Дорога к любви.

We can be strong, we can be strong

Out on this lonely run, this road to love.

Они ступили на алую ковровую дорожку, и ее пышный ворс приглушил их шаги. Сильвия не ожидала, что эту нелепую дорожку так и оставили — видимо, чудаковатому Вонке было приятно ощущать под ногами этот бархатный путь, словно он вечно шел по красной дорожке собственной, извращенной славы. В этом, наверное, заключался его особый шарм. Вилли нажал кнопку, и лифт, беззвучно вздрогнув, поплыл вверх, унося их в самое сердце его шоколадной империи. — Ты хочешь провести нашу первую брачную ночь в твоем кабинете? — с легким недоумением приподняла бровь Сильвия, и в ее голосе прозвучала тень надежды, что, может быть, все обойдется деловым разговором. Вилли расхохотался, и смех его, гулкий и немного искусственный, отскочил от стеклянных стен, окружив их со всех сторон. — Конечно, нет! Просто моя спальня примыкает к кабинету, вот я и не стал делать для нее отдельную кнопку, — пояснил он, а затем, лукаво блеснув глазами, словно делясь великой тайной, добавил: — Кстати, можешь пользоваться лифтом в любое время. Если не испугаешься, конечно. — И что в нем такого страшного? — с наигранным любопытством спросила она. — Как оказалось, он не страшнее своего хозяина. — Верно. Самое страшное здесь — это я, — Вилли хмыкнул, и в его глазах, обычно таких холодных, мелькнул озорной огонек. — Но иногда, если ты очень-очень хорошо попросишь, я могу притвориться добрым и милым. Ненадолго. — Жаль, что только иногда, — с горькой иронией отозвалась Сильвия, чувствуя, как сжалось от этих слов ее сердце. — Радуйся тому, что есть, дорогуша. Я мог бы быть гораздо хуже, чем кажусь. И если тебе вдруг покажется, что хуже уже некуда, то спешу тебя разочаровать: всегда может быть хуже, — назидательно произнес Вилли, и его голос стал низким, почти ласковым, но от этого не менее пугающим. — Я могу быть твоим ангелом или твоим дьяволом. А что из этого тебе больше нравится — выбирай сама. Хотя выбор, пожалуй, я уже сделал за тебя. — А кем ты был до сих пор? — спросила она, уже зная ответ, но желая услышать его из этих тонких, насмешливых губ. — Зачем ты спрашиваешь, если так уже знаешь? — усмехнулся Вонка, и его палец легонько провел по ее щеке. — Я же тебе говорил, что ты должна быть благодарна мне. Благодарна за то, что я с тобой не был так жесток, как с той… рабыней. Впрочем, ты и не являешься моей рабыней, ты же теперь моя любимая жена, — он расхохотался, и этот смех прозвучал как-то неестественно громко в тесном пространстве, а затем он притянул ее к себе, стиснув в объятиях, таких же неожиданно цепких и жестких, как капкан. Сильвии пришлось прижаться в ответ, но она не собиралась обнимать его. К счастью, он этого и не требовал — ему было достаточно просто держать ее, чувствовать, как ее тело напряжено и беспомощно в его руках. — Я был с тобой ангелом все это время, — прозвучал его голос прямо у уха, обволакивающий, словно горячий шоколад, но с отчетливой стальной ноткой на дне чашки. — Но поверь, совсем скоро ты узнаешь, каким дьяволом я могу быть. И я искренне надеюсь, что тебе не придется познать это на собственной шкуре. Хотя… кто знает. Уголки его губ тронула зловещая ухмылка. Лифт бесшумно остановился, и двери распахнулись, являя вход в его кабинет. — Мы приехали! — воскликнул Вилли, и в его голосе зазвучала неприкрытая радость, такая неуместная в этой мрачной роскоши. — Идем, я покажу тебе наши жилые комнаты. Надеюсь, тебе понравится! Я обставил все сам. Он сжал ее ладонь в своей и повел ее за собой по длинному, слабо освещенному коридору. Они остановились у массивной дубовой двери, похожей на вход в неприступную крепость. Вилли выудил из кармана увесистую связку ключей, бряцающую холодной музыкой, и принялся возиться с замком. «Ну надо же! Неужели ему не лень таскать с собой эту тяжесть целый день?» — пронеслось в голове у Сильвии, и она с невольным любопытством наблюдала, как его ловкие пальцы подбирают нужный ключ. — Зачем ты все запираешь? — спросила она, не в силах сдержать любопытство. — Неужели твои умпа-лумпы заходят сюда без спроса? Да и разве у них нет ключей? Какой смысл? Чужих на фабрике нет. — Затем, что так мне спокойнее, — ответил он, не отрываясь от замка, и выдохнул разом все объяснение: — У моих умпа-лумпов тоже есть ключи, но лишь у избранных. И без моего позволения они ко мне не суются, ты права. Но у меня есть обычные рабы, и хоть им строго-настрого запрещено передвигаться по фабрике без присмотра умпа-лумпов, всегда остается мизерный шанс, что какой-нибудь смельчак нарушит мой запрет и проникнет сюда без спроса. А открытая дверь — это соблазн, лазейка, и это куда проще, чем выкрасть ключи у ответственных лиц, а потом возвращать их на место так, чтобы никто и не заметил пропажи. Да и, в конце концов, — он наконец повернулся к ней, и его лицо, обычно такое насмешливое, исказила недобрая, почти животная решимость, — я терпеть не могу, когда кто-то хозяйничает на моей территории без моего ведома! Уж прости, но я везде и всегда ожидаю удара в спину. Даже от тебя. — Он пристально посмотрел на нее, и его взгляд был острым, как лезвие. — Но я знаю, что тебе не хватит смелости причинить мне вред. Пока что, — ухмыльнулся он, и в уголках его губ затаилась змеиная, самодовольная насмешка. — А если хватит? Если ты научишь меня жестокости, то я ведь могу применить ее на тебе, разве нет? — вырвалось у Сильвии, и в ее собственных глазах она увидела вспышку незнакомого ей прежде вызова. — Не применишь, — отрезал Вонка, и в его голосе прозвучала непоколебимая, леденящая уверенность, словно он читал невидимый ей сценарий. — Потому что к тому времени ты начнешь испытывать ко мне такую же привязанность, как и я к тебе. А ты обязательно начнешь ее испытывать. Ты не сможешь навредить мне, моя куколка, — промурлыкал он, одарив ее слащавой, откровенно фальшивой улыбкой, от которой по спине пробежал холодок. — А теперь заходи внутрь, хватит на пороге стоять. Наше время на исходе. Он распахнул дверь шире, почти впихнул Сильвию в комнату и щелкнул выключателем. Пространство залил мягкий, приглушенный, золотистый свет, выхватывая из полумрака дорогую мебель, тяжелые портьеры и огромную кровать. — Значит, ты испытываешь ко мне привязанность? — проговорила она, оглядываясь по сторонам с чувством обреченного любопытства. «Как странно. Откуда взяться привязанности за такой короткий срок? Но, видимо, ему совсем крышу снесло. Или это просто еще одна из его игр», — удивленно и горько подумала Сильвия. — Именно так. И сейчас я собираюсь показать тебе, насколько она сильна, — ответил Вилли, и щелчок поворачивающегося ключа в замке прозвучал за его спиной как точка в конце предложения, как приговор. Он снова взял ее за руку и повел через всю комнату, минуя низкие диваны и столики, прямо к той самой огромной кровати, стоявшей напротив панорамных окон. Окна были задернуты наполовину плотными, темно-бордовыми шторами, но в открытой их части чернела ночь, усеянная редкими городскими огнями. «Какой ужас! Заниматься… этим напротив открытых окон! А вдруг кто увидит? Сфотографирует и выложит в интернет?! И что это за странная, извращенная тяга к таким окнам? К выставлению всего на показ?» — в голове Сильвии отчаянно метались мысли, полные панического ужаса и жгучего смущения. Она, конечно, понимала, что без мощной оптики их силуэты едва ли различимы на такой высоте, но ощущение незащищенности, абсолютной уязвимости терзало душу. И, похоже, это была не случайность, а часть плана — ей придется привыкать к его спонтанным желаниям, к его бесстыдной уверенности, что она будет принадлежать ему где угодно, когда угодно, возможно, даже на глазах у других! В горле снова противно заскребло, и к глазам подступили предательские, горячие слезы. Вилли, заметив перемену в ее настроении, попытался успокоить, усыпить ее страх ласковым шепотом: — Ну, тише, тише, малышка. Не бойся этой ночи. Обещаю, сегодня я буду нежным. Для разнообразия, — промурлыкал он, прильнув губами к ее уху, и его горячее дыхание заставило ее вздрогнуть. Его руки обняли ее за плечи, притягивая к себе. Сильвия невольно вздрогнула всем телом — от его прикосновения, от его лживых слов, от всего этого нарастающего безумия, в котором она оказалась заперта. Вилли усмехнулся, прочитав в ее реакции ту самую смесь страха и немого протеста, которая, казалось, доставляла ему особенное удовольствие. Он развернул ее спиной к себе, лицом к темной глади кровати, и медленно, нарочито дразняще, принялся расстегивать молнию на ее платье. Звук расходящейся молнии казался в тишине комнаты невероятно громким. — Расслабься и позволь мне доставить тебе удовольствие… — прошептал он снова, и его голос, словно бархат, окутывал ее слух, пытаясь усыпить волю. Платье, поддавшись его напору, вдруг потеряло форму, соскользнуло по ее бедрам и ногам и упало на пол с мягким, но отчетливым стуком, образовав невнятную кучку дорогой ткани. И в этот момент Сильвию кольнула острая, бытовая тревога: она надеялась, что ее телефон, забытый в кармане, не сильно пострадал при падении. Среди всех этих кошмаров она совсем забыла про него — последнюю ниточку, связывающую с прежней жизнью. — Это твой телефон издал этот печальный звук? — с легкой усмешкой спросил Вонка, не отрывая от нее взгляда. — Да… Я забыла его вытащить… — растерянно пробормотала она, чувствуя себя глупо и беззащитно. — Ну и ладно. Куплю тебе новый, если он разбился. Десять новых. Забудь об этом, — заверил Вилли, и его похотливый, оценивающий взгляд скользнул по ней сверху вниз, заставляя кожу покрываться мурашками. Перед ним стояла его почти обнаженная жена. Лишь тонкая, кружевная фата, жалкие кружевные трусики и туфли на высоких шпильках, в которых она все равно была ниже его, отделяли ее от полной, смущающей наготы. Желание вспыхнуло в нем мгновенно и ярко — сорвать с нее эти последние жалкие покровы, повалить на широкую кровать и овладеть ею так грубо и властно, чтобы каждое ее движение завтра, каждый шаг напоминал ей об этой ночи. Но он сдержался. Нельзя было торопить события, расправляться с добычей сразу — нужно было сначала поиграть. Сильвия, почувствовав его обжигающий, собственнический взгляд, инстинктивно попыталась скрестить руки на груди, скрыть смущение и стыд. — Неудивительно, что ты обо всем забыла. Как можно думать о чем-то другом, когда рядом такой неотразимый мужчина, как я, не так ли? — он ухмыльнулся, и его руки, скользнув по ее бедрам, задержались на них, сжимая достаточно сильно, чтобы это было заметно. — Мечтай, — выдохнула она в ответ, но от его прикосновения, от тепла его ладоней сквозь тонкую ткань перчаток, ее пробила легкая, предательская дрожь. Вилли, не отводя от нее глаз, наклонился и с одной точной, резкой движением стянул ее трусики вниз. Кружева, безвольно опустившись, образовали маленький темный кружок на светлом паркете у ее ног. Он развернул ее лицом к себе, и в его глазах, таких светлых и пронзительных, заплясали знакомые хищные огоньки. Улыбка, тронувшая его губы, была лишена тепла — в ней было лишь холодное предвкушение власти и обладания. Она инстинктивно попыталась прикрыть наготу руками, но его хватка, быстрая и железная, пресекла ее движение. Он развел ее руки в стороны, словно распиная, выставляя на всеобщее обозрение — но обозрение лишь его одного. — Ну нет, куколка, не прячь свою красоту. Тем более, когда я уже вкусил ее сполна. К чему эта ложная, девичья скромность? — В его голосе прозвучала настоящая сталь, а взгляд обжигал ледяным холодом. — Запомни раз и навсегда: даже не смей закрываться от меня. Никогда. Иначе я привяжу твои хрупкие запястья к спинке этой кровати, поставлю тебя на колени и… накажу так, что ты будешь вспоминать об этом каждый раз, когда захочешь меня ослушаться. Он отпустил ее руки, и в ту же секунду его пальцы, все еще обтянутые гладким латексом, грубо и бесцеремонно сдавили ее груди. Ее соски болезненно напряглись, неприятно царапаясь о неприятно скользкую поверхность перчаток. Она невольно вздрогнула, ощущая волну острого дискомфорта и почти физического отвращения. Что вообще может быть приятного в прикосновении этого искусственного материала к нежной, живой коже? Тем более в прикосновениях этого человека. Она не понимала, почему он не снимет свои дурацкие перчатки в такой момент, и, поддавшись внезапному порыву, решила спросить. — Потому что еще не время. — Его ответ прозвучал сухо, отрывисто и не оставил места для дальнейших вопросов. Он оставил ее груди в покое, и его руки начали медленное, развратное путешествие вниз по ее телу. Левая рука сжала ее ягодицу, пальцы впились в мягкую плоть, а правая, не церемонясь, проскользнула между ее бедер, вынуждая их расступиться шире против ее воли. Вонка бесцеремонно провел пальцем по ее клитору, а затем, не давая опомниться, резко, без всякой подготовки, вонзил в ее сухое, неподготовленное влагалище два пальца. Сильвия вздрогнула всем телом от резкой боли. Сухость и полное отсутствие ласки сделали это прикосновение не просто неприятным, а мучительным. — Ты вроде обещал быть нежным, разве нет? — спросила она дрогнувшим, сдавленным голосом, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слезы. — Обещал, — отозвался он, и в его голосе не было и тени раскаяния или смущения. — Разве это не нежность? Просто… особенная. Обучающая. Его пальцы хозяйничали внутри нее, нагло раздвигая, растягивая нежные ткани, словно вторгаясь в нечто глубоко заповедное и приватное. Вторая рука в это время грубо мяла ее попку, оставляя на коже следы. — Мне больно, — выдохнула Сильвия, инстинктивно вцепившись в его запястье в тщетной попытке отстранить наглую ладонь. — Ты всегда причиняешь боль, даже когда пытаешься быть нежным? — Вероятно, да, — хмыкнул Вонка, и его пальцы внутри нее не прекращали своего мерзкого движения. — Тебя нужно подготовить, растянуть, научить принимать меня. Поэтому хватит ныть и жаловаться. Или, может, ты предпочитаешь секс сразу, без этих скучных прелюдий? Как в том коридоре? Могу и так, я человек простой. Сегодня все для тебя, моя дорогая невеста. — Перестань! Это не так! — вырвалось у нее, и каждое упоминание того унизительного случая было для нее словно горсть соли, брошенная на незаживающую, кровоточащую рану. — Если не так, то терпи! — рявкнул Вилли, и его терпение, тонкое, как паутинка, казалось, лопнуло. Сильвия по-прежнему слабо сжимала его запястье, но ее хватка была беспомощной, детской, не в силах остановить неумолимый, настойчивый ритм его пальцев. Он двигался внутри, и, против ее воли, предательское тело начало откликаться, увлажняясь от трения, готовясь принять захватчика. Вилли почувствовал, как стало легче скользить, и на его губах расплылась торжествующая, отвратительная ухмылка: — Вот и умница. Смотри-ка, тебе начинают нравиться мои ласки! Твое тело куда умнее тебя, куколка. — Нет, не нравятся! — выкрикнула Сильвия, ненавидя в этот момент не только его, но и свое собственное тело, это жалкое предательское существо, которое возбуждалось против ее воли, на потеху ее новому хозяину, ой, то есть мужу. Хотя какая, к черту, разница. — Хватит так говорить, ты и сам прекрасно знаешь, что это не так! — Так, не так — какая, в сущности, разница? — Его терпение лопнуло окончательно, словно перетянутая струна. Его собственный член, налитый кровью и требовавший внимания, болезненно терся о ткань дорогих брюк, жалуясь на неволю. — Кончай трепать мне нервы! Ты уже вся мокрая, так что хватит дурочку валять — ложись! Я больше не намерен с тобой церемониться! Вилли грубо толкнул ее вперед, и Сильвия, потеряв равновесие на высоких каблуках, с глухим стоном рухнула спиной на шелковистое покрывало кровати, запутавшись каблуками в подоле собственного свадебного платья. Страх, холодный и липкий, сковал Сильвию. Кажется, она его окончательно разозлила. «Вот дура, — пронеслось в голове, — лучше бы промолчала! Сцепила зубы и терпела!» Вдруг он правда сейчас привяжет ее к этой ужасной кровати и будет трахать до самого утра, вымещая на ней свою злость? Хотя он, вероятно, и так собирался это делать… Безвыходная, отчаянная ситуация. Вонка отстранился от кровати и принялся неторопливо, с почти театральной медлительностью, раздеваться. С маниакальной, педантичной аккуратностью он снимал и складывал вещи на стоящее рядом кресло: сюртук, жилет, запонки, рубашку. Он делал это так, будто собирался просто помыться и лечь спать после долгого, утомительного трудового дня, проведенного в стенах фабрики, а не собирался трахать свою новоиспеченную жену до полного ее изнеможения. Лишь вызывающая, неприличная выпуклость на дорогих брюках безжалостно выдавала его истинные, животные намерения. Сильвия замерла, боясь пошевелиться, боясь издать хоть малейший звук. Она лишь наблюдала широко раскрытыми глазами, как он, методично и холодно, сбрасывает с себя одну деталь безупречного костюма за другой. С ума сойти, он даже снял наконец свои знаменитые перчатки и надел обручальное кольцо как положено, на голый палец. Она уже почти привыкла думать, что он никогда их не снимет, что они — часть его. Когда он закончил этот странный ритуал, он подошел к кровати и замер в нескольких шагах, давая ей время — или заставляя — рассмотреть его. Он был красив, бесспорно, чертовски красив. О таком мужчине, а тем более о таком, как Вилли Вонка, легендарном и невероятно богатом, наверное, мечтали миллионы женщин. Высокий, подтянутый, с безупречной осанкой и ухоженным телом, с манерами аристократа, когда он того хотел. Его крупный, возбужденный член, украшенный гладко выбритыми, ухоженными яичками, что на мгновение удивило Сильвию, уже ждал своего звездного часа. Разве не это и есть предел женских мечтаний? Богатый, красивый, знаменитый муж? Но Сильвии он был не нужен, она не хотела его ни секунды. Но зато она была нужна ему. Он хотел ее — и в этом была вся разница, вся трагедия. — Нравится вид? — самодовольно спросил он, ловя ее взгляд. — Радуйся, что я так тщательно слежу за собой. А мог бы и не следить, и тогда тебе пришлось бы терпеть еще кучу малоприятных сюрпризов, помимо прочего. — В его ухмылке сквозила неприкрытая, язвительная злоба. Он резко раздвинул ее ноги, причиняя боль натянутым, уставшим мышцам, и Сильвия невольно заскулила. Вилли уселся между ее бедер, притягивая ее тело ближе к краю кровати, и жадно, изучающе рассматривал ее обнаженное лоно, уже влажное и блестящее от возбуждения, которое она так тщетно пыталась отрицать. Сильвия не могла возразить. В этом он был отвратительно прав. Она чувствовала, как горячий кончик его члена касается ее растерзанного пальцами влагалища, дразняще скользит по нему, вызывая новый, предательский прилив влаги. В отчаянии она отвернулась, закрыла глаза, надеясь, что он, наконец, просто сделает свое дело и оставит ее в покое, позволит ей погрузиться в забытье. — Знаешь, мне нравится смотреть на выражения лиц своих сук в самые пикантные моменты, поэтому я обожаю трахаться лицом к лицу, — неожиданно, тихо произнес Вилли. Он грубо схватил ее за подбородок, заставляя повернуться и смотреть прямо на него. Его пальцы впились в ее кожу. — А ты теперь тоже моя сука. Моя законная, обвенчанная сука. И мне не нравится, что ты отворачиваешься. Так вот, слушай внимательно: ты должна будешь смотреть на меня каждый раз, когда мой член будет оказываться в твоих дырках, до тех пор, пока я сам не прикажу иначе! Тебе ясно? — Да! — испуганно, сдавленно выдохнула она, увидев в его глазах не шутку, а холодный, неумолимый приказ. О нет, он действительно разозлился. И это было страшнее любой его насмешки. — Вот и отлично! — довольно прорычал Вилли, отпуская ее подбородок, но тут же его обнаженные теперь ладони снова сомкнулись на ее груди, сжимая ее уже без барьера перчаток. Ее соски, словно налитые спелые вишни, призывно и стыдливо топорщились, и он не смог противиться желанию приласкать их своими пальцами. Прикосновение обнаженной, теплой, живой кожи к ее нежной груди было несравненно приятнее, чем сквозь холодный латекс. И Сильвии, к ее ужасу, это доставляло острое, трепетное удовольствие, которое она тщетно пыталась скрыть, заливаясь густым, предательским румянцем смущения. Но она больше не смела отворачиваться, не смела прятать взгляд. Его умелые, сильные руки ласкали ее груди, дразняще сжимали, играли с сосками, отчего те твердели все сильнее, пульсируя от нарастающего, неконтролируемого возбуждения. Она осмелилась взглянуть на его руки без перчаток. К ее удивлению, это были совершенно обычные мужские ладони — ухоженные, чистые, с длинными пальцами, без единого шрама, уродства или намека на какую-либо болезнь. Зачем же он тогда прячет их постоянно? Возможно, маниакально боится грязи… Или, что казалось ей более вероятным в его параноидальном мире, не хочет оставлять отпечатки пальцев где попало. Эта мысль, мрачная и логичная, на мгновение отвлекла ее. — Ты действительно быстро учишься, — похвалил ее Вонка, и в его голосе прозвучала довольная, снисходительная усмешка. — Молодец, делаешь успехи! Скоро станешь идеальной женой. Вилли отпустил ее грудь и вдруг, без всякого предупреждения, прижался своим возбужденным, влажным от ее смазки членом к ее узкому, совершенно нетронутому анусу, щедро пачкая его скользкой жидкостью. Он надавил, и крошечное, упругое отверстие слегка приоткрылось под напором, но он не спешил вторгаться дальше. Замерев, он с живым, почти научным интересом изучал выражение ее лица, ожидая реакции. В глазах Сильвии плеснулся неподдельный, панический ужас. Она явно не ожидала такого вторжения. Вонка не выдержал и расхохотался — громко, искренне, словно увидел самую забавную в мире шутку. Да и для таких игр, вроде как, нужно готовиться заранее, а он даже не намекнул. — Ты никогда не играла со своей попкой? Не исследовала ее? — спросил он, когда наконец успокоился, и в голосе его звучало неприкрытое, похабное любопытство. — Нет! — выдохнула она, пораженная и смущенная до глубины души, чувствуя, как горит все ее лицо. — Отлично. Прекрасно. Тогда я с ней поиграю. — Вилли ухмыльнулся и надавил сильнее, заставляя упругий мышечный сфинктер поддаться. Она застонала от резкой, непривычной боли. Ее звездный, гениальный муж даже не потрудился смазать как следует и растянуть эту крошечную дырку, а уже пытается пихнуть в нее свой здоровенный, неподходящий по размеру член! — Я просто в восторге от твоей невинности, знаешь ли? И от того, что я твой первый. Во всех смыслах и во всех отверстиях, — прорычал он с неподдельным наслаждением, начав легонько, но настойчиво толкаться. Вонка пропихнулся на пару-тройку сантиметров внутрь этого тугого, неподатливого туннеля, но потом, к ее несказанному облегчению, передумал и вышел, вновь пристраиваясь к ее основной, уже подготовленной киске и оставляя Сильвию в полной, оглушительной растерянности. — Ха-ха-ха! Видела бы ты сейчас свое лицо, золотце! — Он от души рассмеялся, откинув назад голову. — Ты что, серьезно думала, что я вот так сразу, с наскоку, трахну твою сладкую, невинную попку? Нет, звездный блеск мой, это не так делается. Не по-джентльменски. Вернее, так, конечно, тоже можно, некоторые именно так и поступают, но это некрасиво, больно и негигиенично. Я же, как ты могла заметить, не копрофил какой-нибудь, да и ты, полагаю, тоже. Но не переживай, не грусти, — он погладил ее по бедру, — к этой прелестной дырочке мы еще обязательно вернемся. Чуть позже. Когда ты будешь к этому готова. С этими словами Вонка схватил ее за бедра, приподнял и медленно, с наслаждением растягивая момент, начал проникать в ее тугое, горячее, уже влажное лоно. Он сделал паузу, давая ее телу время привыкнуть к его огромному, пугающему размеру, но эта пауза была мучительной. Сильвия снова застонала, на этот раз от чувства растяжения и глубокого проникновения. Ей казалось, что твердая головка его пениса уперлась прямо в шейку матки, настолько он заполнял ее собой, настолько глубоко и властно заявлял о своем присутствии. Не в силах больше сопротивляться зову плоти, Вилли начал двигаться. Он выходил почти полностью, оставляя внутри лишь головку, и тут же, мощным, уверенным толчком, проталкивался до самого основания, до упора. Ощущения ее узкой киски, туго натягивающейся на его член, были для него невероятными, опьяняющими, и он не собирался сдерживать свои стоны, да и Сильвия не могла подавить свои. Сначала это были тихие, сдавленные вздохи боли и неприятия, когда ее отвыкшее от проникновения тело вновь и вновь растягивалось, принимая в себя чуждого захватчика. Но по мере того, как он находил нужный, почти интуитивный ритм и идеальную глубину, ее стоны незаметно для нее самой стали меняться, плавно перетекая в глубокие, горловые, волнующие крики нарастающего наслаждения. Она сама не заметила, как ее бедра начали подаваться навстречу его толчкам, как она начала принимать его все глубже и охотнее, закатывая глаза от нахлынувшего, дикого восторга и судорожно сжимая в кулаках шелк простыней. Зато это сразу же, с первой же ее ответной волны, заметил Вилли и не преминул тут же, не сбивая ритма, ткнуть ее в это носом: — Вот видишь, я же не врал, — нежно, почти ласково улыбнулся он, не отрывая от ее лица пылающего взгляда. — Я могу быть восхитительным любовником. У меня, знаешь ли, очень богатый и разнообразный опыт. Просто доверься мне и расслабься. Я тебя всему научу, всему, что знаю сам. Обещаю. Он протянул руку между их тел, и знакомое, дразняще-точное прикосновение его большого пальца коснулось ее взбухшего, невероятно чувствительного клитора. Как и в прошлый раз, в коридоре, волна ослепительного, почти болезненного блаженства пронзила Сильвию насквозь, вырывая из груди долгий, стонущий выдох. Она ненавидела его в этот момент всем сердцем, всей душой, презирала за это насилие, поданное под соусом наслаждения, но ее тело, это жалкое, слабое предательское тело, отзывалось на его ласки с рабской готовностью. Он был дьявольски, отвратительно хорош в этом. Может быть, в этой безумной арифметике был какой-то страшный смысл? Может, если она приструнит свой бунтующий нрав, перестанет его раздражать, их брак не превратится в кромешный Ад? Если он всегда будет дарить ей такие вот мучительные, унизительные вершины наслаждения, может, все не так уж и мрачно? А что, если он прав, и она со временем… привяжется? Что тогда будет с ней? Кем она станет? Сильвия отбросила эти предательские, пугающие мысли прочь. Сейчас было не время для рефлексий. Она изогнулась в немом крике, мощная волна экстаза накрыла ее с головой, громкий, протяжный стон сорвался с ее губ, и ее затрясло в долгожданном, освобождающем оргазме, выбивающем из головы все мысли. Вилли последовал за ней почти мгновенно, сжимая ее ягодицы до боли, до синяков, но в этот миг она уже ничего не чувствовала, кроме обжигающих, сладостных спазмов внутри и оглушительной пустоты в голове. Он не ошибался в своем выборе. Его новая жена, эта хрупкая, бунтующая девушка, и правда была лучше всех его прошлых, опытных шлюх вместе взятых. Такая тесная, такая отзывчивая, такая… чистая. В самом развратном смысле этого слова. — Смотри-ка, — проговорил он, уже отстраняясь от нее и переводя дух, — тебе и правда по вкусу мои, как ты это выразила, «изнасилования». Твое тело обожает быть изнасилованным. Признайся. — Заткнись… — слабо, беззвучно пробормотала Сильвия, отворачиваясь и зарываясь лицом в прохладную шелковую подушку, пытаясь укрыться в ней от накатившей вслед за оргазмом волны стыда, опустошения и физического изнеможения. Ее веки тут же, будто по команде, стали невыносимо тяжелыми, слипаясь. Но ее неутомимый, сексуальный во всех отношениях муж, казалось, только разошелся. Он явно намеревался продлить эту брачную ночь до самого рассвета, а то и дальше. — Эй, эй, не сметь засыпать! — раздался его голос, уже полный новой энергии. — Наша брачная ночь только началась! Не время отдыхать! Он легко поднялся с кровати, и Сильвия ощутила, как по ее измученному телу пробежала сладостная, размягчающая дрожь, а между бедер стало неприятно влажно и липко от смеси его семени и ее собственной смазки. Ей дико хотелось одного — смыть с себя все эти следы, эту физическую память о только что случившемся, ощутить чистоту и свежесть. Но она знала, что в этом новом мире лучше ничего не делать без его прямого, ясного разрешения. Даже сходить в душ. Тем временем Вонка склонился над прикроватной тумбочкой из темного дерева, что-то ища в ее ящике. Его движения были сосредоточенными, словно он искал важный документ, а не очередной инструмент для ночных утех. Он стоял так близко к изголовью, что его опавший, но все еще внушительный член с аккуратно выбритыми яйцами внезапно оказались прямо перед ее лицом, когда она в изнеможении повернула голову, чтобы посмотреть, что же он там делает. И эта близость, это напоминание о его власти, вызвало новый виток мыслей. Она подумала, что когда-нибудь, может, даже сегодня, он снова потребует от нее орального внимания, вспомнив тот унизительный, жуткий инцидент в его кабинете, где он схватил ее за волосы и грубо, почти яростно, трахнул в рот. Унижение, обида и глубокое оскорбление, которые она испытала в тот момент, навсегда врезались в ее память, не говоря уже о физической боли, которую он ей тогда причинил. Возможно, в следующий раз он усадит ее на колени перед собой, снова загонит свой член ей в рот и прикажет отсосать? А что, если он прикажет ей массировать его яички своими маленькими, неумелыми руками? Нежно целовать их? Облизывать язычком? Ее мать как-то обмолвилась, что не все мужчины требуют такого, что это… извращение. Сильвия знала, что многие мужчины любят подобные ласки, да и не зря же Вонка так тщательно бреет свою паховую область — наверное, чтобы ничего не мешало. Но неужели все мужчины ведут себя так со своими женами? Мог ли ее бывший, правильный, чопорный Ричард, потребовать от нее чего-то подобного? Она в этом глубоко сомневалась. Он всегда был таким галантным, таким… нормальным. Мысли о таких интимных, унизительных действиях наполняли Сильвию леденящим ужасом и жгучим стыдом. Но та самая темная, незнакомая часть ее разума, пробудившаяся сегодня вместе с телом, настойчиво задавалась вопросом: а что, если ей… понравится? Та самая часть, что уже начала жаждать его грубого доминирования и того запретного, горького удовольствия, которое оно приносило? Или эта мысль была уже плодом его разлагающего влияния? Эти противоречивые, пугающие размышления только усугубили ее и без того шаткое, отчаянное положение. Доминирование Вонки, его извращенная фантазия и те странные удовольствия, которые он причинял ее невинному, неискушенному телу, не были похожи ни на что, что она когда-либо испытывала, читала или представляла. Она вздрогнула, разрываясь между физическим отвращением и темным, зарождающимся любопытством, завороженно глядя, как внушительные мужские гениталии Вилли покачивались всего в нескольких сантиметрах от ее лица, немое, но красноречивое напоминание о его абсолютной власти над ней и над тем, что ей предстояло. Какие еще развратные, невообразимые поступки ожидали ее в будущем с этим жестоким, непредсказуемым человеком? Каким еще унижениям и изощренным мучениям он будет подвергать ее во имя своего садистского, извращенного удовольствия? Вилли наконец-то нашел то, что искал. Но Сильвия к этому времени уже глубоко погрузилась в пучину собственных мыслей, отгородившись от реальности толстой стеной усталости и отчаяния. Он предпринял отчаянную попытку вырвать ее из этого оцепенения самым прямым способом — уселся между ее раздвинутых ног и грубо, без предупреждения, ущипнул за нежный, перевозбужденный клитор. Вспышка острой, режущей боли пронзила ее, словно удар током. Сильвия вздрогнула всем телом, короткий, обрывочный крик вырвался из ее сжатого горла, и в ее глазах, когда она взглянула на мужа, застыл чистый, животный испуг. В его руке, зажатой между пальцев, поблескивала какая-то вещь… — Ты знаешь, что это такое, моя любовь? — в голосе Вилли звучала зловещая, торжествующая усмешка, когда он поднес загадочную вещицу прямо к ее лицу, чтобы она рассмотрела. Один конец ее украшал крупный, сверкающий, как настоящий, страз, а другой… О, нет… Сильвия, даже при своем небогатом опыте, прекрасно поняла, что это. Ее сердце упало в пятки. — Это… анальная пробка, — прошептала она, и ее голос задрожал от предчувствия и ужаса. — Браво, моя умница! Пять баллов! — Вилли с маниакальным, радостным блеском в глазах открыл баночку со специальной смазкой и щедро обмазал ею гладкую поверхность игрушки. — А теперь она займет свое законное место! — И, не давая ей опомниться, собраться с мыслями или хотя бы протестовать, он резким, точным движением впихнул широкий конец пробки в ее неподготовленный, испуганно сжатый задний проход. Крик вырвался из горла Сильвии. Пробка оказалась большой, насильно распирая ее крошечный анус изнутри. Инстинктивно Сильвия попыталась вытолкнуть чужеродный предмет, но он сидел словно влитой, лишь усиливая болезненное, давящее ощущение. Вилли надавил большим пальцем на основание пробки, вгоняя ее еще на несколько мучительных, невыносимых миллиметров внутрь, и промурлыкал с довольным видом: — Изумительно! Тебе очень идет, поверь. Думаю, это станет твоим новым фирменным аксессуаром! Частью образа миссис Вонка. Сильвия похолодела изнутри от этого спокойного заявления. Ходить с этой штукой внутри? Каждый день? — Не бойся, — успокоил он, и его голос сочился фальшивой, липкой нежностью. — Анус — вещь удивительно эластичная и растяжимая. Скоро ты привыкнешь и даже перестанешь ее замечать. А привыкать ты начнешь уже сейчас. Я собираюсь потихоньку, аккуратно расширить для себя твой милый маленький задний бутончик, чтобы потом, в будущем, тебе было максимально комфортно. Видишь, как я о тебе забочусь? Надеюсь, ты это ценишь. О, да. Она «ценила». У Сильвии возникло дикое, навязчивое ощущение, что ей срочно нужно в туалет. Кстати, об этом… — А если… если мне нужно будет в туалет? — спросила она, с трудом выговаривая слова. — Тогда просто вынешь ее, сделаешь свои дела и аккуратно вернешь обратно. Я же не тиран, чтобы заставлять тебя страдать, как иногда заставляли меня. Хотя… — его глаза сузились, — если ты меня вынудишь, если ослушаешься, то, возможно, я передумаю. И мы проверим твою выносливость. Вилли, наслаждаясь моментом, неторопливо провернул пробку в ее податливой, растянутой плоти, любуясь, как грани страза ловят и преломляют свет, словно осколки зловещей, застывшей радуги. Сильвия издала тихий, болезненный стон, и тогда в нем проснулось дразнящее, жестокое желание поиграть с ее терпением. Он медленно, почти нежно, начал извлекать пробку почти до конца, оставив лишь самый кончик внутри, и Сильвия выдохнула с робкой, глупой надеждой. Она надеялась, что он, возможно, сжалится, увидев ее страдания, и заменит эту пытку чем-то менее мучительным… Хотя бы пробкой поменьше. Но ее надежды были разбиты в тот же миг. Вилли, с хищным, торжествующим блеском в глазах, резко, с силой втолкнул пробку обратно до упора, и, поддавшись внезапному порыву, начал грубо двигать ею вперед-назад, словно одержимый, одновременно стискивая ее ягодицы другой рукой так сильно, что на коже оставались красные отпечатки пальцев. Сильвия, задыхаясь от боли и унижения, отчаянно, но беспомощно пыталась вырваться из его железной хватки, но он, словно упиваясь ее бессилием, вновь резко дернул ее за перевозбужденный клитор, причиняя еще более невыносимую, смешанную боль, которая заставила ее замолчать и замереть, застыв в немой гримасе страдания. Когда его короткая, но интенсивная игра подошла к концу, Вилли с финальным, сильным толчком вогнал пробку на место, оставив ее там, словно печать собственности. — Помнишь наши свадебные клятвы, любимая? — внезапно, совсем другим, задумчивым тоном прозвучал его голос, нарушая тяжелую тишину. — Да… — прошептала она, с трудом ворочая одеревеневшим языком. — Мы клялись делиться друг с другом не только телом, но и мечтами, самыми сокровенными желаниями. И сейчас я хочу поделиться с тобой одной своей особенной мечтой. Она, конечно, касается в основном тебя, поэтому, уверен, тебе будет чертовски интересно. Ты ведь выслушаешь меня до конца? Не станешь перебивать? — Она молча, слабо кивнула, не в силах выговорить ни слова. Она ненавидела, когда он ставил вопрос таким образом — слащаво-вежливым, но не оставляющим никакого выбора. Словно у нее была хоть какая-то альтернатива. Его пальцы, все еще влажные от смазки, впились в ее бедра, прижимая ее к кровати. Встретившись с ней взглядом, он растянул губы в хищной, неприятной, откровенно садистской усмешке и, словно вынося тщательно обдуманный приговор, начал говорить медленно, внятно, смакуя каждое слово: — Как только я растяну твою тугую, невинную маленькую дырочку до нужного, идеального размера, — первое, что я сделаю, это трахну ее. Нежно, но глубоко. И заполню твой кишечник до отказа своим семенем. Затем, не дав ни капле вытечь, я вставлю массивную пробку — возможно, даже побольше этой — чтобы моя сперма оставалась внутри тебя. Запертой. И ты будешь ходить с ней внутри себя, столько, сколько я прикажу. Когда тебе отчаянно нужно будет справить нужду, ты будешь страдать. Молча. И ты не посмеешь вытащить эту пробку без моего прямого, личного позволения. Ни под каким предлогом. — В словах Вонки звучал четкий, выверенный садистский умысел, его глаза блестели от искаженного, почти поэтического возбуждения при мысли о тотальном контроле над самыми базовыми функциями ее тела. Сильвия содрогнулась всем существом, охваченная леденящим ужасом перед этой унизительной, немыслимой перспективой. Ее лицо пылало от стыда, а внутри все сжималось в тугой, болезненный комок. Жестокие, подробные слова Вонки эхом отдавались в ее перегруженном сознании, вызывая физическую дрожь. Мысль о том, что он проникнет в ее самую интимную, запретную дырочку, была ужасна сама по себе. Но то, что он описал дальше — быть его живым сосудом, ходячим, тайным вместилищем для его выделений, лишенной даже элементарного, животного права облегчиться по потребности… Это было за гранью. Это был полный, абсолютный контроль, который он жаждал осуществлять. И это было самым страшным. — Сначала, конечно, ты сможешь терпеть, — продолжил Вонка с жестокой, обволакивающей улыбкой, как будто рассказывал сказку на ночь. — Первые часы, может, даже день. Позже твой живот начнет ныть, бурлить, болеть, но ты все еще сможешь терпеть. Потом пройдет еще время, и он будет болеть все сильнее и сильнее, твои кишки будет сводить мучительными спазмами, но ты будешь терпеть. Сначала ты откажешься есть. А потом… — он наклонился ближе, и его дыхание коснулось ее губ, — когда боль станет совершенно невыносимой, когда она начнет сводить тебя с ума, как когда-то свела с ума мою бедную мать, ты начнешь таскаться за мной по пятам по всей фабрике. Будешь плакать, молить меня вытащить эту пробку, дать тебе облегчиться. А когда я, такой вредный, не позволю, ты в конце концов рухнешь к моим ногам, будешь рыдать, держась за свой ноющий живот. И вот тогда… тогда я величественно займу свое место за рабочим столом и приглашу тебя встать на колени между моих ног. — Он сделал театральную паузу, наблюдая, как широко раскрываются ее глаза от ужаса. — Я буду ожидать, что ты будешь обслуживать меня орально. Но сначала ты, конечно, будешь сопротивляться, брезговать, испытывать жгучее отвращение при одной мысли взять в рот мой член. Тем не менее, я никуда не спешу. У меня полно работы. Поэтому я просто разложу свои документы и займусь делами. А ты… ты продолжишь сидеть на коленях и страдать. Слушать, как урчит твой живот, чувствовать, как он разрывается от боли. Ты знала, кстати, что здоровый человек может не ходить в туалет по-большому около двух недель? Пятнадцать дней, если точно. — Она отрицательно помотала головой, находясь в парализующем ужасе от услышанного. — Так вот, у тебя будет примерно такой запас времени, — почти ласково, но угрожающе усмехнулся Вонка, наслаждаясь каждым мгновением ее ментальных мучений. — Этому маленькому, изящному трюку меня научил мой хороший, старый друг Крис. Ты ведь помнишь Криса, не так ли? — Она нерешительно, машинально кивнула, не в силах думать. — Когда-нибудь, когда мы станем совсем близки, я поведаю тебе историю этого… занимательного обучения во всех живописных деталях. Это крайне поучительная и забавная история, которая, я уверен, тебе понравится! — Он помолчал, давая ей прочувствовать весь ужас, и на его лице расцвела окончательно злобная, торжествующая ухмылка. — Но сейчас, моя дорогая, давай все же сосредоточимся на твоем возможном будущем. Итак, когда тебе станет совсем невмоготу, когда отчаяние захлестнет тебя с головой, ты снова рухнешь у моих ног и наконец, дрожащими руками, потянешься к моей ширинке. Но я… я оттолкну тебя. Легонько. Потому что мне захочется насладиться картиной твоего полного, окончательного падения. И лишь когда истерика разорвет твою душу на части, когда в твоих глазах не останется ни капли гордости, я, так уж и быть, смилостивлюсь. Позволю тебе прильнуть к источнику… моего естества. Осушив его до дна, ты получишь свою награду — вожделенное право облегчиться. И пусть после этого тебе, возможно, придется познать холод больничной койки под капельницей, а может, твой организм справится и обойдется — посмотрим, как распорядится судьба и твое собственное здоровье. — Он наклонился так близко, что их носы почти соприкоснулись, и в его голосе зазвучала чистая, неподдельная злоба. — Ну так что, моя дорогая Сильвия? Что ты думаешь о моей маленькой, сокровенной фантазии? Она тебе нравится? Горишь ли ты желанием воплотить ее в реальность вместе со мной? Он расхохотался — громко, раскатисто, но смех этот не коснулся его глаз. Они оставались холодными и расчетливыми, как осколки темного льда. Сильвия замерла, скованная абсолютным ужасом. Слова, протесты, мольбы — все застряло где-то глубоко в горле, превратившись в беззвучный ком. Она лишь молча смотрела на него, не веря, что этот человек, ее законный муж, только что нарисовал такую картину. Что это вообще возможно. — Трудно переварить услышанное, правда? — прорычал Вонка, обнажив в ухмылке ровные, белые зубы. — Да… — прошептала она едва слышно, и это было похоже на стон. — А мои рабы, между прочим, и не такое терпели. И ничего, большинство выжило. Ну, кроме тех сучек в подвале, о которых я тебе говорил. Но это была моя оплошность. С тех пор я стал умнее. Я не позволяю себе ничего такого, что они в принципе не в силах вынести. У меня есть чувство меры, — промурлыкал Вилли, поглаживая ее бедро, как будто успокаивая. — Завтра, кстати, я тебя со всеми ними познакомлю. Они у меня такие послушные, милые, трудолюбивые. Просто прелесть! Ты ими обязательно очаруешься. И заодно поболтаешь с Элис. Расскажешь ей последние, свежие новости с большого мира. А то бедняжка даже не в курсе, что творится за стенами фабрики… — Она не знает?! — вырвалось у Сильвии в немом изумлении, и это потрясение на секунду пересилило даже страх. — Ни малейшего понятия! — весело подтвердил Вилли. — Я приказал умпа-лумпам держать языки за зубами, сам ни словом не обмолвился, а остальным рабам, как ты понимаешь, ни телевизор, ни интернет не положены, да и газет они в глаза не видели. Полный информационный вакуум, идеальные условия для работы, — расхохотался Вилли Вонка, и в его смехе звенела неподдельная, злая радость. — Мне просто не терпится увидеть выражение ее лица в этот решающий момент! Ты даже представить себе не можешь, как я этого жду! — Это кошмар… — прошептала Сильвия, и ее голос дрожал. — Настоящий, беспросветный кошмар. — Что именно, дорогая? — с наигранным участием спросил Вилли, наклоняя голову. — Моя милая, романтическая мечта? Маленький секрет для нашей общей подруги Элис? Или, может, вся твоя новая, роскошная жизнь в роли миссис Вонка? — В его голосе сквозило едкое, ядовитое веселье, от которого по ее спине побежали ледяные мурашки. — Все… все сразу! — выдохнула она. — Как ты можешь быть таким?.. Как вообще возможно… Слова окончательно застряли в горле, перекрытые подступившим рыданием. Сильвия разрыдалась — тихо, безнадежно, тщетно пытаясь унять дрожь, сотрясавшую ее плечи. Как глупо, как наивно было хоть на секунду надеяться на его вечную, поддельную нежность. Даже если он и обещал не причинять ей боли, пока она «хорошо себя ведет»… Если ему захочется ее сломать, подчинить полностью, он сделает это. Без колебаний. И за обычное непослушание расплата будет в тысячу раз страшнее. — Обычно, — ответил он, нарочито небрежно, и провел рукой по ее бедру в якобы успокаивающем жесте, от которого по ее коже побежали мурашки. — Ну же, ну, не плачь. Я терпеть не могу слезы. Они соленые и совершенно невкусные. А я, как ты знаешь, обожаю сладкое! Давай-ка лучше продолжим нашу чудесную, незабываемую брачную ночь. Мы ее едва начали. Так на чем мы там остановились? Ах, да… Вилли отстранился и, не дав ей опомниться, грубо перевернул ее на живот. Помятая, кружевная фата упала ей на спину, прикрывая растрепанную прическу. Ноги, затекшие и онемевшие в туфлях, отказывались слушаться, и она беспомощно лежала в нелепой, унизительной позе, тщетно пытаясь свести колени, чтобы хоть как-то прикрыться. Вонка снова расхохотался, глядя на ее жалкие, беспомощные попытки, и резким, сильным рывком поставил ее на четвереньки. Сильвия едва удержала равновесие, опершись на дрожащие руки. Она отчаянно хотела снять эти проклятые туфли, но мольба застряла в горле, так и не сорвавшись с пересохших губ. Он прильнул к ней сзади, всем своим весом надавив ей на спину, заставляя прогнуться, подчиниться чужой, грубой воле. Сильвия выгнулась, не в силах противиться физическому напору, и Вилли вновь утонул взглядом в открывшемся ему сокровенном виде. Этот таинственный, темный омут женственности, с припухшими, влажными лепестками губ и темной, подергивающейся звездочкой ануса, из которого торчал лишь сверкающий страз, казался ему бездонным колодцем, который он готов был изучать, покорять и осквернять вечность. Сильвию обдало новой, жгучей волной стыда, словно ее наготу выставили на всеобщее, безразличное обозрение. Кровь прилила к щекам, окрашивая их ярким румянцем. Она пыталась отмахнуться от мысли, что этот оценивающий, холодный взгляд, хоть и принадлежит ее законному мужу, оскверняет глубже любого физического насилия. Ведь все должно было быть иначе! Первая брачная ночь рисовалась в ее девичьих мечтах нежной, романтичной акварелью: ласковые прикосновения, робкие поцелуи, смущенные улыбки, упоительное, медленное слияние душ и тел в любви и взаимном уважении. А вместо этого — грубая, грязная реальность, где минута мнимой, расчетливой нежности тонула в долгих часах унижения, бесстыдной, животной похоти и грубого, бездушного траха. В действительности же, ее нутро томилось под мерцающим, холодным камнем анальной пробки, а половые губы лоснились от застывающих, липких следов спермы и скользкой смазки — глянцевое, отвратительное свидетельство ее падения и его власти. И ее мужу, судя по всему, это доставляло извращенное, глубинное удовольствие! Как после этого жить? Как дышать? Как вообще существовать, зная, что ты — всего лишь вещь, игрушка в руках капризного, жестокого человека? Кстати, о грубом трахе. Вилли, не отрывая от нее взгляда, уже вошел в нее сзади, и его упругая, горячая плоть снова заскользила внутри в привычном, безжалостном ритме. Его член давно пылал новым желанием, примерно с того момента, как он начал рассказывать ей про свою больную мечту, но он все еще колебался, стоит ли воплощать ее в реальность так скоро. Возможно, он смилостивится и позволит ей облегчиться уже через сутки, не доводя до больницы. Все же, мысль о серьезном вреде для ее здоровья слегка омрачала его возбуждение, вносила нотку практичности. Но это были мысли на потом, а сейчас ее влажное, податливое, предательски отзывчивое тело ждало его, требовало продолжения. И Сильвия, словно заколдованная этой смесью боли, унижения и физиологии, снова начала возбуждаться, готовясь к очередному акту насилия, который ее тело уже научилось принимать как данность, а может, и как награду. Теперь, она с ужасом понимала, каждый раз ее естество будет вздрагивать в предвкушении этих грубых ласк, от самого осознания, что он будет терзать ее жестко, бесцеремонно и без спроса. Каждый день он может сорвать с нее одежду, ворваться в ее личное пространство без предисловий и властвовать над ее телом как над своей законной собственностью. А она… она будет терпеть, покоряться судьбе, и, в редкие, позорные мгновения слабости, достигать того самого животного, очищающего забытья в оргазме. — У тебя такая узкая щель, мой звездный блеск! — с пьяным, искренним восторгом выдохнул он, неистово толкаясь в ней, и его руки цепко держали ее за бедра. — Ты словно создана природой специально, чтобы быть живой насадкой для моего члена! Такую дырку, как у тебя, только трахать и трахать, без остановки! И знаешь что самое удивительное? Ты все равно всегда будешь оставаться узкой! А с этой блестящей пробкой в твоей попке… о, это просто божественно, не передать словами! — Он наклонился к ее уху, продолжая двигаться. — Я до сих пор удивлен, что этот твой бывший, этот Ричард, не выебал тебя сразу же, как только вы познакомились. Вот же идиот! Но тем слаще его потеря для меня! Кстати, о нем… Хочешь, расскажу один забавный эпизод? Как я заявил на тебя свои права, так сказать, по-мужски? Сильвия безмолвствовала, прикусив губу до крови. Слезы бессилия смешивались на ее щеках с потом, а из груди вырывались стоны, рожденные мучительным, извращенным, непрошеным удовольствием. Член ее мужа безжалостно терзал ее нутро, натыкаясь на инородное тело пробки, и это двойное проникновение, реальное и ощущаемое, было словно гвоздь, прибивающий ее к позорному столбу его похоти. — Конечно, хочешь! — прорычал Вилли, удовлетворенно, и его голос полоснул по ее и без того натянутым нервам, как раскаленное лезвие. — Так вот, слушай историю. Я заявился к нему в офис, в эту скучную, стеклянную коробку, волоча за собой на поводках двух голых, первосортных шлюх. Они ползли за мной на четвереньках, а на их спинах были привязаны ящики с моей лучшей продукцией. Я их лично выдрессировал для этого представления, как цирковых зверушек! И знаешь, что я ему сказал? «Прости, но я женюсь на твоей невесте. Вот, она любезно вернула твое колечко. А в качестве компенсации за моральный ущерб прими от нас сладкие подарки и… этих роскошных сучек. Они исполнят любой твой каприз». — Вилли хихикнул, вспоминая. — Я швырнул ему на стол это дурацкое, дешевое кольцо и протянул поводки. И знаешь, что он сделал? Он не растерялся и схватил их! И глаза у него загорелись, как у настоящего маньяка, уверяю тебя! Он осмотрел этих тварей с ног до головы, словно покупал рабынь на невольничьем рынке, а не получал их в дар абсолютно бесплатно! А потом… потом он приказал им отвязать друг у друга ящики и погнал их в туалет, всех на четвереньках, как настоящий скот! И знаешь, что самое интересное? Он предложил мне присоединиться к этому… увлекательнейшему представлению! — выпалил Вонка, все еще внутренне недоумевая. — Мы зашли в этот шикарный, мраморный туалет, и он, не церемонясь, скомандовал этим сучкам усесться в ряд на корточки, широко разинув свои накрашенные рты! Представляешь эту картину? Ричард, этот ханжа, этот ходячий образец приличий! Я-то думал, он тот еще святоша, а тут такое! Он расстегнул ширинку, достал свой ничем не примечательный член и начал, будто из шланга, поливать им их глотки по очереди, приказывая глотать! Клянусь, я не шучу! Я в тот момент просто обалдел от жизни! Твой бывший, оказывается, еще больший извращенец, чем я! Вот уж не думал, что у него есть уро-кинк. Когда он закончил свое дело, он предложил и мне присоединиться. Я, конечно, был в шоке, но решил, что отказываться невежливо. Хотя, если тебе интересно, я сам не страдаю такими специфическими замашками, но для разнообразия, для расширения кругозора, почему бы и нет? В общем, девки сидели там, облитые мочой с головы до ног, что смогли — проглотили, но большая часть, естественно, пролилась на шикарный кафель. Я-то думал, Ричард прикажет им взять швабру и все быстренько убрать, а потом помыться в душе, но нет! То есть, он, конечно, приказал им убрать беспорядок, но… своими же языками! Я был в полнейшем, настоящем шоке, честное слово! Даже я со своими рабами, со всей своей жестокостью, никогда до такого не додумывался! Мы стояли с ним, два джентльмена, и наблюдали, как они лижут пол, а потом друг друга, чтобы не вонять и не пачкать все вокруг, а он еще и дрочил все это время, представляешь? А заодно и мне предложил «разрядиться». Я, конечно, не в восторге от такого способа, но чтобы его не обидеть, пришлось через силу, из вежливости, подрочить. В итоге он кончил на сиськи одной, а я — на лицо другой, и они, эти твари, снова тут же принялись слизывать все дочиста. Вот такой пир духа! Потом он их, правда, в душ все-таки отправил и после всего этого произошедшего веселья он спокойно поблагодарил меня за подарки, пожал руку и сказал, что не в обиде, мол, все в порядке, и я ушел. Конец. — Рассказывая эту «тру стори», Вонка почувствовал приближение нового оргазма и, сделав последние, мощные толчки, снова кончил внутрь нее, заполняя ее своим семенем со стоном облегчения. — Не может быть… Он не такой… — прошептала Сильвия, оглушенная этим новым, чудовищным откровением. Ее мир, и без того рухнувший, теперь рассыпался в мелкую, ядовитую пыль. Она еще от одного шока не отошла, а тут новый удар — в самое сердце ее прошлого, в ее воспоминания. — Но так и было, я клянусь своей фабрикой! — весело парировал Вилли, с удовлетворением наблюдая за ее реакцией. — Зачем мне, спрашивается, лгать об этом? Какой в этом смысл? Это просто забавный факт из жизни. — Ее муж, закончив, отстранился, и она, совершенно обессилев, безвольно свернулась клубочком на смятых, запачканных простынях, чувствуя, как внутри все переворачивается. Он, к ее удивлению, не стал ей мешать, не потребовал продолжения. Вилли, немного постояв, наклонился и грубо стянул с ее ног туфли, кинув их на пол, не заботясь об их сохранности или стоимости. Затем он подполз к ее голове и осторожно, почти нежно, вынул из волос запутавшуюся заколку с фатой, отправив и ее в бесславный полет вслед за туфлями. Встав, он убрал баночку со смазкой обратно в ящик тумбочки и, щелкнув выключателем, погасил свет. Вонка вернулся в кровать, бесцеремонно выдернул одеяло из-под Сильвии и накрыл им их обоих, после чего притянул к своей голой, теплой груди ее безвольное, дрожащее тело. Она выглядела совершенно измученной, разбитой, и им, как ни странно, овладело спонтанное желание сделать ей что-то приятное. Все-таки она сегодня порадовала его — и своим телом, и своей реакцией, и даже этими слезами. А Вилли Вонка считал, что нужно быть честным человеком и отвечать добром на добро. По-своему. Он скользнул рукой под одеяло, его пальцы легли на ее лобок, а затем начали медленное, ласкающее движение ниже. Сильвия издала тихий, непроизвольный стон — смесь усталости и нового, нежеланного возбуждения. Ей претили его руки, вновь нагло вторгающиеся в ее и без того оскверненное личное пространство, но он словно не слышал этого немого протеста, не видел отвращения в ее глазах. Ее муж даже не удосужился извлечь ненавистную пробку, и, похоже, до самого рассвета он не позволит ей покинуть этот тесный, горячий, липкий плен. Вилли раздвинул ее половые губки, все еще влажные и чувствительные, и ловким, опытным большим пальцем принялся дразнить ее клитор, рисуя вокруг него мелкие, точные круги. Остатки былого возбуждения, тлеющие под пеплом усталости и отчаяния, вспыхнули вновь, и Сильвия застонала, невольно сжимая его руку своими бедрами в тщетной попытке остановить или, наоборот, усилить ласку. Улыбка — на этот раз почти искренняя, от удовольствия наблюдения — скользнула по его губам, когда она начала тереться о его ладонь в немой, отчаянной мольбе. И тогда Вилли решился на еще одну, последнюю финальную, изощренную провокацию: он прервал ласку ее клитора и просунул руку дальше, к самой промежности, и когда она разочарованно, жалобно заскулила, инстинктивно пытаясь утолить жажду стимуляции о его запястье, он одним резким, быстрым движением выдернул пробку из ее ануса. Эффект был мгновенным и ошеломляющим. Взрыв неожиданного, острого, почти болезненного оргазма пронзил ее насквозь, вырвавшись наружу громким, протяжным стоном, который чуть не оглушил самого Вилли, но в этом крике он услышал не боль, а чистую, животную волну наслаждения — и свою полную, безоговорочную победу над ее телом и реакциями. Пока Сильвия боролась с отголосками сильного наслаждения, он бесцеремонно вернул скользкую пробку на ее законное место. Она уже не сопротивлялась, лишь слабо дрожала, захлебываясь остатками экстаза. После таких интенсивных сексуальных развлечений они оба почувствовали усталость и непреодолимое желание просто заснуть. Вилли коснулся губами ее влажного от слез и пота лба и прошептал: — Спокойной ночи, мой звездный блеск. Сладких снов. — Ненавижу тебя… — прозвучал тихий, полный абсолютной горечи ответ. В нем не было уже ни вызова, ни злости — только усталое отчаяние. Он лишь хмыкнул в ответ, убирая с ее лица прядь волос. В ее ушке блеснула маленькая, серебряная сережка в форме изящного единорога, инкрустированная крошечными, разноцветными камушками. Милая, невинная безделушка из прошлой жизни. Он дотронулся до нее кончиком пальца и, закрывая глаза, заявил: — Это ненадолго. Скоро ты привыкнешь. Привыкнешь ко всему.

We can be strong, we can be strong

Follow that unicorn on the road to love.