Идеальная иллюзия.

My guessing game is strong

Way too real to be wrong

Caught up in your show

Yeah, at least now I know

            

It wasn't love, it wasn't love

It was a perfect illusion

Mistaken for love, it wasn't love

It was a perfect illusion

You were a perfect illusion

Прошло две недели. Все это время Вилли Вонка никак не пытался связаться со своей «возлюбленной», что вызывало в ней бурную, почти истерическую радость, подобную ликованию узника, внезапно выпущенного на свободу. По всей видимости, он был полностью поглощен водоворотом фабричных дел. «Вот бы так было всегда!» — молилась про себя Сильвия. Но нет. Не тут-то было. Наконец наступил этот день — день помпезной свадьбы, которую Вилли предвкушал с лихорадочным нетерпением, а Сильвия — с леденящим душу ужасом. Она изо всех сил старалась не думать о грядущем, цепляясь за хрупкую, почти невесомую надежду, что Вонка вдруг одумается и отменит все в последний миг. Увы, ее безмолвные молитвы остались без ответа, и роковой час неумолимо приближался. Сильвия проснулась ровно в семь, едва первый звук будильника пронзил утреннюю тишину. Она поспешно приняла ванну, почти не чувствуя воды на коже, механически позавтракала и стала ждать прибытия умпа-лумпов, этих маленьких волшебников, призванных сотворить чудо с ее лицом и прической. В преддверии события она посвятила себя многочасовым ритуалам красоты, словно готовилась не к свадьбе, а к выходу на эшафот, где каждый жест будет выверен и оценен. Маникюр, педикюр и целый арсенал косметических процедур стали ее единственными союзниками в отчаянном стремлении выглядеть безупречно, затмить всех и вся. Ведь папарацци из глянцевых изданий непременно превратят их свадьбу в сенсацию, а она должна была сиять ярче бриллианта — такова была ее роль. Ровно в девять утра, словно феи-крестные из доброй сказки, явились стилисты-умпа-лумпа, и всего за час Сильвия преобразилась, расцвела подобно розе под щедрыми лучами солнца. С безупречной прической и макияжем ей оставалось лишь облачиться в подвенечное платье. Элиза и Амелия помогали ей, не скрывая искреннего восхищения, будто перед ними сошла с обложки волшебного журнала. Сильвия принимала их помощь с тихой, усталой благодарностью. Завершив создание блистательного образа, Сильвия неожиданно обнаружила в складках пышной юбки искусно замаскированный карман. Осторожно опустив туда телефон, она с горькой иронией оценила эту находку. «Как жаль, — подумала она, — что не все платья дарят нам такую свободу. Ведь это на редкость удобно». В последний раз бросив взгляд на свое отражение — на незнакомку в ослепительно белом, — Сильвия направилась вниз. Там ее уже ждала целая армия гостей: важные деловые партнеры отца, давние друзья семьи и родня, съехавшаяся издалека. Хор восторженных голосов возносил ее красоту до небес, заставляя Сильвию наклеивать на лицо непроницаемую улыбку, словно изысканную маску сладости*, и осыпать каждого благодарностями, под которыми бушевал настоящий океан тревоги и леденящий душу страх. Звонок дверного колокольчика, прозвучавший как похоронный перезвон, возвестил о прибытии умпа-лумпы, того самого, что доставил ее с фабрики после роковой экскурсии. Он сообщил, что отвезет ее в городскую ратушу, где сам мистер Вонка ждет ее для заключения брака. Не имея ни малейшего шанса на спасение, Сильвия покорно кивнула и последовала за ним к ослепительно белому автомобилю. Умпа-лумпа помог ей занять место на заднем сиденье, почтительно расправив складки платья, и мягко закрыл дверь. Глядя в окно и наблюдая, как ее прежний дом, словно призрак, окончательно исчезает за поворотом, Сильвия почувствовала, будто жизнь, какой она ее знала, разбилась вдребезги, рассыпалась на тысячи осколков. Волна тоски и полной обреченности накрыла ее с головой, вызывая дикое, физическое желание разрыдаться, завыть от ярости и бессилия. С мрачным, почти болезненным удовольствием она стала лелеять в голове жестокие фантазии об убийстве Вилли Вонки, прекрасно понимая при этом, что вряд ли способна лишить жизни кого бы то ни было. Даже такого мерзавца, как он. Чем больше она размышляла о мрачной реальности предстоящего замужества, тем гуще и непрогляднее становилось отчаяние. Она не питала никаких иллюзий относительно сегодняшнего дня, а мысль о первой брачной ночи, за которой неизбежно последует бесконечная череда других ночей и дней, вызывала у нее острое желание убить и себя за одно. Но все же в ее темных мечтах предпочтительнее было убить самого Вонку. Сильвия продолжала безучастно смотреть в окно, полностью погруженная в свои мрачные думы. Это будет отвратительный день. А дальше, она знала, будет только хуже.

***

Вилли открыл глаза еще до того, как зазвонил будильник. Уснуть как следует он так и не смог. Такое с ним бывало и раньше, ничего необычного, но в преддверии столь радостного события спать и вовсе не хотелось, отчего приходилось наносить под глаза чуть больше консилера, чем обычно. Сильвия же, как он знал, спала всегда крепко, словно убитая. Даже когда в душе бушевали бури. Не сказать, что Вилли сильно нервничал, но легкое волнение все же присутствовало. Некоторое время он недвижно лежал в постели, а затем, заскучав, перевел взгляд вниз, к своим ногам. Там, свернувшись калачиком, покоилась его преданная сучка. Его рабыня-любимица, та самая, что добровольно развлекала его по вечерам и заслужила этим привилегию спать у его ног, все еще пребывала в объятиях сна. Пользуясь моментом, Вилли решил немного развлечься с ней, в быстром и, скажем так, добровольно-принудительном для нее порядке. Сбросить накопившееся за ночь напряжение, так сказать. В его голове мелькнула забавная идея, которая была забавной исключительно для него самого. Но разве его когда-либо волновало это? Стараясь не разбудить ее раньше времени, Вилли тихо приподнялся и подполз поближе, усаживаясь на колени прямо перед ее лицом. — Проснись, дорогуша! — наигранно-весело воскликнул Вонка, резко притягивая ее за волосы к своему возбужденному члену. — Доброе утро, солнышко! Рабыня вскрикнула от испуга. Ей снился чудесный сон, будто хозяин наконец дарует ей свободу, а наяву его грубые руки будили ее, прижимая лицо к горячей плоти. Впрочем, чего же еще она могла ожидать? Свобода была не более чем глупой фантазией, которой никогда не суждено было сбыться. Вилли расхохотался и плотнее прижался к ее губам, не отпуская волос. Она покорно приняла его в рот, начав усердно работать языком. Первый раз что ли? — Вот так, — он ухмыльнулся, наслаждаясь жаром и влагой ее рта. — Пора тебе поработать ротиком. Спящих принцесс будят поцелуем, а спящих шлюх — принудительным минетом. Она старалась изо всех сил, и Вонка не мог сдержать низких стонов удовольствия. — Хорошая девочка, — похвалил он, наконец отпуская ее волосы и нежно поглаживая по голове. — Мне даже немного жаль будет отправлять тебя ночевать в общую комнату к прочим рабам. Рабыня удивленно взглянула на него, не прерывая своих стараний. — Неужели ты думала, что я позволю тебе остаться здесь, когда приведу в эти покои свою новоиспеченную жену? — саркастически фыркнул он. — Кончилась твоя лафа, милочка. Все. Лицо рабыни поникло, когда до нее дошел весь смысл его слов. Она, конечно, догадывалась, что после женитьбы хозяин, вероятно, станет уделять ей меньше внимания, а то и вовсе выгонит прочь. Но в глубине души теплилась слабая надежда, что брак окажется лишь формальностью, расчетом, а настоящая жена будет жить где-то отдельно. Оказалось, он планирует делить с ней постель каждую ночь. Может, он и вправду любит эту девушку? Но почему тогда никогда не приводил ее на фабрику? Или приводил тайком? Она не знала. В основном рабыню отправляли работать в цех нетающего мороженого вместе с Элис. Вонка приказал Элис учиться у своей послушной сучки хорошим манерам, поэтому в свободное время они развлекали умпа-лумпов, а по вечерам — самого хозяина. Иногда он вызывал ее к себе в кабинет на минет или для других утех в течение дня. Ненависть рабыни к будущей жене господина зрела уже давно, подпитываясь слепой, ядовитой ревностью, хотя она почти ничего о ней не знала, кроме имени и того, что та каким-то образом выиграла фабрику. Она не понимала, зачем он хочет подарить кому-то свое главное детище, но спрашивать не смела. Хозяину виднее. Ее мнение все равно никого не интересовало. — Ну-ну, не грусти, а то мой член не будешь сости, ** — засмеялся Вонка. — Возможно, если я буду в настроении, то разрешу тебе меня удовлетворять, а после оставлю спать на коврике у двери. Рабыня тихо захныкала от обиды и досады, не в силах вынести жестокую реальность своего существования, но при этом продолжая не выпускать его член изо рта. Она зажмурилась, пытаясь скрыть навернувшиеся слезы. Но Вонка грубо схватил ее за волосы, заставляя встретиться с ним взглядом. — Смотри на меня, сука! — прорычал он, чувствуя, как нарастает сладкая, неотвратимая разрядка. Она подняла на него полные отчаяния глаза, и по ее щекам покатились слезы. — Великолепное зрелище! — восторженно выдохнул ее господин, насаживая ее голову на свой пульсирующий член и изливая семя глубоко в ее горло. Вилли упивался этими мгновениями. Они разжигали в нем внутренний огонь, превращая кровь в кипяток. Рабыня, словно преданная собака, как и всегда тщательно вылизала его, замирая в ожидании дальнейших команд. — А теперь пошла вон. У меня сегодня много важных дел, — бросил Вонка, слезая с постели и направляясь к оазису чистоты — ванной комнате. Ей ничего не оставалось, кроме как покорно вернуться в общую комнату. Она ненавидела это место всей душой и была готова на любые унижения, лишь бы заслужить право остаться рядом с господином. В общей комнате всегда было невыносимо: теснота, спертый воздух, пропитанный запахом множества тел, нескончаемый хор стонов и жалоб, ужасно узкие и жесткие кушетки, не дававшие нормально заснуть. Лучше уж работать в цеху, чем находиться здесь. Но до начала смены было еще слишком рано. Вилли нежился в просторной ванне, упиваясь блаженной тишиной и покоем. Его взгляд скользил по панораме города, раскинувшегося внизу. Он наслаждался привычным чувством превосходства, всегда приходившим, когда он взирал сверху на суетливых муравьев, копошащихся внизу. Их жизнь казалась такой ничтожной в сравнении с его собственной. Он погрузился в лабиринт своих мыслей, пока настойчивый звонок телефона не напомнил о неумолимом течении времени. Завершив утренний ритуал омовения и убедившись, что его облик безупречен, словно отполированный алмаз, Вонка спустился к завтраку, готовый встретить грядущий день во всеоружии. Покончив с трапезой, он проследовал в гардеробную, где на манекене ждал апофеоз стиля — его свадебный костюм. Переодевшись, он замер перед зеркалом, плененный собственным отражением. На него взирал импозантный мужчина, чья тщательно уложенная стрижка каре подчеркивала волевую линию челюсти, а гладко выбритое лицо светилось холодным сиянием. Белоснежная рубашка была увенчана черным шелковым платком, скрепленным его талисманом — брошью с литерой «W». Сюртук, жилет и узкие брюки, «чернее самой ночи», украшенные изящными цепями, довершали этот блистательный ансамбль, подобно завершающим аккордам симфонии элегантности. Черные латексные перчатки и отполированные до зеркального блеска лакированные туфли акцентировали его изысканность, а фирменный цилиндр, словно корона, венчал весь образ. Вопреки искушению прихватить легендарную трость, наполненную конфетами, Вонка решил воздержаться, рассудив, что в этот день она будет лишь обузой, хотя и добавила бы завершающий штрих. Бросив последний, исполненный самолюбования взгляд на свое отражение, Вилли остался доволен — он являл собой безупречное, внушительное зрелище, готовое смело взглянуть в лицо миру и грядущему бракосочетанию. Он излучал ауру непоколебимой уверенности и превосходства, а безукоризненный наряд был безмолвным свидетельством его статуса и несметных богатств. Удовлетворенный, он направился к поджидавшему автомобилю, преисполненный нетерпеливого желания дать старт дневным торжествам. Позже, уже в дороге, Вилли ощущал небывалый душевный подъем. Сердце колотилось в предвкушении, ему не терпелось начать этот новый этап. Прошло много лет с тех пор, как он испытывал подобное волнение, напоминающее головокружительную эйфорию. В последний раз такое было, когда он вновь открыл двери своей фабрики вместе с верными умпа-лумпами. Это будет потрясающий день! А дальше, он знал, будет еще лучше.

***

Почти синхронно их автомобили достигли сердца города — площади перед ратушей, где плескалось настоящее море журналистов и праздных зевак, алчущих увидеть новобрачных. Это было словно явление звезд на красной дорожке, только вместо бархата под ногами лежала холодная брусчатка. Сильвия, словно принцесса, заточенная в хрустальном замке автомобиля, ждала, что ее «спасение» придет от самого Вонки. Идти одной под прицелом камер она совершенно не собиралась. Если уж он настоял на этом фарсе, то пусть хотя бы исполняет роль галантного кавалера, учтиво подавая руку и сопровождая ее, как подобает с истинной леди. Особенно здесь, под вспышками всевидящих объективов! — Доброе утро, звездный блеск! Земля говорит: «Здравствуй!» — приветствовал он ее в своей чудаковатой манере, распахивая дверцу и протягивая руку. — Выходи, пришел твой звездный час, — игриво поддразнил он, и в его глазах заплясали искорки озорства. — Ты ведь скучала по мне? Признайся, что да. — Безумно скучала. Вы не представляете, насколько, мистер Вонка! Только и делала, что думала о своем возлюбленном кондитере, — с ледяным сарказмом ответила Сильвия, принимая его руку. Его перчатка тихо скрипнула, и Сильвия на мгновение удивилась тому, что он даже на собственную свадьбу явился в них. Она выбралась из машины, ловко придерживая юбки, и окинула взглядом толпу, жаждущую зрелища. — Ох, как это приятно слышать! — с театральной ухмылкой произнес Вонка. — А вот я в самом деле скучал… — Да неужели? — равнодушно откликнулась Сильвия. — Чистая правда! Кстати, ты выглядишь просто сногсшибательно! — заметил он с неподдельным, почти жадным восхищением. — И помни, тут всюду папарацци, поэтому веди себя прилично, дорогуша, не вздумай позориться и меня не позорь. — В его шепоте прозвучала тонкая, но четкая угроза, напоминание о настоящей расстановке сил между ними. Сильвия обернулась и ослепительно улыбнулась в ближайший объектив, и Вилли мгновенно подхватил этот настрой, его лицо тоже озарилось сияющей улыбкой. Она взяла его под руку, и вместе они направились к зданию ратуши, искусно изображая идиллическую картину супружеского счастья. Внутри их уже ждали служащие и фотографы, готовые зафиксировать этот миг. Несмотря на отсутствие гостей, о чем было договорено заранее, она не могла понять его мотивов, но инстинктивно чувствовала, что лучше не углубляться в его задумки. После подписания всех необходимых бумаг воздух снова заполнился щелчками затворов, пока они позировали, скрепляя свой союз в глазах закона и прессы. После короткой, сухой церемонии они вышли из ратуши. Сильвия в глубине души ожидала чего-то более грандиозного, чем лишь подпись и несколько фотографий, но, похоже, основное действо было запланировано на потом. Вонка усадил Сильвию в автомобиль, а затем, к ее глубочайшему разочарованию, устроился рядом. Она лелеяла хрупкую надежду, что их пути разойдутся и они поедут на разных машинах, но эта надежда разбилась, как хрустальный бокал о каменные плиты. Их дуэт отправился на пышное торжество, а вторая машина, отслужив свою службу, растворилась в городском потоке. Час пути тянулся медленно, и Вилли, не в силах удержаться, решил воспользоваться моментом, чтобы проникнуть в лабиринт души своей новоиспеченной супруги и, конечно, в очередной раз блеснуть своим величием. Он повернулся к ней. — Ну и как тебе твоя новая фамилия, миссис Вонка? — спросил он, озаряя пространство фирменной ухмылкой. — Просто потрясающая. Всю жизнь о ней мечтала. Классно носить фамилию своего мучителя, напечатанную на шоколадках и конфетках. Это лучшее, что случалось в моей жизни, — ответила Сильвия, пристально глядя вперед, отказываясь встречаться с ним глазами. Ее саркастический тон тяжело повис в воздухе, создавая разительный контраст с радостным фасадом, который она демонстрировала перед камерами. Сильвия надеялась, что он наконец заткнется и оставит ее в покое после такого ответа. Но не тут-то было. — Не только на шоколадках и конфетках, еще и на тортиках! — засмеялся Вилли. — Ты привыкнешь со временем. Как и ко всему прочему, — заверил он ее, и его улыбка оставалась непоколебимой, словно высеченной из камня. — Конечно. Как и привыкну быть твоей секс-куклой. Ты это хотел добавить, Вилли? — ехидно вполголоса спросила Сильвия. Ее взгляд наконец встретился с его. В словах плескался открытый яд, но ее муж только рассмеялся, словно получив долгожданный подарок, восхищенный тем, как его имя слетело с ее губ. — О, уже зовешь меня по имени? — воскликнул он, и в его глазах вспыхнули игривые, опасные огоньки. — Привыкаешь быстрее, чем я думал! Его смех, жестокий и властный, вновь заполнил тесное пространство салона, зловещим эхом напоминая о ее беспомощности. — Очень смешно, — буркнула Сильвия тоном, лишенным всяких эмоций. — Да ладно тебе, смешно же! — весело настаивал Вонка. — Вовсе нет, — решительно парировала Сильвия, и выражение ее лица не дрогнуло. Напряжение в машине стало почти осязаемым, тяжесть их вынужденного союза давила на плечи. — Ну ладно. Раз не смешно, значит, не смешно. — Смех Вилли резко оборвался, его лицо стало серьезным. — А насчет твоего заявления про секс-куклу: я уже говорил тебе, и не раз, если будешь моей — тоже сможешь получать удовольствие. И если ты думаешь, что я постоянно буду тебя бить и унижать ради забавы, то ты ошибаешься. Такое будет, но только по делу. Если ты вынудишь меня — я пойду на крайние меры, уж поверь. — Его усмешка не предвещала ничего хорошего. — Я заставлю тебя хотеть меня в ответ. Приучу тебя к своему образу жизни. Тебе понравится, хоть и не сразу. Это я тебе гарантирую! — Он поднял указательный палец правой руки вверх, и Сильвия с содроганием вспомнила, что он делал тот же жест во время экскурсии. — Это ужасно! — вырвалось у нее, и голос дрогнул от гнева и отчаяния. — Ты не можешь заставить меня хотеть тебя! — Ее слова были полны слепой убежденности, а глаза вспыхнули яростью, но на мгновение в них мелькнула тень сомнения: она не знала, на что он действительно способен. — Этого никогда не случится! — Это был смелый, почти отчаянный вызов его высокомерию. Глаза Вонки сузились, его ухмылка на секунду дрогнула, прежде чем вернуться на место, став еще более уверенной. — Смогу. И я это сделаю. Вот увидишь, моя дорогая Сильвия. Или ты все еще наивно полагаешь, что у тебя есть выбор в этом вопросе? — насмешливо спросил он. — Теперь ты моя, нравится тебе это или нет, потому что я всегда получаю то, что хочу. А прямо сейчас я хочу, чтобы ты начала вести себя как любящая жена, иначе тебе придется столкнуться с последствиями, — заявил Вилли низким, угрожающим голосом. Ему все так же было обидно слышать ее отказы, но он никогда не показал бы этого. — Помни, моя милая, однажды я уже взял то, что хотел. Что может помешать мне сделать это снова? — Его рука скользнула по ее бедру, сминая дорогую ткань юбки, — жест собственника, от которого у нее по спине побежали мурашки. — Я выжил в этом мире, никогда никому не доверяя полностью и никогда не показывая своих слабостей, чтобы не получить удар в спину. — Его глаза пристально изучали ее реакцию. — Но я хочу доверять тебе, моя дорогая. Я хочу верить, что ты можешь быть той любящей женой, о которой я мечтаю. — Он сделал паузу, и на его лице расплылась жестокая, многообещающая улыбка. — Итак, я дам тебе шанс проявить себя. Начни вести себя подобающе, и, возможно, я вознагражу тебя своим доверием. — Его ухмылка стала шире. — В конце концов, ты уже почувствовала вкус того, что я могу предложить. Наверняка ты жаждешь большего? — Ты имеешь в виду изнасилование, которому ты меня подверг? — прошипела Сильвия, и в ее глазах запылала настоящая ненависть. — И ты смеешь думать, что я жажду повторения этого кошмара? Ты безумен! — Можешь называть это как угодно, если тебе так легче. — Вилли оскалился, и эта усмешка снова заставила ее похолодеть. — Это и было оно! Ты надо мной надругался, и я уверена, что не только надо мной, и теперь хочешь приучить меня к такому же образу жизни?! То есть ты хочешь, чтобы я тоже так делала?! — Сильвия была потрясена до глубины души. Она залилась румянцем стыда и гнева, когда он снова припомнил ей тот инцидент. Какое счастье, что он не знал, что было следующим утром. А то бы вообще прохода ей не давал. — Да, — буднично ответил Вонка, но, встретившись с ее испепеляющим взглядом, добавил: — А почему нет? Деньги и власть развращают. Это аксиома. Я захотел тебя — я взял. И ничего мне за это не будет. — Он небрежно пожал плечами. — Сейчас тебе это кажется чудовищным, но поверь, когда ты ощутишь вкус настоящей власти, тебе это понравится. Я уверен. — Мне это никогда не понравится, — Сильвия яростно покачала головой. — Ну-ну, — засмеялся Вонка, и этот смех резал, как осколки стекла. — Посмотрим, что ты скажешь позже, когда втянешься. Сильвия не могла понять, как вообще можно найти удовольствие в таком извращении. Она знала, что у некоторых людей есть тяга к садизму, но себя никогда к ним не причисляла. — И как вообще можно приучиться к такому? — спросила она, и в голосе сквозило неверие. — Обычным путем, — холодно ответил Вилли. — Меня же приучили. Значит, и я сумею приучить тебя. — Интересно, и как тебя приучили? — спросила Сильвия, и отвращение странным образом смешивалось с нарастающим, почти болезненным любопытством. Это было нечто за гранью ее понимания. Она не могла представить, как можно пристраститься к подобной мерзости. Она считала, что либо ты садист от природы, либо нет, и середины здесь быть не может. — Насилием и унижением, — отрезал Вилли, и в его глазах вспыхнул недобрый, далекий огонек, а губы искривила хищная усмешка. — Все до примитивности просто. Сначала ломают тебя, а потом у тебя ломается что-то внутри, и ты начинаешь ломать других. Вот и вся наука. — Его слова были отточены и жестоки, как лезвие бритвы. — Хочешь сделать из меня жертву и сломать? Я не верю, что ты сможешь уподобить меня себе, — возразила Сильвия дрожащим, но полным решимости голосом. — Да. Хочу. И сделаю, — спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся, ответил Вонка. — Я ведь не только искал достойного наследника для своей фабрики, но и того, с кем смогу разделить свою тьму. И этот кто-то наконец найден — это ты, моя любимая жена. Я открою тебе все свои секреты, научу всему, что знаю сам. Будешь покорна — получишь все, о чем только можно мечтать, и даже больше. А ослушаешься… Что ж, тогда я буду ломать тебя, как куклу, пока ты не станешь моим отражением. Я буду насиловать твою волю, глумиться над твоей душой, пока ты не сломаешься окончательно. — Его смех был ледяным. — Ты научишься так же, как и я в свое время. — Тебя никто не учил. Ты всегда был таким. Не ищи оправданий своей гнили. — Сильвия отчаянно не хотела в это верить. — Возможно, так и было. Скорее всего, это у меня в крови. Отец… он словно вымещал на мне что-то, особенно после смерти матери. Не знаю, почему. Может, просто любил ломать тех, кто слабее, — начал Вилли ровным, бесстрастным голосом, будто рассказывал о постороннем. — И мне это тоже нравится. Наверное, в этом мы с ним и похожи. — Он помолчал, его взгляд устремился вдаль, за окно. — Я думаю, это он ее и убил. Подмешал ей что-то, и она тяжело заболела. Я помню, как она мучилась от боли, кричала на весь дом и днем и ночью. Обезболивающие ей не помогали, не знаю почему, может, уже вызвали привыкание или просто были слабыми. — Его глаза остекленели, в них отразился отблеск давнего, детского ужаса. — Отец тогда даже перестал принимать клиентов на дому и работал только в клинике. В конечном итоге она не вынесла таких мучений и покончила с собой. Я не знаю, каким образом. Это было ночью, пока все спали. Утром я вышел из своей комнаты и встретил отца. Он вышел из ее спальни мне навстречу, велев идти к себе и не выходить, пока он не разрешит, иначе накажет. Я был послушным ребенком, поэтому просидел в своей комнате еще часа два, пока он не позвал меня завтракать, — монотонно продолжал Вилли. — А после завтрака он сказал, что моей матери больше нет с нами, и запретил любые упоминания о ней. Позже он выбросил все ее вещи. С тех пор моя жизнь с ним под одной крышей превратилась в настоящий Ад. Вот и все. Но я полагаю, ты это и так знаешь. Я же никогда этого не скрывал.*** — Знаю, — тихо ответила она. — Но не в таких подробностях. — Что ж, теперь тебе известны все пикантные детали, — ответил Вилли с оттенком мрачного удовлетворения в голосе. — Хотя, признаться, я был уверен, что ты в курсе, я же как-то обмолвился об этом в старом интервью, ну да ладно, неважно. В любом случае, теперь знаешь. — Он небрежно пожал плечами. — Вообще-то, если начистоту, после всего, что он натворил, я мечтал прикончить его, — признался Вилли, и его взгляд стал жестким, как сталь. — Но мне было всего восемь лет, я струсил и просто сбежал. А сейчас, когда я мог бы это сделать, я не вижу в этом смысла. Он и так доживает свой век в одиночестве, никому не нужный. Вот и пусть сдохнет в забвении. — А что он сделал? Ты сказал, что твоя жизнь превратилась в Ад. Можно конкретнее? Он тебя бил или что? — Тон Сильвии внезапно обрел ледяное, отстраненное спокойствие. — А зачем тебе это знать? — ухмыльнулся Вилли, явно играя с ней. — Ну, во-первых, ты сам затеял этот разговор. Ты не можешь сказать «А», не сказав потом «Б». Во-вторых, я стремлюсь познать своего обожаемого супруга до самых глубин души, — ответила Сильвия, возвращая ему его же язвительную ухмылку. — Или ты не горишь желанием поделиться со своей ненаглядной женой горькими откровениями? — В ее словах звучал вызов, словно она намеренно провоцировала его сорвать покровы с самых темных уголков своей души. — Что ж, раз уж любопытство тебя так и распирает, то, так и быть, удостою ответом, — снизошел Вонка. — Он не просто бил. О, нет. Он методично терзал мою душу ядовитыми словами, дергал за ниточки, заставляя плясать под свою гнусную дудку, и воздвигал вокруг меня невидимую тюрьму запретов. Взгляд, брошенный не так, мог обернуться бурей гнева и жестокой карой. Бывало, он запирал меня в своей комнате, где время тянулось, как патока, а желудок сводила голодная судорога. День и ночь без крошки во рту, без глотка воды, лишь редкое позволение посетить уборную. Я же говорил тебе, что он стоматолог? Стоматолог, ненавидящий сладости всей своей прогнившей душой. — В голосе Вилли заклокотала змеиная желчь. На лице Сильвии застыла гримаса, сотканная из жалости и отвращения. — Он твердил, что они — яд для зубов, рассадник аллергии. Мне было запрещено даже думать о конфетах, не то что наслаждаться их вкусом. А когда мне исполнилось семь… О, это был особый акт жестокости! Он водрузил на мои зубы эти… эти орудия пыток! Брекеты! Уродливые скобы, превратившие меня в изгоя. Смех и презрение — вот все, что я получал от сверстников. Никто не хотел со мной играть, и все, что мне оставалось, — это сидеть в одиночестве. И да, раз уж тебе так интересно, это мои собственные зубы, а не виниры, — с горделивой ухмылкой произнес он, демонстрируя безупречную улыбку. — Многие отказываются верить. — Ладно. Про твои зубы мы выяснили, — сказала Сильвия будничным тоном. Наконец-то она узнала ответ на свой невысказанный вопрос. — Ну а что дальше с твоим отцом? Почему ты все-таки решился сбежать? Что конкретно тебя на это подтолкнуло? Любопытство Сильвии было разожжено докрасна, и она непроизвольно наклонилась вперед, желая услышать продолжение. Лицо Вонки потемнело, челюсти сжались, когда он снова погрузился в воспоминания, которые привели его к роковому решению. — Это история для другого раза, — сказал он низким и неожиданно зловещим голосом. — Скажем так, я достиг своего предела и понял, что должен уйти. Я больше не мог этого терпеть. — Рассказывай, что произошло дальше, — надавила Сильвия, не сводя с него пристального взгляда. Она чувствовала, что он намеренно что-то утаивает, но ее разыгравшееся любопытство требовало немедленного удовлетворения. Вилли помедлил под ее тяжелым, требовательным взглядом. — Это не очень приятная история, — предупредил он. — Ты уверена, что хочешь это услышать? Сильвия кивнула, и на ее лице застыло серьезное, почти суровое выражение. — Мне нужно знать, — сказала она ровным голосом, несмотря на трепет, пробежавший по спине. — Расскажи мне все. — Ладно, — протянул Вилли, и его голос притих, окрасившись глубокой задумчивостью. — Наступил Хэллоуин, и в кои-то веки соседские дети снизошли до меня и позвали с собой на колядки. Мое сердце подпрыгнуло от неожиданной радости, и я, полный глупой надежды, побежал просить разрешения у отца. Знал, что сладости мне не светят, но мечтал хоть одним глазком взглянуть на праздник, побродить с ними за компанию. У отца, на удивление, настроение было благодушным. Он разрешил, но с условием: костюм — моя забота, и ни единой конфеты в рот, иначе — наказание. Радость моя взметнулась до небес! Я заметался, силясь придумать, кем же стать. И знаешь что в итоге пришло в голову? Взять старую простыню, прорезать отверстия для глаз, чтобы эта ткань, наконец, скрыла мои проклятые брекеты. Так на свет появился мой призрак, сотканный из наивной надежды и отчаяния. Мы стучались в двери домов, и моя корзинка наполнилась до краев драгоценными сокровищами. Сердце трепетало от дикого желания попробовать хоть одну, но страх был сильнее, и я принес всю добычу домой. Отец встретил меня у порога. Увидев конфеты, он вновь обрушил на меня свою тираду о вреде сладкого, а затем безжалостно швырнул все мои трофеи в пылающий камин. Он ушел, оставив меня одного наблюдать за агонией конфет, за тем, как они корчатся в огне и превращаются в тягучую, дымящуюся массу. На следующий день, выполняя свою обычную повинность — чистку камина — я обнаружил ее, маленькую свидетельницу трагедии, чудом уцелевшую конфету. У меня просто рука не поднялась ее выбросить, — проговорил Вилли, и в его голосе зазвучала щемящая смесь ностальгии и горечи. — Оглянувшись на дверь, прислушиваясь к каждому шороху, я молниеносно отправил ее в рот. Это была моя первая конфета. Первая в жизни! И это было… восхитительно! — Его лицо на мгновение озарилось детским, чистым восторгом, но тут же вновь стало бесстрастным. — Конечно, это была всего лишь дешевая карамелька, но для меня она была самым изысканным деликатесом на свете. С тех пор я стал тайком копить каждый цент и украдкой покупать конфеты, — продолжал Вилли тихим, ровным голосом. — Я пробовал их на вкус и бережно записывал свои впечатления в блокнот, который приходилось прятать. Чудо, что отец не обнаружил мою тайную страсть. Тогда-то я и понял, что рожден быть кондитером. Но когда я поделился этим откровением с отцом, — голос Вилли потемнел, в нем зазвучала глухая, давняя боль, — он пришел в ярость, выпорол меня и сказал, что его сын никогда не пойдет в шоколадные кондитеры, что конфеты — это пустая трата времени, и они не имеют никакого смысла. Он хотел, чтобы я пошел по его стопам, стал стоматологом. Но это было не мое, — отрезал Вилли. — Он сбросил меня с колен, будто ненужную вещь, и ушел, не обернувшись, — продолжил он бесцветным голосом. — Я лежал на полу, оглушенный страхом и обидой, и долго плакал. А когда слезы высохли, я осознал: больше не могу выносить его тиранию. Рядом с ним меня ждет лишь удушающее прозябание. Собрав жалкие пожитки, немного еды и воды, я выждал, когда отец уйдет в ванную перед сном, вытащил из кармана его пальто деньги и бежал из дома, прочь от всего этого. Конец. — Он замолчал, пристально глядя на Сильвию, словно ожидая, что она сможет исцелить его израненную душу одним лишь взглядом. — И что ты потом делал? Как ты выжил? — спросила Сильвия, и в ее голосе смешались неподдельное любопытство и смутная тревога. Уголок губ Вилли приподнялся в кривой, загадочной усмешке, словно он играл с ее интересом, дразня его, как кошка играет с мышью. Она не знала, жалела ли она его. После всего, через что он заставил ее пройти и еще заставит, жалость казалась неуместной, почти оскорбительной роскошью. Лишь мимолетная тень сочувствия скользнула при мысли о маленьком, потерянном ребенке, брошенном в жестокий мир. Как он, такой хрупкий, сумел выжить? — Я, знаешь ли, не собирался становиться героем для твоих сентиментальных романов, — промурлыкал Вилли, и его глаза поблескивали, как осколки битого стекла в тусклом свете. — Мир не ждал моего прихода с распростертыми объятиями. Скорее, он попытался сожрать меня живьем. Он замолчал, словно перебирая в памяти обрывки тяжелых воспоминаний, как старые, истрёпанные фотографии. — Выжил — это громко сказано, — продолжил Вонка. — Скорее, цеплялся за жизнь, как крыса в сточной канаве, выискивая объедки. После побега я был вырван с корнем из всего, что знал. Голод стал моим компасом, улицы — домом, а каждый встречный — потенциальной угрозой. Я научился лаять громче, кусать больнее и исчезать в тени быстрее любого грызуна. Ты думаешь, тебе стоит меня жалеть? Не стоит. — Его голос затвердел, как сталь. — Жалость — это роскошь, которую я не мог себе позволить. Она как ржавчина, разъедающая душу. Я видел такое, от чего у тебя волосы встали бы дыбом. Я делал вещи, которые ты не смогла бы даже представить. Его слова, словно отравленные стрелы, вонзились в тишину салона. Сильвия почувствовала, как по спине пробежал холодок. В его голосе звучала не просто гордость выжившего, но и зловещее, почти ликующее предвкушение. Он был не сломленным ребенком, а закаленным в огне хищником, готовым в любой момент снова выпустить когти. — Я выжил. И я всегда выживаю, — прошептал он, и его глаза горели странным, нездоровым огнем. — Вопрос в том, выживешь ли ты? Сильвия с трудом сглотнула, будто проглотила ком колючей проволоки. В его словах звучало не просто предупреждение, а ледяное пророчество, как треск льда под ногами, предвещающий падение в черную бездну. Она увидела в его глазах отражение того самого ада, который он пережил, и этот ад смотрел на нее в ответ. Вилли усмехнулся, его губы искривились в гримасе, напоминающей голодный оскал. — Выживание — это не добродетель, Сильвия, это инстинкт, — прорычал он, приближаясь к ней, как хищник к добыче. — Мир не награждает за честность, он поощряет хитрость. Я научился выживать любой ценой: обманывать, воровать, драться, лавировать между хищниками и жертвами — все, чтобы увидеть рассвет следующего дня. И знаешь что? Я не стыжусь этого. Стыд — это еще одна роскошь, которую я отдал голодным псам. Каждый день был игрой в русскую рулетку, где вместо пули — шанс замерзнуть насмерть или быть избитым до полусмерти. — В его голосе появился отголосок пережитого ужаса. — Ты спрашиваешь, что я делал? Я выживал. Как таракан, переживший ядерную войну. Как искра, не погасшая в шторм. — Вилли посмотрел на Сильвию, и в его взгляде читалась усталость и одновременно — непоколебимая, железная решимость. — Я был тенью, ускользающей между домами, призраком, отражением в грязной витрине, голодным волчонком, рыскающим в поисках объедков, но я был жив. Моя невинность умерла на этих улицах, захлебнувшись в потоке цинизма и отчаяния. Я стал тем, кем меня сделала жизнь — зверем, готовым грызть глотки ради куска хлеба. Ты смотришь на меня сейчас и видишь мужчину, но внутри до сих пор живет тот маленький, испуганный мальчик, который однажды заблудился в лабиринте этого жестокого мира. И этот мальчик до сих пор боится темноты. Боится, что однажды он снова останется один на этих проклятых улицах, где каждый шаг — это битва за выживание. И знаешь что? Я не променял бы ни одного дня из той жизни. Потому что именно она сделала меня тем, кто я есть сейчас. Волком, который не боится одиночества. — Его пальцы коснулись ее щеки, их прикосновение было холодным, как прикосновение смерти. — Я покажу тебе мир, которого ты никогда не видела. Мир, где нет места нежности и состраданию. Мир, где правит только сила и инстинкт. Ты будешь моим трофеем, моей куклой, моей игрушкой. Ты будешь видеть мир моими глазами, чувствовать мою боль, дышать моим ядом. Сильвия застыла, словно пораженная громом, не находя слов в ответ на это ошеломительное, страшное признание. Вилли продолжал буравить ее взглядом, выжидая, когда она наконец прервет это тягостное молчание. — И все же, куда ты пошел? Расскажи нормально, без пафоса и туманных намеков, — настойчиво потребовала Сильвия, когда к ней вернулся дар речи. — Как скажешь, дорогуша, — хмыкнул Вилли. — Но боюсь, без толики пафоса не обойдусь, уж извини. Я был как перекати-поле, гонимое ветром. Куда глаза глядят, туда и пошел. Можно подумать, у меня был выбор? Опасаясь, что отец или кто-то из его круга найдет меня в городе и вернет домой, где наказание было бы еще страшнее, в тот же вечер я проник в товарный вагон и покинул родные края. Во время поездки я повредил свои брекеты и, по прибытии, избавился от них, выбросив в ближайшую мусорку, чтобы избежать лишних вопросов в случае поисков. К тому же, я больше не желал быть объектом насмешек. Первые несколько суток на новом месте были тяжелы: где ночь застанет, там и ночевал, питался чем придется, воровал, попрошайничал, признаюсь, стыда не таю. Голод — не тетка. Бывало, добрые люди подадут, а бывало, и пинком под зад наградят. Город стал моим учителем, а голод — моим самым строгим наставником. Жизнь учила выживать без всяких нежностей. Так было до тех пор, пока случайная встреча с одним беспризорником не привела меня в компанию таких же малолетних бродяжек-побирушек. Он замолчал, глядя куда-то сквозь нее, словно заново переживая те дни. В глазах мелькнула тень — то ли боли, то ли усталости. Сильвия молчала, ожидая продолжения. Ей было трудно представить этого самоуверенного, опасного мужчину маленьким испуганным мальчиком, выброшенным на произвол судьбы. — Не имея других вариантов, я присоединился к ним, так как в одиночку выжить было нереально. — Вилли снова ухмыльнулся, но в этот раз в его ухмылке не было забавы. Скорее, читалась горькая, циничная правда. — Они облюбовали заброшенный, но неплохо сохранившийся коттедж на окраине города, который служил им домом. Так и проходила наша жизнь. Правда, пару раз нас ловили и пытались отправить в детский дом, но мы умудрялись сбегать. Один из наших, кто там побывал, рассказывал, что шанс найти семью крайне мал, а если и забирают, то часто возвращают обратно сломленными и измученными. Говорил, что старшие дети издеваются над младшими, а воспитатели — над всеми без разбора. А я сбежал от одного тирана не для того, чтобы попасть в лапы к куче тиранов одновременно. К тому же, ты ведь знаешь, что если в течение года ребенка не заберут из детдома, то его могут продать в рабство? — Она молча кивнула. — Так вот, этого мальчишку ждала именно такая участь, но он смог сбежать и найти таких же обездоленных. Так и родилась их банда. Он, как старший, стал их вожаком, направляя каждый их шаг, обучая не только искусству воровства и попрошайничества, но и показывая путь к честному заработку. Поначалу я их побаивался, но вскоре понял, что за грубой оболочкой скрываются добрые сердца. — Вилли умолк, погрузившись в воспоминания. — Лет двадцать прошло с тех пор, как я их видел. Интересно, куда их забросила судьба? — И что потом? Как ты добился таких высот? — с неподдельным, уже почти профессиональным интересом спросила Сильвия, подавшись вперед. В ее глазах читалось искреннее любопытство. Биография Вонки, прочитанная ею «от корки до корки», все же оставляла зияющие пробелы, и услышать историю его восхождения из первых уст было куда увлекательнее. — Когда мне исполнилось четырнадцать, я упросил местного кондитера взять меня в подмастерья. Он работал в крохотной лавке ближе к окраине города, — начал Вилли, явно польщенный ее вниманием. Рассказывать о себе оказалось на удивление приятно. — Сначала он отнекивался, но я показал ему свои последние наработки, над которыми корпел все свободное время. Полагаю, он узрел во мне золотую жилу, — с лукавой усмешкой заключил Вонка. — Но в тот миг меня это не заботило, мне просто отчаянно нужна была эта работа. Я многому у него научился и за свой труд получал хорошую оплату. Продолжая жить в том же коттедже с бандой, я держался особняком, не участвуя в их темных делах и не делясь с ними своими кровными, как и они не делились со мной своими. Спустя год я совершил прорыв, изобретя нетающее мороженое, что произвело настоящий фурор! Мое имя замелькало в газетах, и, полагаю, тебе это известно. — Вилли расправил плечи, гордо взирая на Сильвию, которая кивнула в знак согласия, и он продолжил: — Я все так же продолжал работать в той лавке. Мое мороженое принесло нам целое состояние, что позволило мне снять небольшую, но уютную квартирку неподалеку. Я продолжал трудиться там еще около трех лет, параллельно занимаясь новыми разработками, пока мне не исполнилось восемнадцать. Я с блеском выдержал экзамены по дегустации шоколада, чтобы подать заявку на получение лицензии на его производство, и вернулся на родину триумфатором. Так, в ореоле славы, я стал самым юным шоколатье в мире. Не прошло и пары месяцев, как, окрыленный успехом, я нашел щедрого спонсора и распахнул двери своей собственной лавки на Черри-стрит, уже имея планы на открытие сети собственных кондитерских магазинов, а после и целой фабрики. Моя первая плитка шоколада, едва сойдя с конвейера, произвела фурор, а в течение года я создал целую палитру вкусов, каждый из которых расходился как горячие пирожки. Но вскоре меня настиг творческий штиль, и я, жаждущий новых горизонтов, отправился в странствия по свету в поисках вдохновения и экзотических ингредиентов, доверив лавку своему надежному заместителю. И вот, в одном из своих путешествий, я встретил нового спонсора, чье богатство затмевало все, что я видел прежде. Он признался, что давно влюблен в мое искусство, с тех самых пор, как отведал мое знаменитое нетающее мороженое. И с тех пор он то и дело просил меня сотворить для него что-нибудь особенное. Он был старым, одиноким геем, и часы его жизни неумолимо отсчитывали последние мгновения. Какая-то болезнь, название которой стерлось из моей памяти, да и какая разница? Он предложил мне сделку, циничную и соблазнительную: я становлюсь его любовником, тенью, сопровождающей его в особняке до самой кончины, а взамен — он оставляет мне все, до последнего цента, до последней безделушки. Согласился ли я? Естественно. Где еще я найду такую золотую жилу, да еще и с таким коротким сроком окупаемости? Найти древний клад мне явно не светит, а грабить банки или заниматься сбытом наркотиков — не моя тема. — Вилли усмехнулся. — В конечном итоге около года я делил с ним его жизнь, утоляя его плотские желания и одновременно занимаясь своими разработками, подпитывая ими мой магазин. Секс с ним вызывал у меня лишь отвращение. Мужчины никогда не привлекали меня в этом плане, если тебе это интересно. — Вилли скривился, словно пробуя на вкус горькое лекарство. — Но приходилось играть свою роль до конца. И вот, когда его душа, наконец, покинула этот мир, а я вступил в права наследства, я не медля ни секунды, избавился от всего его барахла. Присоединив вырученные деньги к своим накоплениям, я выкупил старую, забытую Богом фабрику, стер ее с лица земли и воздвиг свою империю на ее месте.**** Дальше ты и сама знаешь. — Знаю, — рассеянно согласилась Сильвия. Слова о спонсоре-любовнике не прозвучали для нее откровением — скорее, тихим эхом подтвердили давно зародившееся в сознании подозрение, возникшее еще при чтении его биографии. — Прекрасно, — промурлыкал Вилли, растягивая губы в довольной улыбке. — Значит, теперь ты знаешь обо мне все, до последнего грязного секрета? — Да, пожалуй, — ответила Сильвия, и в ее голосе прозвучала непроизвольная нотка печали. — Очень интересная и… по-своему грустная история. Но, уверяю тебя, я не настолько жестока, как ты думаешь. — Сейчас нет, но ты станешь такой, — прозвучал вкрадчивый, как змеиный шепот, ответ Вилли. — Я обещаю. В каждом таится зверь, нужно лишь сорвать покровы, выпустить его на волю. — Он на мгновение погрузился в молчание, будто собирая осколки самых темных воспоминаний. — Ты сказала, никто не учил меня жестокости? О, ты ошибаешься. Мой отец преподал мне кровавые уроки. А когда богатство распахнуло передо мной свои врата, я возомнил себя всемогущим. Я купил пару рабынь-сестер, чтобы они развлекали меня, но одна из них не пожелала подчиняться. Сначала я был обескуражен и не понимал, как заставить ее повиноваться. Думал, раз они рабыни, то и так падут ниц, но нет, иногда нужна плеть. И тут, словно вспышка молнии, передо мной возник образ отца, его кулаки, его крики, когда я отказывался плясать под его дудку. И я ударил ее тростью. Она разразилась рыданиями, молила о пощаде. И вдруг это так… возбудило меня! С тех пор, как я бежал от отцовского кнута, я не испытывал столь острой, всепоглощающей жажды причинять боль! — Лицо Вилли исказилось в безумной гримасе, обнажив хищный оскал. — Я обрушил на нее град ударов. Ее крики, полные слез, эхом разносились по комнате, пока она ежилась в углу, подобно загнанному зверю. Вторая девица, парализованная страхом, лишь наблюдала за происходящим, не решаясь пошевелиться. Это было зрелище, достойное кисти самого Дьявола! Наблюдать за их испуганными лицами, искаженными гримасой отчаяния, было истинным наслаждением для моей извращенной души. Схватив эту потаскуху за волосы, я швырнул ее на кровать, как тряпичную куклу, а второй, дрожащей от страха, я приказал раздвинуть ее ноги и держать их. А затем я обрушил на нее всю свою похоть — я трахал ее, как в последний раз, вкладывая в каждое движение всю свою ненависть и презрение. Она орала, как порезанная, когда мой член скользил в ее крови. Я кончил ей глубоко в пизду, а потом смотрел, как моя сперма вперемешку с ее кровью стекает из ее дырки под ее всхлипы. Прям как в тот момент, когда я трахнул тебя в своем кабинете. Но ты должна быть благодарна мне, потому что с тобой я не был так жесток, как с ней. Вторая девка тогда просто тихо плакала, пока смотрела, как я рву киску ее сестры. Вероятно, она боялась попасть на ее место. Но на нее у меня были другие планы. Я заставил ее очистить окровавленную дырку сестры языком, пока трахал ее саму, а затем приказал ей обслуживать мой член. Ей пришлось послушаться. Позже я отволок их за волосы в подвал своего магазина и запер их там на весь день для профилактики. Я оставил их вариться в своих собственных мыслях и размышлять о своем плохом поведении. В конце концов, родных сестер нельзя разлучать, верно? Но эти сучки почти все время кричали, выли и скулили, как грязные псины, и это пугало моих покупателей, поэтому мне приходилось несколько раз спускаться вниз и давать им успокоительное в виде ударов тростью. В конце концов они успокоились. Но как-то так случайно получилось, что навечно… — Вилли немного приуныл. — Мда, жаль конечно… Я даже не успел с ними наиграться вдоволь. Обидно, досадно, но ладно. В общем, пришлось мне тогда прибраться в подвале и купить новых сук. Те были покладистее, да и я уже старался придерживаться меры в своих играх. С тех пор я такой, каким ты меня сейчас видишь. Сильвия испуганно поежилась. Слышать такое было невыносимо жутко. Ей снова вспомнился Джокер и его слова: — Безумие, как гравитация — нужно только подтолкнуть? — Именно! — воскликнул Вонка, расхохотавшись. — Легендарная цитата. И я с ней полностью согласен. Он посмотрел в окно. — О, кстати. Совсем скоро мы будем на месте! — с внезапным, почти детским воодушевлением произнес Вилли. — Как быстро бежит время в хорошей беседе, не правда ли? — Верно… — эхом, безучастно откликнулась Сильвия, тоже устремив взгляд к окну. Они приближались к огромному готическому особняку. Он был даже больше и мрачнее, чем тот, в котором она выросла. — Нравится? — поинтересовался Вилли. — Мои умпа-лумпы предложили арендовать его для нашей свадьбы. Утверждали, что это очень популярное место для торжеств. Я не стал возражать. — Ну, тут вполне неплохо… — произнесла Сильвия в ответ. Они припарковались на стоянке, которая была буквально забита роскошными автомобилями. — Посмотрим, что будет внутри. — О, внутреннее убранство тебя точно не разочарует, поверь, дорогуша, — с уверенной ухмылкой заверил ее Вонка и вышел из авто. — Посмотрим, — парировала Сильвия с легкой усмешкой, ожидая, что он вновь проявит галантность. Вилли помог ей выйти и бережно поправил складки на ее платье. — Идем, — произнес он, и в его голосе снова зазвучали властные нотки. Сильвия взяла его под руку, и они направились к особняку. У огромных двустворчатых дверей стояли два раба в строгих, почти ливрейных костюмах. Они почтительно поклонились и распахнули перед парой тяжелые створки. Переступив порог, они оказались в просторном, высоком холле с величественной мраморной лестницей, устремленной наверх. Вилли провел Сильвию по лестнице, а затем по длинному, слабо освещенному коридору. В конце коридора их ждал еще один лестничный пролет, ведущий в великолепный бальный зал, пышно украшенный херувимами и бесчисленными розами. Там уже собралось множество гостей в изысканных нарядах. Все стояли группами, оживленно беседуя, наслаждаясь фуршетом и тихой музыкой, но сразу же замолчали и обратили все внимание на виновников торжества. Гости начали подходить ближе, осыпая их поздравлениями. Вилли поблагодарил всех и громко объявил о начале церемонии в саду, после чего повел Сильвию вслед за остальными. Они пересекли зал, прошли через двери в противоположной стене и вышли в коридор, который привел их на обширную крытую веранду, похожую на просторную беседку. Там они немного задержались, ожидая, пока все гости займут свои места в саду. Какая-то служанка подала Сильвии изящный букет белых роз и накинула на ее лицо полупрозрачную фату. Зазвучала торжественная музыка, и в саду воцарилась тишина. — Ну, пошли, дорогуша. Не будем никого задерживать, — улыбнулся Вонка, и в его улыбке не было ни капли волнения. Сильвия молча согласилась, и они сошли с веранды. Их путь лежал по усыпанной розовыми лепестками дорожке к увитой живыми розами беседке, мимо рассаженных гостей и выстроившихся по краям фотографов. Под нескончаемыми вспышками фотокамер каждый из них был погружен в свои собственные, невеселые раздумья. В голове Сильвии звучал безжалостный приговор: это конец. Безвозвратный и окончательный. Сейчас прозвучат пустые, ничего не значащие клятвы, красивый и бессмысленный ритуал. Это была не любовь, а идеально срежиссированная иллюзия, которую все вокруг примут за чистую монету. Растроганные дамы, возможно, уронят слезу. Не исключено, что и мужчины не останутся равнодушными. Но в этом не было никакого смысла. Плакать здесь полагалось лишь ей одной. И не от счастья, а от безысходной тоски. Отныне ее существование превратится в нескончаемый кошмар. Сильвия крепко, почти болезненно сжимала свадебный букет одной рукой, а другой держала своего «любимого» жениха под руку. На лице — заученная, непроницаемая маска счастливой невесты. Нужно было делать радостный вид. Иначе ее драгоценный муженек взбесится и… Об этом лучше не думать прямо сейчас. Вилли же улыбался совершенно искренне, от всей души. Наконец-то он добился очередной своей цели. Впрочем, как и всегда. Он с наслаждением предвкушал, как после публикации свадебных снимков волна зависти и обожания захлестнет их окружение. Эта мысль сладко щекотала его самолюбие. Он готовился публично произнести клятву верности, хотя в глубине души сомневался, что его чувства к ней соответствуют затрепанному, растиражированному в СМИ представлению о любви. Однако он был абсолютно уверен, что не станет жалеть о своем выборе. Вилли знал, что он прав, и ему было плевать на мнение окружающих. В целом, как и на мнение своей будущей жены. Он и так знал, что всегда прав. Они приблизились к беседке, где их ожидала ведущая церемонии с микрофоном. Это была сексапильная, эффектная женщина с пышными формами, длинными ногами, ярким макияжем, белокурыми волосами и голубыми глазами. На ней было облегающее серебристое мини-платье и туфли на высоченных каблуках. Сильвия была уверена, что шпильки этой мадам были выше ее собственных, и что как минимум половина мужчин вокруг пускали слюни на ее декольте и мини-юбку. Сама же Сильвия мысленно сравнила ее с куклой Барби, но из коллекции для взрослых. Ей чуть не хотелось засмеяться истерическим, срывающимся смехом, но она сдержалась. Ей было дико интересно, где Вонка нашел такую? В ночном клубе? В борделе? Подозрительно. В этот момент Вилли встал напротив нее, взяв ее руки, все еще сжимающие букет. Сильвия смотрела на него сквозь полупрозрачную фату и видела, как в глубине его фиолетовых глаз вспыхивает знакомый дьявольский блеск, а губы растягиваются в хитрой, торжествующей ухмылке. Она пропустила мимо ушей всю сладкую речь, которую зачитывала блондинка, считая это пустой, лицемерной формальностью, не заслуживающей ни капли ее внимания. Затем ведущая велела им повторять клятвы вслед за ней: — Я обещаю тебе дать все лучшее, что у меня есть, и просить у тебя не больше, чем ты можешь мне дать. — «Ну ага! С последним я бы поспорила!» — пронеслось в голове Сильвии. — Я влюбился/влюбилась в твои качества, способности, взгляды на жизнь, я не буду пытаться переделать тебя. — «Три ха-ха. И не стыдно ему такое произносить?» — снова подумала Сильвия, и ее сердце сжалось. — Я обещаю уважать тебя как личность с твоими собственными интересами, желаниями и потребностями. И понимать, что иногда они отличаются от моих собственных, но они не менее важны, чем мои собственные. — «Да конечно… О таком только и остается мечтать!» — ей снова, с новой силой, захотелось расплакаться. — Я обещаю быть открытой/открытым тебе, делиться с тобой своими внутренними страхами и чувствами, секретами и мечтами. — «Сомнительно. Хотя…» — Вонка только что делился с ней своими чувствами и мечтами в машине, но Сильвия очень сомневалась, что он стал бы делиться с ней страхами и настоящими секретами. Хотя он обещал фабрику, если она заслужит доверие. Значит, какие-то тайны он ей все же раскроет. Можно подумать, это ей нужно. — Я обещаю расти вместе с тобой, чтобы быть готовыми встретиться с любыми переменами, потому что мы оба меняемся, для того чтобы сохранить наши отношения живыми и волнующими. — «Полный хохотач. Скорее, меняться придется только мне. А он так и останется тем же больным ублюдком». — Сильвии яростно захотелось кинуть ему в голову что-то тяжелое. Может, Вонка прав? Она и вправду станет жестокой, как он? Недаром же такие мысли лезут в голову? Только вот сейчас она хотела бы выместить свою жестокость исключительно на нем, а не на ком-то невинном. — И, конечно же, я обещаю вечно любить тебя в радости и в печали и отдавать тебе все, что есть у меня… полностью и всегда. — «Очень красиво звучит. Как безумно жаль, что это сплошная ложь. С моей стороны так точно. У меня ничего нет, что я могла бы ему отдать, ведь у него и так все есть. Ничего, кроме самой себя. Но даже если я не пожелаю отдать ему себя, то он все равно возьмет и не спросит. Чтоб его грузовик с его же шоколадками переехал!» — Сильвия снова погрузилась в пучину бездонного отчаяния.***** Все ее настроение последние дни металось лишь между глубокой грустью и леденящим отчаянием. Чего нельзя было сказать о ее муженьке. Тот, напротив, сейчас чуть ли не лопался от самодовольной радости. Смотреть на эту довольную рожу было невыносимо противно. Затем ведущая провозгласила: — Теперь вы можете обменяться кольцами! К ним с ангельской улыбкой приблизилась очаровательная девочка лет семи. На ней было прелестное блестящее платье, голову украшал венок из роз, а за спиной виднелись бутафорские ангельские крылышки. В руках она держала розовую бархатную подушечку с двумя обручальными кольцами. Как позже узнала Сильвия, это была дочь близкого друга Вилли — Криса. Девочка встала рядом с молодоженами и торжественно протянула им подушечку. Вилли взял одно из колец и нежно надел его на палец Сильвии. В ответ она надела кольцо ему, причем ей пришлось делать это прямо поверх тонкой латексной перчатки, что показалось ей странным, но она не стала задумываться. После этого девочка, сияя от счастья, вернулась на свое место в первом ряду, рядом с родителями. И вот сексапильная Барби выдала долгожданную финальную фразу: — А теперь жених может поцеловать невесту! Сильвия едва сдержала внутренний вопль. Сейчас этот тип прилюдно засосет ее, а ей придется отвечать и усердно изображать блаженство, хотя внутри все кричало от ужаса и отвращения! Настоящий кошмар! Вилли аккуратно откинул фату с ее лица за спину. Он снова взял ее ладони в свои и наклонился к ее лицу. Ей пришлось запрокинуть голову, и она почувствовала сухое, быстрое прикосновение его губ к своим. Какое облегчение, что он не стал углублять поцелуй и не пытался взять больше. Через несколько мгновений он отстранился и одарил ее сияющей, победоносной улыбкой. Ей ничего не оставалось, как вымученно улыбнуться в ответ. Вокруг раздались бурные, продолжительные аплодисменты. Сильвия скользнула взглядом по гостям. Многие из них и вправду плакали. Как мило и трогательно, думала она с горькой иронией. Молодожены еще раз замерли в объятиях под вспышками фотокамер, на этот раз старательно позируя на фоне цветочной беседки. Вскоре к ним стали подходить гости, жаждущие сделать совместные снимки. Когда фотосессия наконец завершилась, ведущая с чистой совестью объявила о начале банкета. Гости веселой, шумной толпой потянулись за новобрачными обратно в особняк. Легкая вечерняя прохлада, спустившаяся в сад, не могла омрачить праздничного настроения. Вилли провел всех обратно в танцевальный зал, а затем свернул направо, в просторную, сияющую столовую, преображенную свадебным убранством. Пышные букеты благоухали среди мерцающих свечей, блики которых играли на шелковых лентах и полупрозрачных тканях. Хрустальные ангелочки, застывшие в грациозных позах с луками и стрелами, были рассыпаны повсюду, словно маленькие стражи этого фальшивого счастья. — Миленько, — промолвила Сильвия, и в ее голосе прозвучала искренняя, хоть и усталая симпатия к стараниям декораторов. — А я что говорил? Внутреннее убранство тебя покорит! — засмеялся Вонка. — Ну, не соврал, получается, — ответила она. Гости неспешно рассаживались за накрытые столы, щедро уставленные всевозможными яствами. Вилли галантно проводил Сильвию к главному столу, где она поставила свой букет в изящную хрустальную вазу. Аромат роз тут же смешался с запахами изысканной еды. Наконец, банкет начался. Поздравления лились рекой, гости не скупились на теплые слова и пожелания счастья молодоженам. Когда же все, утолив первый голод и жажду, почувствовали приятную тяжесть в животах, настал долгожданный миг первого танца молодых. Стулья с тихим скрипом отодвигались, и гости потянулись обратно в зал. Первые волнующие аккорды медленного танца расплескались в воздухе, и Вилли, нежно приобняв Сильвию за талию, увлек ее в плавный, гипнотический вихрь. — Откуда такие навыки? — спросила Сильвия, чувствуя, как его рука уверенно ведет ее. — Просто люблю танцевать! Это как полет! — улыбнулся он, картинно и легко откинув ее назад в рискованном движении. — Я тоже. Но не с тобой, — ответила она, выпрямляясь, и в ее глазах мелькнула искорка вызова. Его смех в ответ был искренним и на удивление заразительным. Тяжелый ароматный дым, словно туманное дыхание, пополз по полу, окутывая танцующих призрачной пеленой. Зал замер в немом восторге. Когда их танец стих, мелодия сменилась на более ритмичную, и остальные гости с радостью присоединились к всеобщему веселью. Через пару часов безудержных танцев усталость взяла свое, и гости снова устремились к столам, где появились новые, дымящиеся блюда. Все с удовольствием набросились на еду, щедро запивая ее дорогим вином. Сильвия вдруг вспомнила, что должна была кинуть букет невесты, но почему-то все об этом промолчали. Дождавшись, когда гости немного утолят голод, она достала букет из вазы и грациозно поднялась. Вилли сразу догадался о ее затее. Он не возражал, предвкушая забавное зрелище. Обычно девичья охота за букетом оборачивалась яростной, почти комичной схваткой с воплями и визгами, а от трофея в итоге оставались лишь жалкие лепестки. Сильвия приковала к себе все взгляды и, лукаво улыбнувшись, произнесла: — Ой, я совсем запамятовала про букет, а вы и не напомнили! Неужели никто не мечтает о скором замужестве? Или все уже окольцованы? — Она обвела взглядом собравшихся, и в ее глазах плясали озорные, живые искорки. Не успела она договорить, как незамужние барышни, словно по команде, в едином порыве вскочили со своих мест, взволнованно переглядываясь и предвкушая счастливую возможность поймать удачу за хвост. Сильвия выждала, пока они образуют шумный полукруг позади нее. С грацией балерины она развернулась и, не глядя, бросила букет через плечо. Взрыв ликующих криков, смеха и легкой суеты огласил зал. Сильвия обернулась и увидела, как ее подруга Рошель, сияя от счастья, размахивала рукой, в которой был зажат заветный трофей. — Поймала! Я поймала! — кричала она, а Сильвия, подбежав, крепко обняла подругу. Рошель давно встречалась с одним молодым человеком, но тот, казалось, не решался сделать следующий шаг. Они надеялись, что этот маленький спектакль подтолкнет его к действию, ведь он сидел за соседним столиком и был свидетелем всего происходящего. Сильвия украдкой подумала, что если Рошель и правда выйдет замуж, то Вонка просто обязан будет отпустить ее на свадьбу, иначе обиды не избежать. Остальные девушки, на мгновение помрачневшие, быстро пришли в себя. В глубине души мало кто верил в эту старую традицию, поэтому все очень быстро забыли о букете, снова утонув в атмосфере праздника. Вскоре на импровизированную сцену вышли приглашенные артисты, и зал вновь наполнился музыкой и танцами. Завораживающее представление сменилось непринужденным весельем и бесконечными фотосессиями. Искусно оформленная фотозона, как магнит, притягивала гостей в танцевальный зал. Когда все немного устали и притихли, служанки торжественно выкатили ослепительно белый, многоярусный свадебный торт. Он был огромен, великолепен, с серебристым сиянием отделки, будто сотканный из самого лунного света. Кремовые розочки, похожие на живые, распускались среди россыпи сахарных кристалликов, напоминавших иней. Эти кристаллы вызвали в памяти Сильвии тот скромный тортик, который Вонка приносил когда-то к ним домой на обед. Но вершину этого шедевра венчало сердце — алое, хрустальное, будто выточенное из застывшей страсти, и два шоколадных кольца, символ вечной, пусть и фальшивой, верности. Сильвия была абсолютно уверена, что и этот торт ее муженек испек своими собственными руками. «Так вот почему его не было видно все две недели. Он занимался этим тортом!» — пронеслось у нее в голове. Она спросила его об этом, и Вилли кивнул с гордым видом. — Отчасти, да. Я долго ломал голову над дизайном, потом над составом, потом над воплощением… — признался он, скромно умалчивая о бурных развлечениях на мальчишнике у Криса и на своей фабрике. У них еще будет время поговорить об этом. Ему было приятно осознавать, что она оценила его труд и талант. Она не произнесла этого вслух, но он чувствовал это кожей, каждой клеточкой своего существа. Иначе и быть не могло. — Все с тобой понятно, — просто сказала Сильвия. Они приблизились к столу, где возвышался торт, и служанка протянула им длинный, украшенный лентой нож. Сильвия взяла его, и Вилли, накрыв ее руку своей, и они вместе разрезали белоснежную вершину на первые, ровные куски. Служанка проворно помогала раскладывать угощение по тарелкам и разносить гостям. Позже, когда все наелись торта и чуть ли не лопались от вкусной пищи, сумерки окончательно окутали особняк и сад. Вилли пригласил всех выйти на улицу и полюбоваться фейерверком. Сад преобразился, утопая в мягком, волшебном свете гирлянд и мерцающих фонариков, будто звездное небо спустилось на землю. Взмывающие ввысь огненные цветы распускались в темноте, осыпая восторженные взгляды гостей золотым и серебряным дождем искр. Это было поистине завораживающее зрелище. Гости еще долго не расходились, очарованные волшебством ночи, фотографировались на фоне светящихся декораций, пока ночная прохлада не напомнила о себе. Тогда, осыпая молодоженов последними поздравлениями и благодарностями за великолепный праздник, они начали прощаться. Когда последние гости скрылись за воротами, Вилли помог Сильвии сесть в машину, почтительно приподняв пышные юбки ее платья. Он сел рядом, и автомобиль плавно тронулся, унося их в глубь ночи. — Куда мы едем? — спросила Сильвия, и в ее голосе вновь зазвучала едва уловимая, но отчетливая тревога. — К тебе на фабрику? — К нам на фабрику, дорогая моя жена! — весело поправил ее Вилли, и его глаза искрились самодовольством. — Теперь это и твоя фабрика тоже, или ты забыла? — Это ты забыл, что она мне не нужна. Я же сказала, что… — начала она, но Вилли не дал ей договорить. — Сейчас не нужна, но уверяю тебя, со временем ты изменишь свое мнение, — ухмыльнулся он, и в его тоне не было места сомнениям. — Ммм… — протянула она, не желая продолжать эту тему, иначе он опять возьмется за свое. Поэтому, решив перевести разговор, она с фальшивой легкостью спросила: — А как же свадебное путешествие? Неужели весь твой бюджет без остатка ушел на церемонию? — Путешествие будет, моя дорогая, но немного позже. Придется тебе запастись терпением. А о моем бюджете можешь не беспокоиться, моих финансов хватит, чтобы обеспечить тебе роскошную и безбедную жизнь до самой твоей смерти, уж поверь. — Он самодовольно расхохотался. — Я-то верю, — сухо ответила Сильвия. — Ну вот и славно. — Вилли бросил взгляд в окно и снова повернулся к ней. На его лице внезапно появилась наглая, пошлая улыбка. — Надеюсь, ты уже вся горишь в предвкушении первой брачной ночи со своим обожаемым супругом? Его смех, резанувший тишину, лишь подчеркнул животный испуг, мелькнувший в ее глазах. — Да брось, тебе не впервой же! Чего тут бояться? — Мне от этого не легче! — отрезала Сильвия, резко отворачиваясь к окну. — Ну ничего, потерпишь. Вот увидишь, тебе понравится, — покровительственно, как ребенку, произнес Вилли. — Ты и тогда так говорил, а мне как было противно, так и осталось! — вырвалось у нее, переполненное горечью. — А, да, припоминаю! — Вонка вновь разразился громким, бесцеремонным хохотом, в котором сквозило что-то зловещее и торжествующее. Сильвия снова залилась краской стыда и гнева. Казалось, он никогда не устанет бередить эту старую рану, с наслаждением напоминая о ее былом унижении. Не в силах выносить его присутствие, она отвернулась к окну, пытаясь найти спасение в мелькающих в темноте силуэтах. Словно подарок судьбы, он наконец отстал от нее и погрузился в свои мысли, оставив ее в покое. До конца поездки они ехали в тяжелом, гнетущем молчании, каждый думая о своем, уставившись в черные стекла. Наконец, машина бесшумно проскользнула сквозь распахнутые ворота фабрики и остановилась на центральной площади, прямо перед главным входом. — Ну, вот мы и дома! — воскликнул Вилли, и в его голосе звучала неподдельная, почти детская радость. Он буквально выпрыгнул из машины. — Выходи, красотка! — распахнул ее дверцу, протянул руку, помогая выбраться наружу. С широкой, победной улыбкой он взял ее за руку и повел внутрь огромного, темного здания. — С этого дня все изменится.

I'm over the show

Yeah at least now I know

      

It wasn't love, it wasn't love

It was a perfect illusion

Mistaken for love, it wasn't love

It was a perfect illusion

You were a perfect illusion

It was a perfect illusion

Somewhere in all the confusion

It was a perfect illusion, illusion, illusion

Примечания: *«Маска сладости» относится к фасаду приятности, вежливости или счастья, который позволяет ориентироваться в социальных ситуациях и взаимодействиях, не раскрывая своих истинных эмоций, которые могут быть восприняты как неуместные или неблагодарные в глазах других. В этом контексте Сильвия делает веселое и благодарное выражение лица, чтобы скрыть свои истинные чувства тревоги, страха и несчастья по поводу предстоящего брака с Вилли Вонкой. Она маскирует свою горечь и несчастье милым и благодарным поведением, чтобы успокоить гостей и сохранить внешний вид.