Вместо него меня ударил холод. Резкий, леденящий, как будто я сорвался с вершины ледяной горы и падаю в бездну. Воздух вокруг меня был чужим, холодным, густым — и я не мог понять, почему ощущаю тело, если минуту назад был уверен, что его нет. Когда зрение наконец начало привыкать к свету, мир всплыл рывками, фрагментами. Сначала — деревянный потолок, грубый, с тёмными балками. Затем — фигура, склонённая надо мной. Женщина. Лицо скрыто за белой маской с вытянутыми прорезями для глаз, а волосы собраны в два аккуратных хвостика. Она выглядела как медсестра… если бы медсёстры были такими стилизованными и странными. Что ж, похоже, я всё-таки очнулся из комы. И, черт возьми… медсестричка тут — что надо. Хотя бы за это спасибо судьбе. Может, стоит… ну… подкатить? Хотя бы позже? Пока я перебирал в голове абсолютно ненужные мысли, она вдруг подхватила меня. Просто взяла и подняла, будто я весил меньше подушки. Поднесла к себе, прижала. Я замер. Что?.. Что блять?.. Она была огромной. Как шкаф. Как тролль. Как… мать гиганта. Я едва доставал ей до локтей. Сердце провалилось куда-то в пустоту. Я опустил взгляд — и увидел свою левую руку. Ну… как руку. Крошечная культяпка. Рука младенца. Толстенькие пальчики. Никакой силы. И что самое страшное — я даже не мог ими нормально пошевелить. Мир пошёл волнами. Сознание мутнело, как вода в грязной луже. Я не понимал, что происходит. Тело маленькое. Женщина огромная. Комната деревянная. Свет чужой. И единственная мысль билась в черепе, пока всё вокруг начинало расплываться: Где я? И… черт подери… кем я стал?

***

Как ни крути, но, похоже, я всё-таки сдох. Ну а чего я ожидал? Прожариться от тока, как праздничная курочка, а потом рухнуть вниз с двадцати метров — и после этого бодро пойти на работу? Смешно. Чудес не бывает. Хотя… какая-то часть меня всё ещё цеплялась за надежду, шептала: вдруг ты жив? вдруг это просто бред? Но чем больше я видел и чувствовал, тем яснее понимал: нет, дружок, это не реанимация. Это что-то другое. Я вроде бы никогда не верил ни в буддизм, ни в реинкарнацию, ни в переселение душ. Всегда считал, что после смерти — тишина. Пустота. Ничего. А теперь вот, пожалуйста: смотрю маленькими глазёнками на мир, который точно не принадлежит Земле. Я… переродился. Чёртов маленький младенец. В новом теле. И, кажется, в новой семье. Среда вокруг говорила сама за себя. Деревянные стены, глубокие тени, лёгкий запах рисовой бумаги и благовоний. Стиль… азиатский. Но не чисто японский и не совсем китайский — что-то среднее, смешанное. Балки под потолком — как в старых китайских домах. Раздвижные стены и бумажные перегородки — явно японские. Но всё это нарушала одна странная деталь. В углу стоял странный металлический агрегат, трубки которого тихо постукивали и выпускали пар. Что-то между паровым котлом и детской колыбелью на механической тяге. Глазам трудно было поверить, но это определённо напоминало стимпанк. Кажется, этот мир только-только пытается в индустриализацию. И вот это меня уже совсем не радовало. Потому что такие эпохи — самые опасные. Революции, изобретения, войны, борьба за власть, технические сбои, грязные заводы, странные научные эксперименты. На Земле такие времена людей в мясо перемалывали, а тут… кто знает, что ещё может произойти? И вот, среди всего этого, — я. Маленький, беспомощный, с крошечными пальчиками, которые едва слушаются. Рядом стоит огромная женщина в маске, смотрит на меня сверху вниз, как на подарок судьбы или странную загадку. Ну и что теперь? Как позже оказалось, женщина, державшая меня на руках, — моя мать. И выглядела она… необычно. Совсем не так, как я ожидал от жительницы какого-то азиатского уголка альтернативного мира. У неё были мягкие каштановые волосы, собранные в пучок, кожа — тёмная, с тёплым ореховым оттенком, словно солнце касалось её каждый день. И — самое удивительное — ярко-голубые глаза. Настолько чистые и глубокие, что в них будто отражалось небо. Такое редко встретишь у азиаток, хотя… что я вообще знаю о генетике местных народов? На Филиппинах встречаются похожие черты, в Таиланде порой попадаются смешанные семьи, да и в той же Бразилии миллионы детей от японских мигрантов с самыми разными особенностями внешности. Так что, возможно, мой новый мир просто следует своей логике. Или своей анархии, кто его знает. Женщина — моя мать — была ласковой и удивительно нежной. Она кормила меня, аккуратно меняла пелёнки, прижимала к груди, словно я был самым драгоценным существом на свете. Её руки были тёплыми, уверенными, и в них было то спокойствие, которого мне всегда не хватало в прошлой жизни. Она часто что-то говорила мне. Тихо, тепло, иногда с лёгкой смешинкой в голосе. Наверное, что-то вроде: “мой малыш”, “тихо-тихо”, “всё хорошо”. Но я не мог разобрать ни слова. Ни единого звука. Для моего крошечного мозга этот язык звучал как музыкальный поток — я слышал интонации, ритм, эмоции, но смысла… ноль. Мозг ещё слишком маленький, слишком сырой, чтобы анализировать фонетику нового мира. Каждый раз, когда она говорила, я пытался ухватить хотя бы один знакомый звук, но всё разбивалось о набор гласных и мягких согласных, совершенно чуждых моему слуху. Это было странное чувство. С одной стороны — я взрослый человек внутри младенца. С другой — мозг, тело и инстинкты работали по законам младенца. Странная смесь растерянности и зависимости. И при этом — неожиданное ощущение безопасности. Несмотря на абсурдность ситуации, я понимал: моя новая мать любит меня. И в данный момент это было единственное, на что я мог опереться. Больше всего меня в тот момент интересовал один, казалось бы, простой, но жизненно важный вопрос: какого, чёрта, я пола? Моё нынешнее детское тельце совершенно не слушалось. Руки дёргаются как хотят, ноги живут собственной жизнью, а о каком-либо контроле можно даже не мечтать. Даже ощущение собственного тела приходило с задержкой — будто сигнал от кожи шёл не по нервам, а по старому медному проводу, потрёпанному грозой. Всё смазанно, тупо, с трудом. Но узнать-то хочется. Надеюсь, я пацан… Хотя даже если нет — ну и плевать, переживу. В конце концов, я всё тот же я, кем бы ни родился. Просто… привыкать придётся дольше. Второй вопрос, который грыз меня всё сильнее: где батя? Чёрт возьми, я родился уже три дня назад — мать носится со мной как с хрустальным сосудом, постоянно рядом, кормит, укачивает, поёт свои непонятные песенки. А отец… Отец будто растворился в воздухе. Даже тени его не было. Неужели я попал в неполную семью? Вот это было бы забавно: умер в одном мире, появился в другом — и сразу в семейке, у которой половины состава не хватает. Хотя… дом у них явно не из бедных. Просторные комнаты, деревянные колонны, резные балки, мягкий ковёр, который мать иногда расстилает для меня, паровые приборы в углу, которые напоминают ребёнка стимпанка и древних ремёсел. Всё это выглядело дорого — слишком дорого для обычных людей. Так что не исключено, что батя не гуляет, а, наоборот, работает где-то, где его присутствие очень нужно. Может, он солдат, мастер, чиновник… или вообще кто-то важный. Но всё равно червь сомнения грыз. Три дня, мать его. Даже заглянуть на минуту? Иногда я слышал шаги за дверью — тяжёлые, размеренные — но они проходили мимо. Иногда — голоса, мужские, низкие, суровые, но никто так и не вошёл. Может, меня просто ещё не готовы ему показывать? Может, по традиции отец появляется позже? Или он не знает, что его сын/дочь — я — уже появился на свет? В любом случае, вопросов становилось всё больше. А ответов не было ни одного. Постепенно, по крупицам, я начал замечать ещё кое-что любопытное — одежду. Не себя, разумеется. До себя я ещё не дорос. Но всех остальных. Служанки, которые после моего рождения крутились вокруг матери, носили красно-коричневые одеяния. Сначала я подумал, что это просто местная мода или какой-то религиозный ритуал. Но потом понял — и мать ходит в похожем красном халате. Странно. Чересчур единообразно. Я не придал этому значения… до тех пор, пока через неделю после моего появления на свет к нам в комнату не вошла целая толпа людей. И вот тут пазл начал складываться. Слуги и служанки, сопровождавшие гостей, были облачены куда богаче — золотые узоры на воротниках, вышивка на рукавах, украшения в волосах. А на одной женщине я вообще заметил ожерелье с крупными красными камнями. Не стекляшки. Драгоценности. Так-так… кажется, у нас тут родня. Не бедная родня. В комнату вошли два мужчины. Первый — старик, сухой как корень женьшеня, но взгляд у него был такой острый, что казалось, будто он одним взглядом способен измерить человека от макушки до души. Похоже, глава семьи. А значит — вероятнее всего, мой дед. Рядом стоял мужчина средних лет — высокий, ухоженный, с длинными чёрными волосами, собранными в аккуратный пучок. Лицо серьёзное, подбородок уверенный… и, чёрт бы его побрал, усы. Длинные. Тонкие. Идеально ухоженные. Типичные китайские усы из каждого стереотипа, что я видел. Ненавижу такие. У меня в прошлой жизни на одного такого начальника аллергия была… психологическая. Но это ещё не всё. За мужчинами вошли женщины — одна старушка, худая и строгая, словно хранительница семейных традиций. И ещё две молодые, одетые так же богато, как мать, только с разной отделкой. Следом вбежали дети. Двое мальчишек лет по две-три — одинаковые, как клоны; и девочка постарше, может, четыри-пяти лет, с таким же выражением лица, будто её вырезали из той же матрицы. Я оглядел их всех… ну, насколько это возможно для младенца… и понял: БЛЯТЬ, ОНИ ВСЕ В ОДНО ЛИЦО. Одинаковый типаж, одинаковые причёски, одинаковые черты лица: тонкие глаза, чёткие скулы, ровные костюмы в красных оттенках. Даже оттенок красного у всех почти один — будто семья выбрала цветовую палитру и строго ей следует. Что за херня? Это что — секта? Клан? Королевская семья? Или я попал в мир, где люди относятся к моде серьёзнее, чем к политике? Одно было ясно совершенно точно: я родился в богатой, организованной и до ужаса однородной семье. Они говорили быстро, громко, будто перебиравшие камешки речные — язык был резкий, но мелодичный. Не китайский, не японский — смесь, приправленная какой-то странной интонацией. Я слушал, но мозг выдавал только белый шум. Слуги и служанки, что постоянно крутились возле матери, поклонились вошедшим. Старик с густыми бровями и складками на лице остановился первым. Его взгляд упал на меня — тяжёлый, изучающий. Он что-то сказал, но для меня его слова звучали как: — Тара-рара-ра, мра-мра-мра. А Отец — подошёл ближе. Его голос был мягче, но тоже абсолютно непонятен. Мать держала меня на руках, осторожно придерживая голову. Она говорила тихо, мягко — голос ласкал слух, даже если смысл ускользал. Похоже, она что-то объясняла пришедшим. Иногда она смотрела на меня, улыбалась — и я чувствовал тепло, которое не требовало перевода. Слова её звучали как музыка без текста: — Лин-ха, со… нэ… ха-а… Ни знакомых звуков, ни намёка на смысл. И мой детский мозг, похоже, был временно не способен хотя бы попытаться разобрать речь. Зато эмоции чувствовались прекрасно. Мать была спокойна. Уверена. Она прижимала меня к себе так, будто я — самое важное в комнате. Остальные тоже бросали взгляды: заинтересованные, оценивающие. Старик хмыкнул. Пучкоусый медленно кивнул, будто соглашаясь сам с собой. Я же… Я просто лежал в руках матери и старался хотя бы головой повернуть — но тело слушалось хуже, чем персонаж в игре с лагами. Чужие голоса, чужие лица, непонятная архитектура за окном и красные одежды вокруг… Чтож… прошло уже год с момента моего рождения в этом странном мире. Странном — но пугающе знакомом. Где-то к девяти или одиннадцати месяцам моё тело окончательно перестало быть бесполезным комком мяса: я научился стоять, сначала пошатываясь, как пьяный пенсионер, потом — ходить, падать, снова ползти, подниматься и идти дальше. И вместе с этим мир вокруг начал отпечатываться чётче. Шепотки людей, непонятная речь, которую мой младенческий мозг поначалу считал просто шумом, постепенно превратились в слова. А слова — в смысл. И вот однажды, впервые выйдя из комнаты матери, я понял, что всё, что я видел раньше… это просто прелюдия. Потому что передо мной раскинулась резиденция — дворец. Настоящий, огромный, монументальный. Массивные каменные стены, скрывающие внутреннюю территорию от посторонних глаз. Узкие проходы, ведущие в сторожевые зоны. Отдельные строения для слуг, мастерские, склады, сад с искусственным прудом, красные мостики, беседки, и даже тренировочные площадки. Всё дышало богатством и мощью. Всё говорило — это место принадлежит людям власти. И мой маленький мозг медленно, но уверенно приходил к выводу: я родился не просто в богатой семье, а в аристократическом доме. В настоящем. В один из солнечных дней меня, как дорогую вазу эпохи Мин, вынесли погулять в сад. Воздух пах смолой от ближайших фонарей, цветами, и чем-то металлическим — будто жаром от кузницы. Меня уже достали все эти бесконечные «ой какой милый дитя» — каждый считал долгом меня потискать. И вот, стоило мне оторвать взгляд от корявого дерева, как мимо проходил один из охранников. Здоровенный мужик в красном одеянии, с металлическими накладками на плечах, тёмными наплечниками и повязкой-банданой на лбу. Он заметил меня, улыбнулся и, как будто так и надо, поднял меня на руки. — Эй, маленький, не скучаешь? — проговорил он тёплым голосом. Я бы ответил ему что-нибудь вроде «опусти меня, великан», но максимум — пискнул. Охранник только засмеялся. И тут мои глаза зацепились за рисунок на его повязке. Три языка чёрного пламени. На красном фоне. Символ простой, яркий… слишком знакомый. Я протянул к нему руку, пальцы дрожали — не от страха, а от внезапного, почти болезненного узнавания. Охранник заметил интерес, хмыкнул и сказал: — А-а, тебе понравился знак? Это наш герб. Символ Нации Огня. Ты тоже его представитель, маленькая госпожа. Стоп. СТОП. Эти слова, эмблема, архитектура, красные одежды, огромные залы, стимпанковские элементы в механизмах… И в один миг меня словно ударило молнией — второй раз уже за жизнь. Я в Нации Огня. Я в Аватаре. Внутри меня поднялась такая истерика, что я взвыл на всю улицу, как сирена. Охранник дёрнулся, испугался, начал укачивать меня: — Тише-тише! Всё хорошо! Ты испугался, да? Извини, маленький госпожа, извини… Но мне было не до его извинений. В голове ревело: СУКА ЧТО? КАКОГО ХРЕНА Я В МИРЕ АВАТАРА?! МНЕ ЧТО, ДОЛЖНО ПОВЕЗТИ, ЧТОБЫ ПОПАСТЬ В НОРМАЛЬНУЮ ВСЕЛЕННУЮ?! ПОЧЕМУ Я ПОПАЛ В ОПАСНЕЙШИЙ МИР, В СТРАНУ, КОТОРАЯ ЛЮБИТ ВОЙНЫ?! И пока меня несли обратно во дворец, я только сильнее осознавал: Это мир магии, войн и богов. Это мир, где Нация Огня вот-вот начнёт масштабное вторжение. И я — младенец в аристократической семье этой самой Нации. Отличное начало новой жизни, да? Просто охуительно. Охранник, всё ещё бормоча какие-то извинения, торопливо понёс меня обратно в резиденцию. Меня трясло не от страха — от осознания. Меня трясло от того, что в моей голове теперь сидела чёткая и безжалостная мысль: Я — в мире Аватара. И это… не шутка. Двери семейной библиотеки распахнулись, и я увидел свою мать — сидящую на полу среди подушек, с раскрытой книгой в руках. На мягкий свет лампы ложились её каштановые волосы, а голубые глаза внимательно скользили по строчкам. Роскошная библиотека: лаковые стеллажи, старые свитки, книги в красных и чёрных переплётах, резные столики… Ничего удивительного — аристократы, мать их. Мама подняла голову, и в её взгляд тут же вплыл беспокойный оттенок. Охранник, не зная куда руки деть, протянул меня ей: — Госпожа… она, э-э… испугалась чего-то. Вдруг расплакалась, я только поднял… подумал, что что-то случилось… Мама аккуратно взяла меня на руки — так нежно, будто я сделана из хрупкого стекла. Провела ладонью по моей голове, прижала к груди и тихо сказала: — Тише, Цзинь-Мэй… тише, моя маленькая. Всё хорошо. Ты в безопасности. Её голос был мягким, глубоким, как тёплая вода. И, чёрт возьми, от него действительно становилось проще дышать. Но внутри моей головы всё ещё бушевала истерика, как стая разъярённых духов: Как я докатился до такого? Почему именно сюда? Почему именно я? И какого хрена я упала… ну да, УПАЛА в этот колодец судьбы?! Да, упала. Потому что — сюрприз, мать его: Я девочка. Я наконец осознала это полностью — без шуток, без самообмана, без «может, я ошиблась». Нет. Эта жизнь решила сыграть со мной хардкорный режим. Белые волосы — редкость даже среди водных племен, да блять, оказалось моя мама из южного полюса. Глаза яркие, почти светящиеся. Аристократические черты лица. Эту внешность все вокруг наблюдали как нечто «милое» и «уникальное». Старик и старуха — мои дед и бабка — целую неделю ходили вокруг меня, как жуки вокруг кусочка сахара. — Какая же она будет красавица… — Настоящая жемчужина рода… — Потрясающе благородные черты… Да заткнитесь вы уже! Понимаю — уважение к старшим и всё такое, но они же меня не оставляли ни на минуту. И каждый раз, когда они открывали рот, у меня внутри нарастало чувство… ну, как будто в костёр моего кризиса кидают ещё одно полено. И вот — мать гладит меня по голове, библиотека пахнет старой бумагой и ладаном, охранник нервно мнёт руки, а я лежу у неё на груди и думаю: Как я должна успокоиться, если моё будущее теперь вообще не принадлежит мне? Стану ли я воительницей Нации Огня? Попаду ли в армию? Стану ли политической пешкой? Или… кем меня вообще видят? Не знаю. Вообще не знаю. Но одно стало ясно: Эта жизнь будет далеко не простой.

***

Вообще-то я всегда любил вселенную Аватара. Смотрел её по сто раз вместе с младшими братишками, цитировал реплики, спорил о магии стихий и восхищался тем, насколько цельным был этот мир. Оригинальный мульт — шедевр, бесспорно. А вот фильм… Эх. Скажем честно: видеть смазливого мальчика с татухами, который должен быть… ну НЕ таким, каким его показали, — это было больно. Но ладно, нехай живёт своей жизнью, мне сейчас не до него. Теперь у меня есть куда более важная проблема — моя собственная жизнь. Пару лет наблюдений — и картина моей новой «семейки» сложилась полностью. И чем больше я понимала, тем сильнее хотелось вцепиться в воздух и закричать: «Верните меня обратно! Я не подписывалась!» Правда в том, что моя мама — не жена моего отца. Даже не первая наложница. Она — вторая. И, если верить шёпоту служанок, батя у меня тот ещё коллекционер. Сначала женился, прожил с супругой год — и ему стало «мало». Взял первую наложницу. Через пару лет глаз положил на мою мать, которую привезли из южных земель. То есть, выходит, я — побочный ребёнок. Не самый желанный. И, что хуже, сразу же получила пару врагов в комплекте — вместе с детским одеяльцем. Жена отца и первая наложница смотрели на меня так, как смотрят на чужую грязь, налипшую на их идеальные красные ковры. На их лицах постоянно мелькало то ли презрение, то ли раздражение — тонкая смесь, от которой даже взрослому стало бы не по себе. А уж их дети… Ох, эти маленькие демоны в человеческом обличье. Им едва ли исполнилось по четыре года, но они уже умудрялись строить мне рожи, тыкать пальцами и шептать что-то при моём появлении. А однажды один из близнецов решил «поиграться» — и подсунул в мою колыбельку паука. Вот это детская фантазия. Или злоба? Как по мне — второе. К счастью, моя нянька заметила мерзкую тварь вовремя и выкинула её, пока паук не решил проверить, какого вкуса хрупкая младенческая ножка. А вот со своей «старшей сестрицей» я так толком и не познакомилась. Она была старше меня лет на пять-шесть, держалась в тени, тихая, спокойная. И, что самое удивительное — никогда не конфликтовала со мной, не смотрела косо, не цедила язвительности. Будто я для неё была всего лишь ещё одним ребёнком в доме. Ничего больше. И это, наверное, было даже странно. В доме, полном скрытой вражды, ревности и внутреннего яда, одна единственная душа не смотрела на меня как на ошибку природы. Хотя, быть может… Она просто ещё не решила, кем мне быть — союзником или помехой. Но, несмотря на то что моя мама была второй наложницей, отец удивительно часто навещал её. Приходил не из обязанности, а почти с какой-то домашней теплотой. Он приносил ей подарки — то шёлковый пояс, то коробочку благовоний, то украшение в южном стиле, чтобы напомнить ей о доме. Мама в такие моменты неизменно краснела, и её глаза светились мягким, чуть смущённым счастьем. Похоже, их отношения были… вполне сносными. Намного лучше, чем можно было ожидать в таком доме. И да, я радовалась этому. Хоть немного, но радовалась. Значит, возможно, отец не будет относиться ко мне как к ненужной обузе. Может быть, даже сможет любить меня так же, как своих детей от других женщин. Я слишком хорошо понимала, что означает быть белой вороной в семье, и совсем не хотела стать ею. Но, кажется, своими же словами я накликала на себя что-то… потому что вскоре стала своеобразным «общественным достоянием» отца. Шли годы. Когда мои волосы отросли настолько, что их можно было собрать в аккуратный пучок, отец гордо хвалился всем и каждому, какая у него красивая дочь. Он говорил это с улыбкой, в которой не было ни капли фальши. Его тону верилось. Он даже обмолвился пару раз, что надеется — у меня проявится дар. С тем же блеском в глазах, с каким другие отцы ждут, когда их сын впервые возьмёт в руки меч. На следующий день в наш дом прибыли странные люди — их прибытие ощущалось, как внезапный порыв горячего ветра. Высокие фигуры в глубоких красно-бордовых балахонах, с вытянутыми жёсткими капюшонами, похожими на застывшие языки пламени. Даже по их походке можно было понять — это не просто чиновники и не воины. Это Мудрецы Огня. Их одеяния были торжественными и древними. На груди — вышитые золотыми нитями стилизованные огненные символы. На длинных рукавах — тёмные узоры, напоминающие завитки дыма. Капюшоны с высоким хребтом создавали ощущение, что за каждым стоит столетняя традиция и суровая мудрость. Лица — строгие, изрезанные морщинами, глаза внимательные, словно они видят куда глубже обычного человека. Они двигались медленно, важно, почти бесшумно — как огонь в святилище, который горит не для уничтожения, а для очищения. Я уже видел таких на официальных церемониях — на парадах, праздниках и в хрониках. Но видеть их вблизи, в собственном доме, было совсем другим опытом. Мудрецы Огня — это не просто хранители древних традиций. Они — духовная власть страны, те, кто направляет огонь в людских сердцах. Они ведут свадебные обряды, благословляют похоронные церемонии, присутствуют на коронациях Хозяев Огня, хранят священные пламёна в храмах. Их уважали так же сильно, как в иных странах уважали верховных жрецов или… да, даже как Папу Римского. Но при этом они могли быть и церемониймейстерами на торжествах — своеобразными тамадами, которые следят, чтобы порядок и ритуал не смешались с хаосом. Но главное — они служат Аватару. Их долг — определять огненных носителей очередного воплощения. Они первыми замечают тех, в ком пробуждается сила. И сегодня они пришли именно для этого. Не для проповедей. Не для свадеб. Не для благословений. Они пришли, чтобы проверить нас на наличие магии. И пока их взгляд скользил по дому, я чувствовал, как воздух становился тяжелее. Даже отец выглядел напряжённым — а это случалось редко. Мама держала меня за плечи, чуть сильнее, чем следовало бы, а я, хоть и пыталась выглядеть спокойно, чувствовала, как сердце стучит где-то в горле. Нас всех собрали в главном зале резиденции — огромном, прохладном помещении, где под потолком висели тяжёлые красные полотнища, а на полу сиял отполированный до зеркального блеска чёрный камень. Мы стояли на коленях — ровной линией, как маленький отряд перед судом. Дети, жёны, наложницы. И я среди них — самая младшая, самая маленькая… и самая беловолосая. Родня расселась напротив. Они сидели на возвышении, как зрители на представлении. У кого-то на лицах застыло вежливое спокойствие, у кого-то — плохо скрываемое любопытство, а у кого-то — откровенное презрение. Жена отца — первая, законная — смотрела так, будто я сквернила один лишь воздух вокруг неё. Первая наложница держалась высокомерно, едва заметно щурясь, словно от слишком яркого света. И только моя мать сидела тихо, сложив руки на коленях, будто пытаясь спрятать дрожь. Мудрецы Огня неподалёку выкладывали на низкий стол причудливые предметы — керамические чаши, красные каменные печати, серебряные жезлы и маленькие сосуды, из которых тянулись тонкие струйки дыма. Все их движения были неторопливыми, точными. Каждый предмет ставился на своё место так, словно его расположение могло изменить судьбу мира. У меня внутри всё холодело. Хотя, казалось бы, я — в мире Огня. Я чувствовала, как дрожат руки. Лицо выдаёт всё — от волнения до страха. Дышать становилось труднее, словно воздух на мгновение стал горячим и густым, как перед выбросом пламени. И, конечно же, именно это заметил Шэнь, один из близнецов — тот ещё мелкий демон, который считал меня идеальной мишенью с самого моего рождения. Он наклонился ближе, хищно улыбнулся и прошипел почти неслышно, чтобы взрослые не заметили: — Белая кошечка дрожит, да? Боится, что огонь тебя сожжёт? Или что покажет всем, какая ты пустая? Я сжала губы и молчала. Я хотела ответить, хотела ткнуть ему чем-нибудь в глаз, но… нельзя. Любая вспышка — и мать опять окажется крайней. Поэтому я лишь втянула воздух и попыталась унять дрожь. Шэнь, увидев мою реакцию — вернее, её отсутствие, — только шире ухмыльнулся. — Смотри, как она бледнеет. Ха, может, у неё и пламя будет белое? Или вообще не будет… Тогда что? В домике для бесполезных? Я закусила язык сильнее, чем хотелось бы. Но дрожь всё равно не ушла. А по залу уже распространялся запах благовоний. Мудрецы готовы. Сейчас кого-то из нас позовут. Мудрецы двинулись с почти театральной размеренностью. Их широкие, огненно-красные балахоны мягко шуршали по полу, когда они высыпали в центр зала порошок цвета обожжённой глины. Линии круга возникли не сразу — сначала тонкие, как паутина, а затем всё ярче, плотнее, пока перед нами не проступил полноценный символ — аккуратный, геометрически правильный, почти зловещий. Вокруг круга расставили семь свечей — каждая на собственном резном подставке. Когда фитили были зажжены, тонкие язычки пламени дрожали, будто прислушиваясь к тому, что вот-вот произойдёт. Главный мудрец — высокий старик с узким лицом и тяжёлым взглядом — подошёл к моему отцу и негромко произнёс: — Почтенный Лорд Сюнь, подготовка завершена. Можете вызывать первого кандидата. Отец поднялся со своего места. Его красно-чёрный мундир с золотой вышивкой блеснул в свете огня. Он выглядел величественным, уверенным, словно сам пламень выбрал его. — Цзинь-Хуа, — произнёс он громко. Старшая сестра — его первая дочь, рождённая от законной жены — плавно поднялась. На ней был традиционный детский наряд огненной знати — длинная красная туника, подпоясанная чёрным шёлковым поясом. Чёрные волосы, собранные в аккуратный узел, едва качнулись, когда она направилась в центр зала. Она двигалась так, будто всю жизнь готовилась именно к этому шагу. С достоинством. С уверенностью. С лёгкой тенью высокомерия, присущей тем, кто знает свою ценность заранее. Цзинь-Хуа опустилась в центр круга, аккуратно сложила ноги в позу лотоса, выровняла спину. Лицо стало спокойным, словно маска. Её дыхание — ровным. Мудрецы переглянулись и начали наблюдение — кто-то внимательно всматривался в её лицо, кто-то следил за свечами, чьи язычки зашевелились, будто от порыва ветра, которого не было. И затем — как будто кто-то подбросил невидимую горсть масла — огонь вспыхнул. Пламя взвилось вверх, почти одновременно на всех семи свечах. Не просто выросло — вырвалось, поднявшись на два, а то и три метра. Цвет стал насыщенным, густым, почти живым. И даже я, сидя далеко, почувствовала сухой жар, ударивший в лицо. Зал стих. Даже дети перестали шептаться. Главный мудрец медленно кивнул, его глаза сузились. — Маг огня, — произнёс он торжественно. — И не просто маг… сила яркая, чистая. Пламя уверенное, как у тех, кто рожден быть воинами. Жена отца довольно приподняла подбородок. Отец тоже не скрывал удовлетворения — в его глазах блеснуло пламя гордости. Остальные родственники оживились, одобрительно переглядываясь. А у меня внутри всё сжалось. Вот она — планка. Настоящая. Идеальная старшая дочь, воплощение огненной крови семьи. После такого на меня будут смотреть вдвое придирчивее. И впереди ещё моя проверка. И Шэнь за моей спиной уже едва слышно хихикал. Следующим отец назвал имя одного из близнецов: — Цзинь-Шун. Тот, будто только и ждал момента, резко вскочил на ноги. Его движения были резкими, показными — он специально расправил плечи, воображая себя великим воином. По походке было видно: мальчишка уверен, что сейчас произведёт впечатление, и, возможно, даже надеется превзойти старшую сестру. Он шагнул в центр зала, остановился внутри начертанного круга и сел, как требовал ритуал. Не так плавно и грациозно, как старшая сестра, но достаточно уверенно, чтобы выглядеть достойно. Пока Цзинь-Шун устраивался, я краем глаза заметила, как старшая сестра поднимается с места для родственников и бесшумно выходит из зала. Лишь на мгновение, почти незаметно, она бросила взгляд в мою сторону — быстрый, косой, наполненный смесью недовольства и… чего? Презрения? Подозрения? Неприязни? Боже, да что я тебе сделала? Я же едва вижу тебя в этой огромной резиденции. Мы не разговариваем, не сталкиваемся, у нас нет никакого конфликта. Но, видимо, в семьях знати ненависть бывает по умолчанию. Просто за факт моего существования. Не вешай на меня грехи, которых я даже не совершала. Пока я мысленно ворчала, ритуал уже подходил к заключению. Пламя свечей вокруг круга задрожало, поднялось чуть выше ладони, но не взвилось, как в случае с сестрой. Свет остался слабее, мягче — умеренным. Мудрецы переглянулись, старший из них произнёс: — Цзинь-Шун обладает даром. Маг огня. Способности — средние, стабильные. Отец кивнул спокойно, без прежнего восторга. Цзинь-Шун же расплылся в самодовольной улыбке, будто получил награду самого Феникса. Он выпрямился, вскинул голову, бросил на меня короткий победный взгляд — и только потом отошёл на своё место. И когда отец уже открыл рот, чтобы позвать следующего ребёнка, Шэнь — второй из близнецов — вскочил сам. Без разрешения, без имени, без команды. Он просто поднялся, будто пружина внутри него сорвалась, и, громко фыркнув, прошагал к кругу, остановившись прямо перед мудрецами. Никто даже удивиться толком не успел. Отец лишь закатил глаза и выдохнул так тяжело, что я почти услышала, как у него внутри что-то треснуло от усталости. Да, батя, понимаю. Этот засранец и меня успевает бесить, хотя мне всего четыре года. Но, несмотря на самодеятельность Шэня, церемонию прекращать не стали. Мудрецы обменялись короткими взглядами — то ли раздражёнными, то ли снисходительными — и жестом велели мальчику сесть в центр круга. Шэнь уселся так, словно ему мало того, что он здесь главный — он ещё и звезда всего мероприятия. Свечи вокруг круга дрогнули. Пламя, будто почувствовав характер ребёнка, стало более беспокойным, живым, вырывающимся. И уже через несколько мгновений старший мудрец произнёс: — Дар присутствует. Шэнь — маг огня. Способности средние. И зал взорвался хлопками. Это было редкостью: чтобы оба близнеца обладали даром. Родственники загудели, заулыбались, кто-то даже встал на ноги от восторга. Первая наложница — мать близнецов — застыла, будто статуя из красного нефрита. Её глаза расширились, губы дрогнули. Она смотрела на своих сыновей с таким изумлением и гордостью, словно перед ней стояли два младших Хозяина Огня, а не два мелких хулигана, которые вчера пытались перекинуть мою игрушку через стену. Она выглядела счастливее всех. И, наверное, я бы порадовалась за них… Если бы не едва заметная мысль, грызущая изнутри: Теперь моя очередь. И вот тогда всё по-настоящему начнётся. Отец перевёл взгляд на меня — впервые за всю церемонию его глаза смягчились. Он слегка кивнул, и этого было достаточно, чтобы понять: пора. Ославиться я, конечно, не могла. Хоть мне и всего четыре, а всё равно — дочь аристократа, вторая наложница или нет, а приказы отца остаются приказами. Но внутри… внутри всё стыло. Я не была уверена ни на йоту. Магия — редкость, и то, что мои братья и сестра оказались одарёнными, вовсе не гарантировало, что сила достанется и мне. Наоборот — статистика была против меня. Я шагала к центру зала, чувствуя на себе десятки взглядов. Шэнь, проходя мимо, не удержался и шипнул мне что-то ядовитое. Я даже не разобрала слов — то ли нервы, то ли уши наконец решили спасаться бегством от его голоса. Уже хорошо, — мрачно подумала я. Мудрецы указали мне на центр круга. Я попыталась присесть в позе лотоса… но эти бесконечные, тяжёлые, расшитые слои аристократического одеяния тут же спутали мне ноги. В итоге пришлось опуститься просто на колени. По залу пробежал едва слышный шёпот — то ли удивление, то ли презрение. Какая разница. Я закрыла глаза. Так… и что теперь? Может, попробовать медитировать? Представить тепло? Огонь? Поток энергии?.. Но чем больше я старалась, тем яснее понимала: пусто. Абсолютная пустота. Ни жара под кожей. Ни искры. Ни движения. Ничего. Прошло несколько томительных мгновений, и вдруг голос старшего мудреца разрезал тишину, как нож: — У ребёнка нет дара. Если это последняя, мы можем завершать ритуал. Слова ударили сильнее, чем я могла ожидать. Я открыла глаза и медленно подняла взгляд на ряды родственников напротив. Старики — дед и бабка — были откровенно расстроены. Возможно, даже разочарованы. Первая наложница и законная жена отца сияли мерзкими, сладкими ухмылками, пряча их за веерами, но настолько небрежно, что это выглядело издёвкой. Вот же стервы. А вот мать… Мать смотрела на меня и улыбалась. Настояще, тепло. Как будто я только что не провалила главный экзамен в своей жизни. И отец… Он смотрел спокойно. Равнодушно. Даже слишком. Будто то, что произошло — ожидаемо. И вот это меня насторожило сильнее всего. Что-то здесь не так. И абсолютно мне это не нравится. Когда всё наконец закончилось, и гости разошлись по своим делам, в воздухе ещё долго висел запах благовоний и жара, оставшегося после ритуала. Отец щедро отблагодарил Мудрецов за визит, вручая каждому увесистую горсть золотых пластин — прямоугольных монет с выгравированной эмблемой Нации Огня. Те поклонились, принимая дары, и вскоре двор опустел. Я же исчез в библиотеке — в своё убежище, место, где я обычно пропадал до поздней ночи, зачитываясь до боли в глазах. Но сегодня книги не спасали. Сегодня я не мог заставить себя открыть ни один свиток. Меня распирало от злости. Чёрт возьми… Я же переродился в другом мире. В мире, в который фанаты мечтают попасть всю жизнь… Ну да, и я когда-то мечтал — тихо, тайком, в мыслях. Но вот я здесь. И что в итоге? Без магии. В Нации Огня. Где магия — основа силы, статуса, будущего. Это было уже не разочарование — это было издевательство. Такое тонкое, что хотелось орать. Я провёл рукой по доскам стола, стараясь хоть как-то успокоиться, но внутри только сильнее вскипало. Под веками всё ещё стояла картина: старики-мудрецы, качающие головами; близнецы-змеи, прячущие улыбки за вейрами; отец, равнодушный, будто речь шла не о родном ребёнке; мать — странно спокойная, даже мягко улыбающаяся. Слишком спокойная. Что-то с ними было не так. Что-то происходило, и мне это определённо не нравилось. Я закинул голову назад, уставившись в потолок. — Я серьёзно?.. — прошипел сквозь зубы. — В мир магов… без магии?.. Желваки на скулах свело. В этот момент я поймал себя на мысли: мой характер заметно изменился по сравнению с прошлой жизнью. Будто это тело — новое, маленькое, горячее от крови Нации Огня — подталкивает меня реагировать иначе, ярче, острее. Интересно… как вообще работает эта связка «душа и воспоминания в чужом теле»? Где заканчиваюсь я — и где начинаются инстинкты ребёнка, в котором я теперь живу? Может, стоило бы просто смириться? Принять свою судьбу? Жить обычной жизнью, без пафоса, без попыток «спасти мир», без постоянного стремления что-то доказать? Ведь мои знания о будущем мира Аватара… Будут ли они вообще кому-то нужны? Разве что Хозяину Огня Озайю — когда он займёт трон. Или ещё нынешнему Хозяину Огня, Азулону. Хотя, если я правильно помню, ему уже скоро придётся готовить себе место в гробнице: по слухам, Войска Огня приближаются к Ба Синг Се, а сам Азулон всё сильнее устает от войн. Но серьёзно… кому нужны слова ребёнка? Ребёнка, которому едва пять лет, который едва достаёт головой до стола и носит одежду, в которую его буквально заворачивают, как свёрток? Я усмехнулся, но смех вышел сухим. Слишком уж абсурдно всё это. Даже обладая знанием будущего, я всё равно — всего лишь маленький, незаметный узелок в огромной, горящей как уголь, династии. И никто не станет слушать то, что исходит из уст пятилетнего ребёнка… даже если это правда.

***

После того как Рюдзо щедро отблагодарил мудрецов за их работу, те удалились под почтительные поклоны слуг. В зале наконец стихло, будто сама резиденция с облегчением выдохнула. Рюдзо повернулся, собираясь уходить, но его взгляд зацепился за знакомую фигуру. Кая — мать Цзинь-Мэй — сидела на узкой скамье у входа в семейный сад. Она выглядела так, будто весь её внутренний мир сжался в маленький тугой комок тревоги. Пальцы дрожали, а взгляд был направлен куда-то в пустоту, мимо дорожки, мимо цветов, словно она смотрела не на сад, а внутрь себя. Он тихо выдохнул, будто заранее знал, что разговор будет нелёгким. Он подошёл к ней медленно и осторожно положил руку ей на плечо. — Что тебя тревожит, Кая? — спросил он негромко. Кая вздрогнула, повернулась к нему — и в её глазах явственно читалась боль. — Я… волнуюсь за Мэй, — призналась она, сложив руки на коленях. — Она ушла такая… тихая. Бо́юсь, что она расстроена — и не говорит нам об этом. Он чуть нахмурил брови и, не раздумывая, присел рядом. Его черты, обычно строгие и немного суровые, смягчились. — Я тоже думаю об этом, — сказал он после короткой паузы. — И размышляю, что ей подарить, чтобы хоть немного развеселить. Может… что-то красивое? Или редкое? — Он виновато потер подбородок, словно чувствовал: подарками проблему не решить. Кая едва заметно улыбнулась — печально, нежно. — Подарок подождёт, — тихо сказала она. — Сначала попробуй просто поговорить с ней. Мэй не из тех, кто открывается легко. Но, может… хотя бы тебе она что-то скажет. В этот момент оба заметили: Мэй быстрым шагом пересекла двор и скрылась в библиотеке, прижимая к груди длинный рукав своего парадного одеяния. Дверь мягко закрылась за её спиной. Рюдзо и Кая переглянулись. — Пойдём? — спросила она. — Конечно, — ответил он и встал. Они подошли к библиотеке и остановились у маленького окошка, через которое иногда передавали книги прислуге. Рюдзо чуть наклонился вперёд и осторожно заглянул внутрь, чтобы увидеть, что делает их дочь. Когда он подошёл к узкому резному окну библиотеки и осторожно заглянул внутрь, перед ним открылась картина, от которой у него внутри неприятно сжалось. Помещение было полутёмным — свет от масляных ламп мягко подсвечивал деревянные стеллажи и длинный письменный стол. Но в этой тишине сразу бросилась в глаза маленькая фигурка, сидящая за столом. Мэй — их дочь — сидела в одиночестве, согнувшись так, будто на плечи ей легла тяжесть не для детских лет. Она не читала. Перед ней лежала раскрытая книга, но страницы оставались нетронутыми. Мэй уставилась куда-то в пустоту, чуть приподымая подбородок, словно пытаясь удержать что-то внутри. На её лице дрожали отсветы лампы, и отцу хватило одного взгляда, чтобы понять: её глаза красные — не от света, а от сдерживаемых эмоций. Он увидел, как она резко проводит рукой по столу — жест раздражённый, нервный, слишком взрослый для ребёнка. Пальцы дрожали. Она будто пыталась успокоиться, но раздражение продолжало копиться: плечи напрягались, дыхание становилось прерывистым. Потом она запрокинула голову назад, уставившись в потолок — жест отчаянный, почти беззвучный крик. И отец увидел, как её губы приоткрылись, будто она что-то прошептала… слова он не расслышал, но выражение лица говорил само за себя Злость, Обиды, Боль. Та смесь, которая обычно ломает взрослых людей — а сейчас она кипела в пятилетнем ребёнке. Девочка сжала кулачки так сильно, что костяшки побелели. Затем откинулась назад, снова наклоняясь к столу, будто что-то внутри неё металось и не находило выхода. Она снова провела ладонью по доскам стола — в этот раз медленно, будто пыталась удержаться за физический предмет, чтобы не сорваться. Но в следующую секунду от резкого движения её дыхание сбилось, и грудь вздрогнула так, что Кая тихо всхлипнула рядом — она поняла: Мэй едва сдерживается, чтобы не заплакать. Но слёз всё ещё не было. Она упрямо вытирала глаза, не давая ни одной капле упасть. В какой-то момент Мэй хрипло усмехнулась — коротко, почти беззвучно. Но эта «усмешка» была похожа на то, как человек смеётся от отчаяния, не от радости. Уголки губ дрогнули и тут же опустились, оставив на лице выражение взрослой, сломанной усталости — той, которой не должно быть у ребёнка. Рюдзо смотрел на неё и понимал: Его дочь переживает настоящий внутренний кризис, болезненный и острый, который она героически пытается скрыть. «Маленькая… что же у тебя в сердце творится?» — подумал он, чувствуя, как собственная грудь неприятно сдавливается. Кая легонько взяла его за руку.Она была бледная, взволнованная. — Она… она так расстроена? — прошептала она. Отец кивнул, не сводя взгляда с Мэй. Она сидела в центре библиотеки, маленькая, растерянная, горящая изнутри тихой, подавленной яростью, и это зрелище было тяжелее любой войны. Он видел в ней вулкан, который пытается удержать лаву внутри маленького детского тела. И впервые за долгое время он почувствовал себя не хозяином дома… а отцом, который обязан защитить.

***

Когда я уже добрых полчаса страдал полной хернёй — то злился, то переживал, то просто утыкался лицом в стол, — в дверь кто-то постучал. Я дёрнулся, словно меня подловили на чём-то запретном, и только тогда заметил: я же заперся. Даже не помнил, когда именно. Я поднялся и отпер дверь. На пороге стояла мама — со своей мягкой, чуть яркой для этой мрачной библиотеки улыбкой, светящейся так, будто она принесла сюда кусочек солнечного утра. — Можно мне войти? — спросила она тихо, почти шёпотом. Ну а я… кто такой, чтобы матери перечить? Я лишь молча кивнул и отступил в сторону, пропуская её внутрь. Мама вошла так, словно не хотела потревожить сам воздух. Шёлковый подол её одежды почти не касался пола, а шаги звучали мягкими касаниями, будто она привыкла ходить по храмам, а не по семейной библиотеке. Пока она двигалась вдоль стеллажей, я вернулся к тапчану — полулежанке, стоявшей тут для удобства тех, кто зачитывается до ночи. В центре комнаты стоял письменный стол, усыпанный кистями, чернилами и моими разбросанными записями — продуманно и удобно, но сейчас всё это казалось лишь бесполезным хламом. Я уселся, раскрыл книгу об истории народа огня и уставился в строки, которые совершенно не воспринимались. Но взгляд то и дело соскальзывал на маму. Она перебирала свитки, будто выбирала чтение, но я замечал — каждый раз, когда думала, что я не смотрю, она бросала на меня короткий, тихо тревожный взгляд. Ну да… понятно, почему. Она волнуется. Думает, я убит горем, что у меня нет магии. Что я расстроен. Что мне больно. Что я сломлен. Хотя… да. Честно говоря — да. Это чертовски неприятно. Особенно когда ты один из четырёх детей — и единственный, у кого нет огня. Я щёлкнул обложкой, закрывая книгу, и выдохнул. Хватит молчать. — Мам… — я поднял на неё глаза. — Что тебя беспокоит? Она обернулась, и книга в её руках замерла, недочитанная, забытая. В её лице было что-то тёплое… и что-то осторожное. Мама, кажется, поняла, что я раскусил её беспокойство. Она перестала ходить вокруг да около: плечи чуть опустились, выражение лица смягчилось, и она сказала прямо: — Я волнуюсь за тебя. Очень. Я… боялась, что сегодняшний день мог тебя ранить. С этими словами она подошла ко мне и тихо опустилась на полулежанку, рядом. Тёплыми ладонями она провела по моим волосам, медленно, успокаивающе, словно стирая с меня всё напряжение, в котором я жил последние часы. Я лишь молча покачал головой — не зная даже, что хочу этим сказать — и спросил: — Почему отец выбрал именно этот день? И… почему Шэнь, Шун и Хуа старше меня, но прошли ритуал вместе со мной? Разве не должны были раньше? Мама мягко выдохнула. — Твой отец хотел провести церемонию одновременно для всех четверых. Чтобы показать, что у него нет любимчиков. Чтобы вы были равны — от начала. Я опустил взгляд в пол и, не чувствуя ни злости, ни обиды, просто факт, сказал: — В итоге я только опозорилась перед всей семьёй. Она тут же обняла меня и прижала ближе, как будто её объятия могли закрыть меня от мира. — Никто не перестанет любить тебя, — прошептала она. — Ни за что. Даже если у тебя нет дара. Ты — не магия. Ты — наша дочь. Её слова были тёплыми, искренними… Но я не был уверен, верю ли я им. Или хочу верить. Однако сомнения прервал звук шагов. Дверь библиотеки приоткрылась, и в комнату вошёл отец. Видимо, он слышал всё — или почти всё. Он приблизился неторопливо, с той спокойной, чуть тяжёлой поступью, которую я всегда воспринимала как знак: он уже всё решил. Он остановился рядом и положил ладонь мне на голову — осторожно, почти непривычно мягко. — Я тоже не перестану тебя любить, — сказал он низким, усталым голосом. — Даже если у тебя никогда не будет дара. Я не ожидала услышать это от него. Не в такой форме. Не сейчас. На мгновение в библиотеке повисла тишина — плотная, почти осязаемая. И впервые за весь день внутри меня что-то перестало болеть. Чувствуя их тепло, их ладони, их близость… в голову неожиданно полезли лица совсем другой семьи. Моей. Той, что осталась в прошлом мире. Мама… папа… Как вы там? Живы ли вы? Искали ли меня? Поняли ли хоть что-то, когда меня не стало? Или просто… приняли, что я исчез? — Простите… — выдохнул я так тихо, что сам едва услышал собственный голос. — Простите, что был… никудышным ребенком. Слова рвались наружу, но каждый звук был словно комок в горле. Губы задрожали, и я вдруг понял, что не могу остановиться. Не понимаю, виновато ли тело — маленькое, чувствительное, горячее от эмоций, — или это накрыли воспоминания, которые я прятал глубоко-глубоко, боясь признаться себе, что они всё ещё живут. Но я не сдержался. И заплакал. По-настоящему. Настолько искренне, как не плакал уже лет десять… возможно, и больше. Плакал как ребёнок — потому что сейчас я и был ребёнком. Маленьким, испуганным, потерянным. Между двумя жизнями, двумя мирами, двумя семьями. Мама — новая мама — сразу крепче прижала меня к себе. Она не спрашивала, не торопила, не пыталась понять. Просто держала. Отец стоял рядом, и я почувствовал, как его рука слегка сжала мои волосы — неловко, будто он давно разучился утешать детей или никогда этому не учился… но хотел. Очень хотел. — Всё хорошо, — прошептала мама, склонившись ко мне. — Плачь, доченька. Это нормально. Ты не слабая. Ты просто устала. А я только закрывал лицо руками и давал слезам течь, потому что больше не было сил держать всё внутри. Потому что где-то в глубине всё ещё жил человек, который умер в одном мире и теперь пытался родиться заново в другом. И впервые за всё время… мне позволили быть слабой. Я чувствовал их тепло… мамина ладонь на голове, тяжёлая, уверенная рука отца на плече. Они были рядом — настоящие, живые. Но чем крепче они обнимали, тем сильнее всплывали другие объятия. Те, что я больше никогда не почувствую. Чёрт… В голову, словно раскалённые стрелы, лезли образы — мама, та самая, из моего прошлого мира. Её голос, её смех. Папа, который никогда не умел показывать чувства, но всё равно старался. Младшие братья — шумные, надоедливые, такие живые. Сестра, которая всегда считала себя взрослой, хотя была младше меня. Горло сжало так, будто в него вбили железный клин. Я попытался дышать ровно, но всё было бесполезно. Слёзы сами потекли, тяжёлые, горячие — как будто тело решило за меня, что хватит держаться. Мама… папа… простите… Простите, что был таким никудышным сыном. Простите, что не смог позаботиться о вас. Простите, что исчез, что умер где-то там, один. Простите, что вам пришлось пережить это… Я скучаю… Я так по вам скучаю…