Книга 1 вода. Семейное положение

Как оказалось, несмотря на стремительную индустриализацию и колоссальные амбиции Нации Огня, местные технологии… оставляли желать лучшего. Особенно если смотреть на них глазами человека из мира, где даже паровоз XIX века работал эффективнее здешних чудес инженерии. Паро́вые двигатели, которые так гордо демонстрировали придворные инженеры, казались мне жалким подобием тех машин, что я видел дома. Их мощность была смехотворной, КПД — ещё хуже. Если мои расчёты были верны, здешние агрегаты выдавливают из себя всего от одного до восьми процентов полезной мощности. Это же даже не уровень промышленной революции — это её сырой черновик. Страна огня, говорите? А пар у вас убегает быстрее, чем дети знати от уроков каллиграфии… Я вздохнул, склонившись над чертежами. Хотя «чертежами» это было трудно назвать — скорее, кривыми линиями и примечаниями, которые я создавал по памяти, пытаясь адаптировать земные знания под местные материалы. Нефть… есть ли здесь нефть? В мире Аватара никто не говорил о ней прямо. И мне казалось логичным, что нефть — продукт мира, где миллионы лет назад измельчённые временем тела огромных существ превратились в чёрное золото. Но тут… тут флора и фауна другая. Тут люди летают на бизонах и дерутся с кометами. Всё же я мог ошибаться. Может, где-то под слоями земли прячутся залежи. Может, никто просто не искал — зачем, если магия заменяет половину технологий? Пока я ломал голову над судьбой местной геологии, передо мной лежала куда более насущная задача — улучшить то, что есть. Я работал над новым вариантом парового двигателя: — с нормальной конденсацией, — с герметичным контуром, — с сохранением пара, а не его банальным выбросом на ветер. Если всё сложится, КПД можно будет поднять до двадцати пяти, а то и тридцати процентов. Для этого мира — революция. Для Нации Огня — взрыв технологической мощи. Для меня — шанс хоть что-то сделать правильно. Кисточка скользит бумагу, линии сходились в цилиндры, клапаны, расширительные камеры. Я чувствовал странное спокойствие: пока я работал, я был чем-то занят. Я мог быть полезен. Я не был беспомощным ребёнком без дара. Если у меня нет магии… значит, я воспользуюсь своим знанием чтобы оставаться полезной для отца. Как оказалось, у моего отца была куда более высокая должность, чем я предполагал. Нет, сравнивать её с титулом Хозяина Огня — явное преувеличение, но… всё же впечатляет. Отец оказался Императорским Инспектором Инфраструктуры Нации Огня — человеком, который проверяет военные заводы, корабельные верфи, угольную промышленность, металлургические комплексы и наблюдает за новыми проектами флота. Для меня — просто идеальное совпадение. Если я смогу передать ему свои идеи и чертежи, он сможет представить их перед двором, повысить свой авторитет перед самим Хозяином Огня… а значит — поднять влияние всей нашей семьи. В этом мире, где статус решает всё, даже дочь наложницы станет ценностью, которой не рискнут пожертвовать ради неудачливого сына какого-нибудь мелкого аристократа. И чем больше я думал об этом, тем яснее понимал: У меня появился шанс изменить не только свою судьбу, но и всю систему Нации Огня. Проблема заключалась лишь в одном: большинство вещей, нужных для моих проектов, в этом мире ещё попросту не существовало. Чтобы воплотить идеи, мне требовались материалы, инструменты, процессы… целые направления науки, до которых ещё никто здесь даже не дотронулся. И всё-таки, вспоминать всю периодическую таблицу снова — не было ни сил, ни желания. Где-то в дальнем углу моего сознания тихо плакала моя старая, наивная мечта стать врачом. Да, я учился как проклятый, ночами корпел над учебниками, прошёл почти все вступительные экзамены… кроме последнего, самого важного. Мне банально не хватило проходных баллов. После того дня внутри будто что-то сломалось. Я впал в такую апатию, что забросил учёбу, а в итоге меня оставили на второй год. Половину следующего учебного вообще пропустил — не было ни сил, ни веры в себя. И лишь благодаря почти святому терпению родителей, их упрямству и заботе, мне удалось выбраться. Они буквально вытащили меня за шкирку обратно в жизнь и направили — уже в сферу электроэнергетики. На удивление, этот путь оказался моим. Я сдал всё на отлично, поступил в престижный университет и понял, что электротехника для меня — как дыхание. Лёгкая, понятная, предсказуемая… в отличие от медицины, где всё держалось на миллиметрах, нервах и удаче. Так что, выходит, я — настоящий гений электротехники… и одновременно позор медицинского факультета. Закончив чертежи и переписав все размеры, расчёты и примечания, я больше не могла сидеть на месте. Бумаги всё ещё были тёплыми от моей руки, когда я почти бегом вылетела из библиотеки. Отец должен был находиться в тренировочном дворе, в дальней части резиденции, и я неслась туда, как стрела. По пути я пару раз врезалась в служанок и слуг, выбивая у них подносы и стопки ткани. Каждый раз резко склонялась и тараторила извинения, а за спиной слышала мягкий смех и тёплые, слегка приторные фразы: «Наша юная госпожа сегодня такая энергичная…» «Боже, какая милая спешка…» Но мне было не до этих комментариев. Я почти летела. Добравшись до тренировочного зала, я резко притормозила. Передо мной открывалась каменная площадка, окружённая высокими заграждениями — арена, предназначенная не для парадных выступлений, а для настоящего, сурового боя. Внутри уже шёл поединок. Шун и Шэнь — оба в тренировочных доспехах — одновременно атаковали отца. Он же стоял на одном месте, будто врос в землю, и даже не двигался… пока одним мощным, почти ленивым движением не отбросил обоих близнецов далеко за пределы ринга. Шэнь, едва коснувшись пола, уже вскакивал, а Шун — тот и вовсе не стал терять ни секунды. Он напрягся, глубоко вдохнул, и его ноги описали резкий, красивый полукруг. С языка сорвался боевой выкрик, а из ладоней вырвалось пламя. Он бросился вперёд, используя огненную тягу, подпрыгнул, сделал акробатический переворот и ударил ногою сверху вниз, как молотом. С моей точки зрения их стойки выглядели знакомо — почти как буддийские боевые формы, смешанные с каратэ. Центр тяжести низко, удары направлены точно, а дыхание — рваное, но контролируемое. Отец без малейшего напряжения перехватил удар Шуна — просто поднял руку, будто останавливал не пылающий кулак, а лёгкий мяч. Пальцы вцепились в ногу сына, и в следующее мгновение он резко дёрнул его к себе. Звонкий хлопок — и ладонь отца, точно молот, врезалась Шуну в челюсть. Почти одновременно его левая нога поднялась и вонзилась коленом в живот сына, выбив из него воздух. Пока отец был отвлечён на Шуна, Шэнь уже успел подняться и встать в стойку. Он размахнул рукой, и из его ладони вырвалась узкая струя огня — резкая, горячая, направленная прямо в спину отца. — Сзади атакуют! — выкрикнула я, не выдержав. Отец услышал меня мгновенно. Он почти не глядя швырнул Шуна в сторону, за пределы огненной полосы, и сам скользнул в сторону, уходя из траектории пламени. Его движение было точным, быстрым — словно он знал эту атаку ещё до того, как Шэнь взмахнул рукой. Он сократил дистанцию между собой и Шэнем в два шага — или даже в один. Схватил сына за заднюю часть шеи, пальцы сомкнулись точно и уверенно, будто стальные кольца. Удар в живот лишил Шэня опоры, и прежде чем тот успел сгруппироваться, отец перекинул ногу через его корпус и одним чистым, хрестоматийным движением бросил его через себя. Почти как дзюдоист, только с огненной мощью, что чувствовалась в каждом движении. Шэнь впечатался в пол, а огонь вокруг него погас в одно мгновение. Отец резко взревел, его голос прокатился по арене, словно удар гонга: — На сегодня достаточно! Свободны. Близнецы мгновенно обмякли от облегчения. Отец же, сняв тяжёлый тренировочный шлем, бросил его на землю — тот с глухим звоном покатился по камням. Не спеша, но всё же уверенным шагом он направился к лестнице, ведущей наверх, туда, где стояла я. Когда он поднялся, злость, ещё мгновение назад горевшая на его лице, растворилась. Черты смягчились, взгляд стал спокойным и одновременно внимательным. — Как ты себя чувствуешь, Мэй? — спросил он тихим, но глубоким голосом. — Всё прекрасно, отец, — ответила я, протягивая ему свиток. — И… в этот раз чертёж полностью готов. Отец развернул свиток, взгляд пробежался по линиям и схемам. В уголке его рта дрогнула улыбка. — Надеюсь, он не взорвётся, как прошлый? Меня будто током ударило. В голову сразу ворвался тот давний эпизод — год назад, когда я впервые попыталась построить паровой двигатель «по памяти», с чертежами, которые сейчас казались просто детским каракулием. Детали тогда пришлось делать «из говна и палок» — слишком много несовпадений, слишком большая разница в ширине, толще, резьбе. И мой кустарный движок… прожил целую минуту. Потом котёл взорвался. Гулкий хлопок, облако кипящего пара — я едва успела что-то понять, как меня буквально обдало адским жаром. Всё произошло так быстро, что смерть была ближе, чем я могла осознать. Но отец... Он оказался рядом. Он закрыл меня собой — буквально заслонил своим телом. Красные, сырые ожоги полосой прошли по его левой стороне спины. Мои запястья тоже покрылись шрамами, тонкими, но всё ещё заметными. Память о том дне, о глупости, о чуде, что я вообще осталась жива. Я смотрела на него сейчас — сильного, стоящего прямо, будто не было никакой боли — и невольно сжала пальцы. — В этот раз всё безопасно, — тихо сказала я, но больше для себя, чем для него. Отец улыбнулся чуть шире, мягче. — Я верю тебе. Но всё равно проверю сам. После того как отец свернул свиток, он вдруг чуть наклонил голову и спросил: — Откуда у тебя такие интересы, Мэй? Эти знания… эта тяга разрабатывать, изучать, чертить? Слова прозвучали не как подозрение — скорее как искреннее удивление и даже гордость. Он медленно провёл ладонью по моей голове, как будто боялся, что я исчезну, если он нажмёт слишком сильно. — Как у тебя дела в школе? — спросил он почти буднично, но в голосе слышалось: ему действительно важно это знать. — Всё прекрасно. Я, как всегда, первая, — ответила я вслух. Но внутри меня бурлили совсем другие мысли. Учёба в этом мире… будто начальная школа из моей прошлой жизни, только в более роскошной обёртке. Математика — простейшая. Биология — набор общих понятий. География — полукарточная игра с перечислением городов. Музыка, ручной труд, этикет — типичные занятия для детей из благородных домов. Военное дело — база, даже чересчур упрощённая. Магия огня — предмет, от которого у меня внутри всё сжималось. Даже «мировая история» здесь была полностью вымазана пропагандой. То, что в моём мире называлось бы геноцидом воздушных кочевников, здесь подавали как священную войну против потенциальной угрозы. Хоть доля правды в этом была — следующий Аватар действительно должен был родиться магом воздуха. Если бы кочевники остались живы, он бы получил учителей, и баланс сил был бы совсем другим. Но всё равно… читать это было отвратительно. Особенно, когда ты — единственный ребёнок в школе, который не может использовать свою стилию магии. Уроки огненной магии проходили без меня — я всегда получала освобождение. Но от этого легче не становилось. Иногда я пробиралась посмотреть. Стояла в тени зала, наблюдала, как другие дети с лёгкостью вызывают искры, вспышки, струи пламени. И каждый раз во мне что-то хрустело. Зависть? Боль? Разочарование? Всё вместе. Услышав мой ответ, отец чуть выпрямился, будто его расправили изнутри слова гордости, которые он так редко позволял себе проявлять. Он поднял голову и сказал с тем спокойным, уверенным тоном, который всегда заставлял меня чувствовать себя в безопасности: — Я и не сомневался. Это прозвучало не как формальная похвала — скорее как подтверждение того, что он давным-давно уже решил для себя: кем бы я ни стала, он верит в меня безоговорочно. Затем его взгляд стал строже, но не холоднее — просто заботливее. — Но… не переусердствуй. Учёба важна, Мэй, но ты не должна сидеть над книгами всю ночь. Ум — это огонь. Если перегреть — он погаснет. От него это звучало слишком символично. Я чуть улыбнулась и кивнула: — Обещаю. Буду ложиться раньше… не буду снова всю ночь зачитываться. Хотя сама понимала, что обещаю это уже не первый раз — и что выполняла подобное ровно ноль раз. Внутри промелькнула горьковато-смешная мысль: в прошлом мире я вообще спала как попало. Легко, мгновенно, в любой позе. Помню, однажды в школьном автобусе умудрилась заснуть стоя, уткнувшись лбом в стекло, будто какая-то странная белая птица. С тех пор подруги прозвали меня «Совушка» — и, честно говоря, это было чертовски справедливо. Я засыпала где угодно: на парах, у окна, даже на перемене, стоило лишь прислониться к стене. Иногда я даже скучала по этой способности — она хотя бы позволяла мне отдыхать, даже если жизнь была нескончаемым стрессом. Здесь же… здесь я засиживалась с книгами до полуночи не потому, что было тяжело, а потому что хотелось. Хотелось успеть всё, узнать всё, доказать себе, что отсутствие магии — не приговор, а вызов. Но перед отцом я лишь спокойно кивнула, делая вид, что его слова дошли до меня глубже, чем есть на самом деле. Мы шли по длинному коридору резиденции: каменные стены с инкрустациями золота, мягкий свет масляных ламп, отбрасывающих тёплые ореолы на пол. Отец шагал чуть впереди — широкий, внушительный, но почему-то сейчас лёгкий, будто после тренировки из него ушло всё напряжение. В какой-то момент он замедлил шаг, нахмурился, словно что-то вспомнив, и повернулся ко мне. — Ах да… Мэй, — начал он тоном человека, который забыл сказать важное. — Я должен рассказать тебе кое-что, прежде чем снова уйду в свои проверки и отчёты. Я подняла взгляд. Он редко заводил разговоры просто так — особенно во время переходов из комнаты в комнату. Значит, действительно важно. — На последнем собрании у Повелителя Озая… — начал он медленно, будто подбирал каждое слово. — Было обсуждение некоторых новых проектов. Повелитель решил в этот раз проверить фантазию молодёжи. В его голове родилась… идея. Создать нечто, что поможет нашей Нации в будущем — в войне, в промышленности, в экспансии. Что-то, что сможет стать символом нашего новых времён. Я почти почувствовала, как у меня под кожей дрогнуло нетерпение. Боги… он что, о конкурсе? Отец коротко кивнул моему взгляду — похоже, мои мысли были на лице. — Он хочет привлечь детей благородных родов к созданию новых механизмов, устройств, конструкций… чего угодно, что сможет укрепить Нацию Огня. Повелитель назвал это испытанием разума и амбиций. Он посмотрел на меня пристально, внимательно, так, будто впервые осознал, что именно я держу у себя в комнате десятки чертежей, расчётов и прототипов. — И вот… — он чуть улыбнулся. — Я подумал. Может, ты захочешь принять участие. Я остановилась. Отец предлагает мне участвовать в конкурсе, куда стремятся лучшие наследники рода, будущие генералы и инженеры, дети магов, у которых по одному движению руки вспыхивают факелы. Он смотрел на меня так, будто сомнений у него нет. — Ты умеешь строить, Мэй. Ты умеешь думать. Ты видишь мир… иначе. — тихо добавил он. — И я считаю, что это стоит показать. Слова ударили сильнее, чем любой огненный кулак. Сердце коротко ударило о грудную клетку. Я знала, что отец верит мне — всегда верил. Я знала, что он видит во мне не просто дочь, но наследницу его знаний, его взглядов, его гордости. Но услышать это в таком виде… было неожиданно. Отец заметил моё замешательство и вновь заговорил, уже мягче: — Ты заслужила это. — Он даже слегка улыбнулся, словно вспоминая. — Помнишь, когда ты работала над улучшением паровых двигателей? Ты одна из немногих смогла увидеть, где теряется мощность, и предложила решение. Цехи после твоих корректировок увеличили производительность вдвое. Он на мгновение замолчал, а затем добавил: — Когда я рассказал об этом Лорду Огня, он… заинтересовался тобой. Он спросил твоё имя. Твои идеи. Захотел увидеть, что ещё ты способна создать. Поэтому, можно сказать… — отец медленно выдохнул, как будто передавал мне не поручение, а судьбу, — это твой шанс показать себя. И, если всё сложится удачно, получить его благословение. Мы продолжили идти по коридору. Но теперь каждый шаг отдавался в груди тяжёлым, но в то же время захватывающим ощущением будущего. Мой шанс. Перед самим Повелителем Огня. Со стороны это могло бы показаться честью, даром судьбы — и, возможно, так оно и было. Но внутри меня смешивались чувства: удивление, ответственность, страх… и странное, едва заметное желание доказать, что я действительно способна на большее. — Отец, — наконец сказала я тихо, — я… не знаю, что именно ожидает от меня Повелитель. Но… я попробую. Отец кивнул, будто именно эти слова и ждал. — Этого достаточно. Остальное покажет твоё решимость. Мы свернули за большой резной столб. Коридор начинал вести к верхним уровням резиденции — туда, где принимались важнейшие решения, где рождались новые планы для будущего Нации Огня. Я немного замялась — слова застряли уже на языке, но всё же я решилась. — Отец… — тихо сказала я, стараясь говорить уверенно, но голос всё равно выдавал лёгкое волнение. — Мне понадобится помощь твоих фабрик. Или хотя бы одной из них. Хоть какой-нибудь цех или мастерская, где я могла бы… попробовать создать кое-что. Отец остановился и посмотрел на меня так, будто впервые услышал о том, что у его дочери есть собственные тайны. Его густые брови поднялись, взгляд слегка сузился — в нём было одновременно удивление, настороженность и едва заметное предвкушение. — «Кое-что»? — переспросил он, будто пробуя слово на вкус. — Что значит — кое-что? Неужели у тебя уже появились какие-то идеи? Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло — не страх, нет, а ощущение, будто меня внезапно раскрыли. Будто он увидел во мне больше, чем я сама успела признать. — Да… кое-что есть, — прошептала я, опуская глаза. — Я думала, попробовать разные варианты. Но даже один цех мог бы помочь мне продвинуться дальше. Но отец неожиданно улыбнулся — не огненно-строго, как обычно, а почти тепло, как в редкие минуты, когда он позволял себе быть просто человеком, а не строгим инспектором. — Даже если бы от тебя пришла сотня просьб, — сказал он с лёгким смешком, — я бы всё равно помог. Так что не волнуйся. Он положил ладонь мне на плечо — его рука была тяжёлая, уверенная, как сама Нация Огня. — И, прошу, не торопись. Тебе дали время до следующего месяца. Ты не обязана изобретать весь мир за неделю. Сначала — спланируй. Подумай. Продумай каждую деталь. Я помогу тебе с тем, что касается фабрик, рабочих и материалов. Он слегка наклонился вперёд, словно проверяя мою реакцию. — Ты ведь понимаешь, дочь… — его голос стал серьёзнее, — если у тебя действительно есть идея, которая может заинтересовать сам Повелителя Огня… это должно быть сделано правильно. Без спешки. Я глубоко вдохнула. Странным образом, его слова не давили на меня — наоборот, поддерживали. Даже давали силы. — Я знаю, отец, — ответила я. — И я постараюсь сделать всё как нужно. Он кивнул, удовлетворённый, и мы продолжили путь по коридору. Но теперь во мне было уже не просто волнение — а тихий, мощный, почти горячий импульс. Отец ушёл в бумаги, а я — в библиотеку, где стол завален моими эскизами и исписанными свитками. Месяц, чтобы удивить Повелителя — смешно и страшно одновременно. Но первое, что стукнуло в голову, было прозаично и тривиально: в войне всегда проигрывает тот, у кого хуже логистика. Фронт растянулся — с этим я хорошо знакома из историй — значит, нужен нормальный транспорт для продовольствия, снаряжения, подкрепления. Никаких ломанных тачек, которые через три версты попадают в ремонт. Нужен грузовик. Паровой. Надёжный. В моей голове быстро пробежался план — не художественный, а рабочий: Задача — везти несколько тонн груза и не терять ход на бездорожье. Двигатель — паровой, но не тупой котёл с открытым стоком. Нужна герметичная система с нормальной конденсацией, регенерацией и возможностью сохранять пар, а не выкидывать его в трубу. Иначе КПД будет катастрофа. Топливо — дрова. У нас лесов хватает, уголь в ряде районов дорогой и плохо доступен; дрова проще, дешевле и местные кузницы умеют с этим работать. Корпус — брать за основу цивилизованные решения. ЗИЛ? КАМАЗ? Оба хороши, но я выбрала кабину по типу «Камаз»: просторная, удобная для водителя и съемной в смысле доступа к мотору. Двигатель ставлю за кабиной, в отдельном корпусе — так удобнее обслуживать и защитить водителя от жара и взрывов. Рама — жёсткая, двухбалочная, усиленная под серьёзные нагрузки. Колёсная формула — 10×4 (передние 2 колеса для управления, задний мост — 8 колёс в четырёх парах в паре на тележках) — это даст нагрузку на ось распределённой, уменьшит давление на грунт и увеличит проходимость. Двигатель — трёхпоршневой (компаунд или последовательный режим) — простой, надёжный, с отдельной рабочей камерой на каждый поршень. Это проще в производстве, чем сложный многоступенчатый паровой мотор, но даёт лучшее распределение хода и крутящего момента, чем одноцилиндровка. Котёл — примерно 200 литров рабочей ёмкости; при хорошем КПД и правильной конденсации это должно дать в районе ~60–80 км хода под полной загрузкой — нормальный радиус для линии снабжения. Заправка дровами допускает дозаправку в полевых условиях. Трансмиссия — механическая, редукторно-цепная или ременная с возможностью переключения передач; важна низкая передача для тяги, высокая — для экономии в дороге. Тормоза — барабанные, с водяным охлаждением (чтобы при частых спусках не «выцвели» от перегрева). Подвеска — рессорная, усиленная, с дополнительными рессорами в местах крепления рамы; при необходимости — примитивные амортизаторы. Броня/защита — по минимуму: теплоизоляция котла, защитный кожух и решётка перед радиатором (если появится). Никто не говорит о танке — это грузовик, но он должен выдерживать удар колёс о камень и не рассыпаться. Я перебрала варианты корпуса и пришла к выводу: кабина «под КАМАЗ» даёт лучший доступ к трансмиссии, а мотор за кабиной упрощает баланс и обслуживание. Рама — из толстостенных балок, сваренная, с усилением в местах крепления мостов. Колёса широкие, с глубоким рисунком протектора — лучше держат грунт; при необходимости можно сделать съёмные цепи/ленты для болот и снега. По мощности: чтобы тащить 3–5 тонн по пересечёнке, нужен мотор в районе 50–70 л.с. эффективной мощности на колесе с хорошим крутящим моментом на низах — для парового мотора это достижимо при правильной конструкции и консервации тепла. Моё грубое КПД-прикидочное: при 25–30% полезной мощности, о которой я мечтаю, котёл 200 л и трёхпоршневой механизм могут выдать требуемую мощность при нормальной подаче пара. Материалы: чугун и листовая сталь для корпуса котла, кованая сталь для шатунов и осей, бронелисты по минимуму, шины — из толстой резины, армированной тканью. Из инструментов нужны токарный, фрезерный, сварочный, кузнечные горны и станки. То есть — нужна минимум одна нормальная фабрика и пара мастерских. Сроки и логистика: первый прототип — 1–2 месяца в идеальных условиях. Тесты, доработка — ещё месяц. С учётом бюрократии — реалистично сдать работающий экземпляр за два-три месяца. У нас есть месяц до представления — мало, но если отец откроет доступ к цехам и специалистам, можно успеть хотя бы до рабочего прототипа. План действий, который я выписала на свитке: оформить чертёж рамы и компоновку, расчёт котла и выбор материалов, проект трёхпоршневого механизма и сцепления, трансмиссия и тормоза, смета по материалам и списки инструментов, запрос в один из отцовских цехов на выделение мастерской, токаря и двух кузнецов, сбор команды из двух инженеров, трёх слесарей и пары подручных. Я сложила чертежи, глубоко вдохнула и подумала: если мне удастся показать этот прототип — даже если он будет сыроват, — Повелитель Огня будет вынужден присмотреться. И тогда неважно, что у него на уме: я смогу показать, что среди детей резиденции Цзинь, рождаются гений будущего и нужно держать таких людей рядом, который может делать судьбоносные вещи. Отец обещал помощь с цехами. Значит, остаётся одно — сделать так, чтобы идеи превратились в металл, пар и колёса. А пока я перекатала кисть и вернулась к расчётам — месяц начнёт тикать уже завтра. Я разразилась криком, который, казалось, разнёсся по всему внутреннему двору. — Да чтоб тебя!.. — я швырнула в сторону очередной обломок уголька, который переломился пополам прямо в моих пальцах. Передо мной на низком столике лежал огромный лист чертёжной бумаги — и всего четверть аккуратно прорисованных линий. Четыре часа. Четыре. Чёртовы. Часа. И при этом — результат, на который у мастеров уходит всего полчаса. Я вздохнула, откинулась назад и снова посмотрела на лист. Кривые линии. Корявые углы. Неровная форма кабины. Мой будущий транспортный проект на паровом двигателе выглядел так, будто его рисовал слепой барсук, который впервые держит уголь в лапах. — Почему у меня руки из жопы?! Почему я вообще взялась за это… — пробормотала я, хватаясь за голову. Три угля уже поломаны, два карандаша списаны в утиль, а бумага истёрта в некоторых местах до тонкого слоя. Каждый раз, когда я пыталась вывести ровную линию, рука дрожала — то от переработки, то от злости, то от того, что я банально устала. И всё приходилось переделывать. Стоило мне чуть завершить один элемент — я замечала кривизну. Стирала. Переделывала. Ломала новый уголь. И снова по кругу. Даже ночной воздух, обычно спокойный и прохладный, сейчас раздражал. Луна спокойно светила сверху, будто насмехаясь: «Смотри-ка, пытается создать грузовик… Да она ровный квадрат не нарисует.» — Я тебя нарисую… — буркнула я, снова пододвигая к себе лист. — Хоть криво, но нарисую. Ты у меня поедешь. Хочешь, не хочешь — поедешь. Я снова опустила уголь к бумаге… и он снова хрустнул, переломившись. Я замерла. Потом медленно вдохнула. И заорала в ночное небо: — НУ СКОЛЬКО МОЖНО-ТО?! Мой вопль прокатился по каменным стенам резиденции, подняв где-то вдали перепуганных птиц. Из соседнего крыла зажёгся одинокий фонарь — видимо, кто-то проснулся от шума. Ну и пусть. Потому что сегодня я официально проиграла простой прямой линии. «Да чтоб тебя…» — выдохнула я, швыряя в сторону вчетвёртый по счёту чертёж. Линии кривые, уголь сломан, рука дрожит — и всё это после четырёх часов мучений, когда я, казалось, уже могла видеть грузовик даже с закрытыми глазами. Но на бумаге получалась лишь какая-то нелепая коробка на кривых колёсах. — Талант, да и только… — пробормотала я, разглядывая очередное ублюдское творение, словно оно само виновато. Раздражение в груди вспыхивало пульсом. Спина болела от долгого сидения, глаза резало, голова стала тяжёлой — как будто череп набили горячим песком. В какой-то момент внутри меня что-то тихо щёлкнуло. Хватит. К чертям и линии, и раму, и камазовскую кабину. Пусть хоть весь мир подождёт — мозг после такого требуется спасать. Я резко встала, расправила затёкшие плечи и направилась к двери библиотеки. Внутри было душно, чересчур тихо, и каждая стопка книг будто давила на виски. Мне нужен воздух. Настоящий, ночной. Такой, что обжигает лёгкие прохладой и уносит из головы всё лишнее. Коридоры резиденции были погружены в мягкий полумрак. Фонари на стенах горели ровным янтарным светом, а шёлковые ковры приглушали шаги так, будто я скользила, а не шла. Слуги давно разошлись по своим комнатам, и дом наконец перестал напоминать улей, наполненный бесконечной суетой. Ночной сад ждал меня — как всегда. Стоило открыть створки задней двери, как навстречу хлынул прохладный ветерок. Он пах влажными листьями, прудовой водой и чем-то ещё… чем-то, напоминающим покой. Я направилась к пруду, к своему любимому месту у старой ивы. Даже в темноте я прекрасно знала здесь каждый камень, каждый выступ корней, каждую тропинку. Этот уголок сада был моим убежищем. Спрятанным, тихим, настоящим. Я устроилась у корней, поджав под себя ноги, и позволила телу расслабиться. Мозг ещё какое-то время инерционно прокручивал схемы, числа, размеры колёс… но затем всё растворилось. Наконец-то. Пруд сиял под полнолунием, словно чаша с жидким серебром. Лунный свет отражался от поверхности мягкими, медленными бликами. Две золотистые рыбки плавали у самого дна, будто танцевали свой ночной танец — лёгкий, плавный, бесконечно гармоничный. Иногда мне казалось, что они живут лучше меня: просто плывут туда, куда хочется, и никогда не мучаются с чертежами. — Повезло вам, девчонки… — тихо усмехнулась я. Лёгкая рябь пробежала по воде, словно отвечая на мои мысли. Небо над садом было чистым — глубоким, густым, почти бархатным. Луна висела прямо над ивой, огромная и яркая, как будто наблюдала за мной. Я глубоко вдохнула. Прохладный воздух проник в лёгкие, успокаивая, очищая, наполняя изнутри последними остатками энергии. Стоп… В этот момент меня осенило, и память словно вспыхнула яркой искрой. Разве Луна не является духом магов воды? Я остановился, пристально глядя на двух рыб, лениво скользящих в пруду. Их плавные движения казались почти магическими, и я вспомнил древние легенды о Северном полюсе: там тоже существуют два духа — Дух Луны и Дух Моря. Они управляют приливами и отливами, направляют течения морей и океанов, наполняя мир силой воды. Стоп… Моя мама родом с Южного полюса, а все остальные, кого я знал, — выходцы с Северного. Странное чувство пробежало по телу: будто невидимые нити связывали меня с далёкими землями, с древними силами, которые веками наблюдают за миром. Я присел на берег пруда, вдыхая свежий ночной воздух, и посмотрел на отражение Луны в воде. Две рыбки продолжали свой неспешный танец, словно маленькие хранители равновесия между Севером и Югом, между Луной и Морем. Я ощутил, что между мной и этими древними духами существует невидимая связь — и возможно, только мне предстоит понять её смысл. В этот момент я вдруг поймал себя на странной, почти шокирующей мысли: а может, я… маг воды? Сердце забилось сильнее, а ладони слегка задергались от предчувствия чего-то невероятного. Я встал, оглядываясь вокруг — пустой сад, тихий пруд, мерцающая лунная дорожка на воде. Никого. Я один. Проблески воспоминаний нахлынули на меня: сцены из мультфильма, где Катара поднимала шар воды и заставляла его парить в воздухе. Я попытался ухватить каждое движение, каждый изгиб рук, точный поворот запястья. Они мелькали в голове, как разрозненные осколки, которые нужно собрать в одно целое. Я глубоко вдохнул, сосредоточился, и медленно начал повторять то, что помнил. Руки скользили по воздуху, описывая плавные круги, пальцы будто тянули невидимые нити. Я чувствовал, как тело подчиняется инстинкту, каждое движение было одновременно осторожным и решительным. Сначала вода в пруду осталась неподвижной. Но потом я ощутил едва заметное дрожание на поверхности — маленькая волна, которую создали мои руки. Сердце екнуло. Я повторил движения снова, ещё увереннее, представляя шар воды, который Катара поднимала в мультфильме. И вдруг… он появился. Маленький пузырь воды поднялся над прудом отделяясь от основного тела, колыхаясь и переливаясь серебристым лунным светом. Он висел в воздухе, словно послушный спутник моей воли. Я отшатнулся, не веря своим глазам, а внутри всё сжималось от восторга и ужаса одновременно. Луна отражалась в воде, серебряный свет словно оживал, и две рыбки в пруду медленно проплыли мимо, как будто наблюдая за моим первым шагом в мире магии. В этот момент последняя ниточка выдержки в моей нервной системе, словно оборванная струна, не выдержала. Всё тело сжалось, сердце забилось с невообразимой силой, разум закружился вихрем ощущений — восторг, страх, удивление и усталость одновременно. И внезапно тьма накрыла меня, холодная и мягкая, словно вода из пруда, в которую я только что пыталась вложить свою волю.

***

Глубокой ночью, когда резиденция погружалась в сон, над высоким каменным забором бесшумно перелетела тёмная тень. Фигура упала в густую тень кипарисов — мягко, почти невесомо — и тут же скользнула вдоль стены, лавируя между редкими лучами факелов и патрулями. Хуан двигалась, как струйка воды: гибко, точно, не оставляя ни единого звука. С каждым днём прорваться через укреплённую охрану родовой резиденции становилось всё сложнее. Охранники усилились, маршруты патрулей менялись, а ворота теперь запирались не просто на железо, но и на огненные печати. Одно неверное движение — и её ночные вылазки закончились бы раз и навсегда. Но это её не останавливало. Никогда. Добравшись до главного здания, она достала из-за пояса небольшой металлический крюк с намотанной верёвкой. Ловкое движение — и крюк бесшумно цепляется за карниз. Несколько рывков, и девушка поднимается на крышу, будто делает это уже сотни раз. На плоской крыше Хуан наконец позволила себе короткий, облегчённый выдох. Сняла маску, откинула капюшон — лицо, влажное от ночного бега, едва блеснуло в темноте. «Чуть-чуть ещё…» — мелькнула мысль. С крыши был небольшой чёрный лаз, едва заметный обычному глазу. Через него она проскользнула внутрь, мягко упав на деревянный балкончик верхнего коридора. Дом спал. Везде царила тишина. Хуан двигалась бесшумно — тенью, призраком, воспоминанием. Её шаги были едва слышны, будто она вовсе не касалась пола. Коридоры один за другим сменялись, и, наконец, она оказалась у двери собственных покоев. Щёлк — замок повернулся. Она вошла внутрь и сразу заперла дверь, прислонилась к ней спиной, закрыла глаза. Наконец… можно выдохнуть. Но едва губы её дрогнули в слабой улыбке, как тишину прорезал спокойный, но холодный голос: — Куда ты ходила? У неё по коже пробежали мурашки. Она резко открыла глаза. В тени у окна кто-то стоял и этот кто-то ждал ответа. Оглянувшись, Хуя резко обернулась — пальцы непроизвольно легли на скрытый нож у пояса. Но вместо врага в богатой полутьме её покоев стояла женщина… та, что носила титул матери. Имя её было Линь Жэнь — звучное, красивое, достойное аристократки. Но для Хуан это имя всегда было пустым звуком, оболочкой, внутри которой нет ничего: ни тепла, ни заботы, ни любви. — Что ты здесь делаешь? — холодно процедила Хуа, едва сдерживая раздражение. Линь подняла подбородок, изобразив благородную мягкость, которая давно выглядела лишь маской. — Я твоя мать, — напомнила она с притворной нежностью. — И я волнуюсь… Чем ты занимаешься по ночам, дочь моя? Слово «мать» прозвучало настолько фальшиво, что у Хуи дернулась скула. Ответ родился мгновенно — ровный, ледяной: — Ложь. В матери ты явно не годишься. Лицо Линь исказилось — будто кто-то разорвал дорогую шелковую ткань. В следующий миг маска спала, и на её месте остался яд. Она шагнула вперёд и со всей силы ударила её по щеке — звонко, резко, так, будто хотела оставить не только след на коже, но и на достоинстве. — Как ты смеешь так говорить со мной?! — сорвалась Линь. — Я не воспитывала тебя так, неблагодарная девчонка! Голова Хуи отклонилась от удара… но она лишь медленно выпрямилась медленно поднемая голову. В её глазах больше не было ни страха, ни сдержанности. Только холодный, хищный огонь — тот, которого Линь всегда боялась. Её рука взметнулась сама собой. Она схватила женщину за горло — жёстко, уверенно — и с силой прижала к стене. Каменная кладка глухо дрогнула. — Какое воспитание? — тихо, но ледяным голосом произнесла она, наклоняясь ближе. лицо к лицу Линь. — Ты шлялась за отцом, как собачонка, выпрашивая его внимание… А я сидела одна. День за днём. Год за годом. Пальцы на её шее сжались чуть сильнее. — Ты забывала меня кормить. Ты забывала, что у тебя есть дочь, пока отец не появлялся в резиденции. Линь Жэнь хрипнула, пытаясь вырваться. Бесполезно. — Единственное, что делает тебя «матерью» — это фамилия, которую носит этот дом. Больше — ничего. Линь попыталась что-то сказать, но воздух вырвался из горла только хрипом. Хуя смотрела на неё сверху вниз — не как дочь на мать, а как хищник на добычу. Она отпустила её резко. Она сидела на полу, потеряв остатки гордости, хватая воздух судорожными, рваными вдохами. Её волосы растрепались, шёлк одежды смялся — образ идеальной аристократки треснул, как тонкая фарфоровая маска. Девушка смотрела на неё сверху вниз — тихо, ровно, пугающе спокойно. Затем подняла руку. Пальцы сомкнулись… и в ладони вспыхнуло алое пламя. Огонь был не ярким — нет. Он мерцал густым, тёмным оттенком, словно кровь, отражённая в огне заката. Он потрескивал так тихо, что казалось, будто пламя дышит. Женщина застыла, страх на её лице стал почти физическим. Хуан медленно опустилась на корточки рядом с ней, приблизила пылающую ладонь к её лицу. Огонь был так близко, что жар облизал кожу женщины — она рефлекторно дёрнулась, но не посмела уйти назад. — Ты так хочешь внимания отца? — голос Хуа звучал почти ласково, но от этой «ласки» мороз пробегал по спине. — Так сильно мечтаешь, чтобы он наконец-то посмотрел на тебя? Она приблизила пламя ещё ближе. Алый свет лёг на лицо Линь, и оно стало похожим на маску ужаса. — Тогда всё очень просто, — прошептала Хуан. — Давай я помогу тебе. Жар усилился. Женщина вскрикнула, прижимаясь затылком к стене так сильно, что казалось — сейчас расколет череп. — Если я вот так… — Хуя повела пальцами, и пламя вытянулось, как живое. — …сожгу половину твоего красивого личика, отец обязательно обратит внимание. Она улыбнулась — тихо, почти по-детски. И именно эта улыбка была самой страшной. — Хотя бы из приличия спросит, как твоё состояние. Потому что иначе… — Хуа наклонила голову набок, изучая её, как сломанную игрушку. — …ты для него ничто. Запах палёных волос едва коснулся воздуха. Линь Жэнь закричала уже не от боли, а от чистого, животного ужаса. Когда всё было закончено, Хуан медленно разжала пальцы, словно отпускала что-то грязное, отжившее своё. Линь осела на пол, лишённая сил, будто тряпичная кукла, которой наконец-то перестали управлять за ниточки. На секунду в комнате воцарилась тишина — напряжённая, густая, как перед грозой. Хуан скользнула взглядом по столу, где стояла масляная лампа. Она взяла её двумя пальцами, как бесполезный предмет, который давно должен был разбиться. Лампа звонко ударилась о пол, расколовшись, масло вытекло, смешавшись с запахом страха. Фитиль мгновенно вспыхнул, алое пламя пробежало по масляной дорожке и лизнуло пол рядом с Линь. В этот момент в коридоре послышались тяжёлые шаги. Дверь распахнулась, и внутрь влетела охрана. Их лица вытянулись: — На полу — госпожа резиденции, частично обожжённая, рядом её дочь, наклонившаяся над ней будто в отчаянной попытке помочь. Хуан обернулась к стражникам, позволив себе дрожь в голосе — аккуратную, контролируемую. — Быстро! Позовите лекаря! — выкрикнула она, ловко вплетая в голос паническое отчаяние. — И немедленно сообщите отцу… мама уронила масляную лампу прямо себе на лицо! Стражники загудели, словно потревоженный улей. Один рванул в сторону медицинского крыла, другой — в покои господина, третий скомандовал оставшимся: — Осторожно! Поднимайте госпожу! Несколько пар рук аккуратно подняли Линь — она была лёгкой, почти невесомой, как человек, которого слишком долго украшали вместо того, чтобы кормить заботой. Её унесли в спальню, вокруг сразу поднялась суета, беготня, тихие приказы, запах лекарственных трав. На фоне этого хаоса Хуан тихонько отошла в сторону. Ни один взгляд не задержался на ней — все были заняты «благородной госпожой». Она поправила выбившуюся прядь волос, словно приводила себя в порядок перед прогулкой, и бесшумно вышла через боковую дверь. Снаружи её встретил прохладный ветерок. Луна висела над садом, освещая дорожки серебристым светом. Хуан медленно двинулась вперёд, наслаждаясь тишиной. Каждый её шаг звучал так спокойно, будто ничего не произошло… будто она просто решила прогуляться перед сном. И действительно — для неё это был всего лишь очередной день в доме её отца. Идя по саду, Хуан заметил Мэй, мирно спящую у подножия дерева рядом с искусственным прудом. Лунный свет мягко падал на её белые локоны, делая их почти серебристыми. Рука Мэй наполовину свисала в воду, а маленькие рыбки осторожно касались её ладони, скользя по поверхности с удивительной грацией. Она тихо сопела, погружённая в приятное забытьё, словно весь мир вокруг перестал существовать. Хуан замер на шаг, наблюдая за этим тихим моментом. В нём словно что-то тронуло струну, о которой он раньше не подозревал. Осторожно, почти боясь нарушить хрупкую тишину момента, он наклонился и поправил её локоны, заправляя их за ухо. Затем присел рядом, не отрывая взгляда. Наблюдая за её спокойным, почти детским лицом, она почувствовала в груди странное, сложное чувство — как будто перед ней родная сестра… и в то же время не по крови. Ей всё всегда даётся проще. Все к ней тянутся. Даже эти рыбки… Её собственная мать, Кая, всегда была доброй, мягкой, ласковой — но Хуан почти не помнила этого без постоянной тени Линь. Тени, которая неизменно стояла между ними. Она помнила, как Линь ревниво смотрела на Каю, как сжимала губы, когда та было рядом с Отцом. Линь всегда завидовала их связи, их любви — и ненавидела то, чего сама лишена. И вот теперь, спустя годы, Хуан чувствовала то же самое. Она завидовала Мэй. Той самой простой, естественной теплоте, что была между Мэй и её матерью. Тому, как они могли смеяться вместе, держаться за руки, спорить и мириться. Тому, как Мэй могла просто подойти, наклониться, лечь на колени своей матери — и никто не смотрел на неё с раздражением или подозрением. Она смогла сохранить то, что у меня отняли ещё в детстве… Эта мысль вонзилась в сердце особенно болезненно. Хуан опустила взгляд, смотря, как вода колышется у пальцев Мэй. Она не ненавидела её. Но внутри всё равно что-то тянуло, жгло — то ли зависть, то ли тоска, то ли пустота, которую ничем не заполнить. И впервые за долгое время Хуан признала себе правду: Я тоже хочу так… хочу, чтобы кто-то любил меня по-настоящему. Но вслух она, конечно, этого никогда бы не сказала.