Утро добрым не бывает.

На следующее утро сознание Сильвии всплывало из глубин беспамятства медленно и неохотно, словно сквозь толщу липкой, сладкой патоки. Первым к ней вернулось ощущение — странное, неловкое. Чья-то тяжелая рука властно обнимала ее за талию, прижимая к мужскому телу. Ее собственная рука затекла, будучи зажатой между ними. Сквозь пелену сна, который не принес отдыха, а лишь стал черной дырой между кошмарами, она не сразу осознала, где находится. Реальность возвращалась обрывками, туманными и тяжелыми. Запах чужого дорогого одеколона, смешанный с запахом ее собственного пота и чем-то еще, сладковатым и отталкивающим. Тепло другого тела. Тишина огромной комнаты, нарушаемая лишь ровным, глубоким дыханием. И тогда воспоминания обрушились сокрушительной лавиной. Вся вчерашняя ночь — болезненная, унизительная, кадр за кадром, звук за звуком, вспыхнула в мозгу ослепительной, жгучей вспышкой. Боль между ног, пробка в заднице, его смех, его руки, его слова… Вся горечь, весь стыд и унижение, которые она, казалось, исчерпала до дна, вновь подступили едким комком к самому горлу, грозя вырваться наружу слезами. Она сглотнула, чувствуя, как дрожь пробежала от копчика до затылка. С трудом уняв это внутреннее землетрясение, Сильвия осторожно, почти не дыша, приоткрыла веки. Она оглядела комнату, прислушиваясь к каждому шороху. Она боялась разбудить Вонку больше, чем боялась бы разбудить спящего льва. Кто знает, как рано и в каком настроении просыпается этот демон в человеческом обличье? Затаив дыхание, она позволила себе чуть повернуть голову и рассмотреть его. Во сне он казался почти невинным, беззащитным. Его лицо, обычно застывшее в маске холодной насмешки или расчетливой жестокости, было полностью расслабленным и удивительно спокойным. Длинные, темные ресницы отбрасывали тени на скулы, на которых за ночь пробилась едва заметная щетина, придавая лицу незнакомую брутальность. Косметика, которую они вчера не смыли, размазалась, оставив пятна на белоснежной наволочке. Сильвия с отвращением вспомнила, что они так и не помылись перед сном, и представила, как, должно быть, ужасно выглядит она сама сейчас, ведь на ней было еще больше косметики, чем на ее новоиспеченном муже. Неприятная, тянущая боль между ног тут же напомнила о себе. Она попыталась немного изменить положение, надеясь облегчить дискомфорт, но это движение оказалось роковой ошибкой. Ее воспаленная промежность ответила на это резкой болью. Едва сдержав стон, Сильвия еще минуту лежала неподвижно, слушая свое тело. Ее нежная, интимная плоть пульсировала, напоминая о каждом грубом вторжении. Анальная пробка, застрявшая внутри, создавала постоянное давление, но острой боли уже не вызывала — лишь непривычное присутствие. Видимо, за ночь ее мышцы отчаялись и начали привыкать к чужеродному предмету, к этому блестящему напоминанию о его абсолютной власти над всеми ее отверстиями. И тут Сильвию пронзила мысль, холодная и острая, как лезвие бритвы: слова Вонки о растянутой до предела задней дырочке, в которую он извергнет свое семя и которую потом заткнет на несколько дней… Была ли это всего лишь изощренная психологическая попытка сломать ее дух, даже не трогая тела? Или же он действительно способен на такое зверство? Сильвия отчаянно цеплялась за первую версию, но какая-то часть ее подсказывала другое: от Вилли Вонки можно было ожидать чего угодно. Любого извращения. Любой жестокости. Даже той, что в десять раз ужаснее и изощреннее этой. Но сейчас ее мучила другая, более прозаичная потребность — в туалет хотелось нестерпимо. Встать тихонько и попытаться найти ванную в этом лабиринте комнат? Рискованно. Он проснется от малейшего шороха. А вдруг он взбесится, обвинит ее в неповиновении и придумает какой-нибудь новый, замороченный способ наказания? Вчера он говорил, что не станет заставлять ее терпеть, но потом тон изменился, слова обросли новыми, зловещими оттенками, и она уже ничего не могла понять. Неужели теперь даже на такую базовую нужду придется униженно выпрашивать разрешение? Это был абсолютный кошмар. И, как это ни парадоксально и ужасно, он был прав в одном: всегда могло быть хуже. Но от этой безнадежной мысли становилось только страшнее. Сильвия терпела. Минуты тянулись в мучительном, тягучем ожидании, тело затекло и ныло от неудобной позы, а желание только усиливалось, становясь навязчивым, почти болезненным, заполняя собой все мысли. Она снова попыталась совсем чуть-чуть изменить положение, чтобы улечься хоть немного иначе, и в тот же миг ее бедро обожгло случайным прикосновением к его утренней эрекции — тому самому «вечному леденцу». Он был твердым и горячим. Сильвия резко отдернула ногу. Вилли вздрогнул, и его веки распахнулись, обнажив мутные глаза фиалкового цвета. Мир вокруг плыл сквозь пелену забытых со вечера контактных линз. Лень, усталость и желание продлить момент близости взяли свое: наутро линзы, затянутые налетом, неприятно царапали роговицу, заставляя его моргать в попытке вернуть четкость зрения. Вот она, расплата за минутную слабость, за то, что не добрался вчера до контейнера с раствором. Сколько раз он давал себе слово так не делать… и вот, опять. — Доброе утро, солнышко! — промурлыкал он, растягивая губы в улыбке, когда наконец смог ее разглядеть. Даже с размазанной по лицу косметикой и растрепанными волосами она дышала какой-то первобытной сексуальностью, от одного взгляда на которую в нем просыпалось жгучее желание. — Уже соскучилась по своему законному муженьку? — Нет… — пролепетала Сильвия, съеживаясь под его пронзительным, оценивающим взглядом, чувствуя, как сердце замирает в груди, а в животе все сжимается в холодный комок страха. — Нет? — Вилли картинно, театрально нахмурил брови, изображая наигранную, преувеличенную обиду. Его пальцы легли на ее талию, слегка сжав. — А зачем тогда разбудила? — Я случайно… — испуганно пробормотала она. — Мне неудобно было лежать. Все затекло. — Знаешь, дорогая, есть у меня одна любимая поговорка, — ухмыльнулся Вонка, и в его глазах сверкнул знакомый, недобрый огонек, — «За случайно — ебут отчаянно». Слыхала такое? Народная мудрость. Сильвию пронзил леденящий ужас. Не даром говорят: «Не буди лихо, пока оно тихо», а она разбудила. Лучше бы и дальше лежала и терпела. — Я, знаешь ли, мог бы еще поспать, — проворчал Вилли, напускным недовольством скрывая утреннюю бодрость. Он привык к скудному сну и сейчас чувствовал себя на удивление отдохнувшим, даже переспал немного. Но ему нравилось это — дразнить ее, пугать этой угрюмой маской, наблюдать, как на ее лице сменяются оттенки страха, смущения, покорности. — А ты меня так бесцеремонно прервала. — Ну так… поспи еще, если хочешь, — отозвалась Сильвия, стараясь изо всех сил, чтобы голос не дрожал, не выдавал тот ледяной страх, что сидел глубоко внутри. — Я не буду мешать. — Уже не хочу, — мурлыкнул Вилли, переворачивая ее на спину одним сильным, уверенным движением. Держать ее в объятиях, чувствовать тепло ее кожи, было, конечно, приятно, но куда сильнее сейчас манило другое. Ощущение своей власти, входящей в ее теплое, податливое, принадлежащее ему тело. Желание повторить вчерашнее, утвердить свое право с самого утра терзало его с новой силой. — Теперь я хочу только тебя. Все остальное может подождать. Он навис над ней, устраиваясь между ее раздвинутых ног, даже не утруждаясь сбросить с себя одеяло. Сильвии, понявшей без слов, что сопротивление бесполезно и только ухудшит все, оставалось лишь послушно развести колени еще шире, свыкаясь с этой позой, которая, как она уже начинала с ужасом понимать, будет предвещать неизбежное снова и снова, день за днем. Ей все чаще придется лежать именно так, терпеливо и безропотно снося его вторжения. Мочевой пузырь в этот момент мучительно заныл, напоминая о своей неотложной потребности с новой силой, но она не смела даже заикнуться, боясь спровоцировать гнев. Сейчас это казалось большей опасностью. Вилли наклонился ниже, и его губы, теплые и чуть шершавые, коснулись ее губ в нежном поцелуе. Сильвия замерла от удивления, едва веря этой неожиданной, обманчивой ласке. Неужели он передумал? Не станет грубо насиловать ее с утра, как обещал вчера в своих угрозах? Решив не испытывать судьбу и попытаться хоть как-то смягчить его нрав, она неуверенно ответила на поцелуй. Вилли на миг утонул в сладости ее неожиданного, робкого ответа, в этой наивной надежде, которая читалась в ее глазах. Но тут же очнувшись от мимолетной слабости, вспомнив, кто он и какую роль играет, решил внести свою привычно грубую, отрезвляющую ноту. Дерзкий, болезненный укус обжег ее нижнюю губу, заставив вздрогнуть. Сильвия вскрикнула от неожиданной боли, но ее протест был тут же заглушен властным, глубоким поцелуем. Она не ответила взаимностью, лишь недовольно замычала, пытаясь отстраниться, но его это только подстегнуло. Отстранившись на секунду, чтобы дать ей судорожно вдохнуть, Вилли опустил руку и бесцеремонно, без прелюдий и смазки, вонзил пальцы в ее сухую, нежную щель, начиная грубый, болезненный акт подготовки. Одеяло, соскользнув с его плеч, упало за спину, обнажая Сильвию утреннему прохладному воздуху комнаты. Ее кожу мгновенно покрыли мурашки, соски от холода и странного возбуждения вновь затвердели, но, что удивительно, Вонка не обратил на это ни малейшего внимания, сосредоточившись полностью на своем жестоком деле. — Мне больно… — простонала Сильвия, чувствуя, как грубое, безжалостное вторжение рвет ее нежную, воспаленную плоть изнутри, хотя это были всего лишь его пальцы. — Потерпишь, — равнодушно заявил он, и в низком голосе вновь зазвенела знакомая, холодная сталь. — Вчера ты принимала в себя мой член, и ничего, выдержала, даже стонала от удовольствия под конец. А тут скулишь от каких-то трех пальцев. Скажи спасибо, что я ебу тебя сначала ими, — он злобно усмехнулся, — потому что своих шлюх я ебу сразу хуем, без всяких этих скучных прелюдий и церемоний. Просто раздвигаю ноги и вхожу. Представляешь, как они кричат и стонут тогда, когда я врываюсь в них без подготовки, не давая опомниться? Впрочем, — он прищурился, — скоро сама все увидишь, познакомишься с моим скромным хозяйством… Думаю, тебе будет поучительно. Вилли злобно оскалился, как хищник, почуявший кровь и слабость жертвы, и добавил четвертый палец, растягивая ее до невыносимых, казалось бы, пределов, вызывая новую волну острой, режущей боли. О, да, она представляла. Неужели он забыл? Забыл, как сам терзал ее, как она извивалась от боли, моля о пощаде, которую он и не думал давать? Весь вчерашний день он только и делал, что напоминал ей об этом, а сегодня у него внезапно случилась избирательная амнезия? Сильвию пронзило любопытство — осмелится ли он добавить пятый? А может, он вознамерится затолкнуть в нее всю ладонь, чтобы уж наверняка сломить ее волю, разорвать изнутри, поставить на место раз и навсегда? Почему бы и нет, в конце концов? Она все равно абсолютно бессильна перед ним, всего лишь глиняная кукла в его умелых, жестоких руках, которую он лепит по своему усмотрению. — Я, кажется, уже говорил тебе, как обожаю этот процесс — унижать и мучить, — прошипел он, словно змея, готовящаяся к смертельному укусу. Его лицо было так близко, что она чувствовала его теплое дыхание. — Но скажу тебе одну важную вещь, дорогая моя куколка, не питай ложных надежд. Не надейся, что я когда-нибудь стану хорошим. Я никогда не стану таким, чтобы соответствовать твоим наивным фантазиям. Не пытайся меня изменить, — он усмехнулся, — это гиблое, бесполезное дело, пустая трата времени. Некоторые люди… они уже пытались. У них ничего не получилось. — В его глазах мелькнуло что-то недоброе. — Но зато я знаю точно, что смогу изменить тебя. Вытащить на свет твою истинную сущность. И тогда ты станешь такой же плохой, как и я. Такой же порочной, темной, изощренной. Мы будем идеальной парой, зеркальным отражением друг друга, в этом я абсолютно уверен. Именно такую жену я и представлял в своих самых сокровенных, самых мрачных и честных фантазиях. — Какую — такую? — не поняла Сильвия, с трудом соображая сквозь пелену нарастающей боли, унижения и этого гипнотизирующего голоса. Ей все еще было невыносимо больно, но его извращенные, замысловатые умозаключения, его философия ускользали от ее потрясенного, забитого страхом понимания. Она удивилась, отвлекаясь на секунду от боли, тому, что кто-то вообще пытался его изменить. Интересно, кто это был? И какие методы использовал этот таинственный, отчаянный или наивный кто-то? Но что еще страшнее — какова была судьба тех, кто пытался перекроить Вилли Вонку по своему образу и подобию? Выжили ли они? Сохранили ли рассудок? Наверное, ей было куда лучше оставить эти вопросы без ответов, погребенными под толстым слоем благоразумного неведения. Некоторые двери в его прошлом открывать было себе дороже. — Ту, что отчаянно прячет свою темную сущность, боясь признаться в ней даже самой себе, — произнес Вонка медленно, смакуя каждое слово, не прекращая при этом своих мучительных ласк. — Ту, что так яростно стремится казаться всем вокруг — и себе в первую очередь — воплощением добродетели, невинности и света, но в глубине души таит бездну самого настоящего порока. Я это чувствую. Вижу. Слышу в твоих тихих, подавленных стонах. — Да что за бред! — возмущенно воскликнула она. — Нет у меня такой сущности! С чего ты вообще взял, что она есть?! Ты смотришь на мир и на людей через какую-то свою, кривую призму! Ее мочевой пузырь в этот момент взмолился о пощаде с новой, невероятной силой, и ей показалось, что он сейчас просто лопнет, либо случится что-то другое, невообразимо стыдное и унизительное, прямо здесь, на этой шелковой простыне, перед его насмешливым взглядом. — Я изучил твое досье вдоль и поперек, — хохотнул шоколадный магнат, и его смех прозвучал сухо и неприятно. — И знаешь, что я там обнаружил под слоем благонравия и отличных характеристик? Ха-хах! Ты не так проста и невинна, как стараешься казаться на первый взгляд, моя сияющая звездочка! В тебе есть глубина. Темная, интересная глубина. Но кто я такой, чтобы осуждать? — Он иронично поднял бровь. — Уж кому-кому, да не мне, грешному, осуждать других людей за их маленькие, грязные секретики. Сильвия похолодела изнутри. Ужас, липкий и холодный, пополз по спине, сковав мышцы. Неужели он узнал…? Нет, не может быть. Это невозможно. Этого не знал никто, кроме тех, кто был там. И они молчали. Должны были молчать. — О чем ты?.. — прошептала она дрожащим, почти беззвучным голосом. — Неужели не догадываешься? — засмеялся он снова, но в этом смехе не было ни капли настоящей, беззаботной веселости, только холодное злорадство. — Ну-ну, попробуй вспомнить. Что из твоего прошлого могло бы так заинтересовать меня? Она молчала, уставившись на него широко раскрытыми, полными чистого, немого страха глазами, в которых уже не было ни злости, ни вызова — только паника. — А как же Люси? — протянул Вилли. — Милая, жизнерадостная Люси. Неужели ты про нее уже совсем забыла? Стерла из памяти, как ненужный файл? — Откуда ты… — Сильвия задохнулась от изумления. — Знаю? — Вонка криво усмехнулся. — Я же сказал — прочитал в твоем досье. Там много чего интересного, поверь. Неужели у тебя такая короткая память? Или ты наивно надеялась, что это навсегда останется закопанным в самом дальнем шкафу твоего сознания? — Но… как эта информация вообще могла туда попасть?! — Сильвия была на грани истерики. — Этого не знал никто! Никто! Она боялась этого кошмара все эти годы, боялась, что он когда-нибудь всплывет наружу, разрушит ее жизнь, ее репутацию, ее отношения с родителями. Почти семь лет! Семь долгих, мучительных лет она жила в наивной уверенности, что это навсегда погребено в прошлом, что это ее личная тайна, которую она унесет с собой в могилу, никому не рассказав. И вот теперь этот человек, этот монстр, вскрыл это одним движением. — А вот это тебе знать не обязательно, — отрезал Вилли резко, и его взгляд стал жестким. — Скажу только, что мои связи очень обширны и простираются гораздо дальше, чем ты себе представляешь. Я могу узнать все, что захочу, если мне это понадобится или просто станет интересно, — заявил он с уверенностью. — Ха! Как же забавно и… пикантно теперь слушать твои слащавые заверения о собственной доброте, чистоте и невинности, зная наверняка, что ты — убийца. Или, как минимум, соучастница. Это добавляет перчинки в наш брак, не находишь? — Это неправда! — взорвалась она, и в голосе прозвучали нотки ярости, отчаяния и несправедливости. — Я не убивала ее! Я и пальцем ее не тронула! Это был… несчастный случай! — Несчастный случай? — Вилли расхохотался, и его смех был грубым, издевательским, неприятно громким в тишине спальни. Он даже отстранился от нее, настолько его забавляла, как он считал, эта нелепая ложь. — Ты хочешь сказать, что просто так, ни с того ни с сего, случайно столкнула девочку в колодец и называешь это несчастным случаем? Ты, черт возьми, превзошла все мои самые смелые ожидания! В хорошем, самом лучшем смысле этого слова, разумеется. Я просто в восторге от тебя! Какая глубина характера, какая смелость! — Все было не так!!! — взвизгнула Сильвия. Как он смеет обвинять ее в этой чудовищной вещи, не имея на руках ни единой настоящей улики, кроме каких-то записок в досье? — Ну хорошо, докажи! Докажи, что я виновата! Ты ничего не докажешь! Я не толкала ее, слышишь? Она сама упала. Это чистая правда, я клянусь всем, что у меня есть! — Хорошо, хорошо, успокойся, — с мерзкой, снисходительной ухмылкой протянул он. — Допустим, не толкала. Но ты же позвала ее туда, не так ли? Ты знала, что там этот колодец, и что в сгущающихся лесных сумерках его практически не разглядеть. — Вилли продолжал давить, методично и безжалостно, как следователь на допросе, наслаждаясь каждым ее вздрагиванием, каждым новым признаком внутреннего страдания и паники. — Ты заманила ее туда, как хитрая лисица, а сама стояла в сторонке, как терпеливая хищница, и ждала, пока она оступится и полетит в бездну. Или, может, даже тихонько подтолкнула этот шаг словом? Вроде «иди, посмотри ближе»? — Это ложь!!! — Сильвия закричала уже в полный голос, ее голос сорвался на высокой, истеричной ноте. — Это неправда! Все было совсем, совсем не так! Ты ничего не понимаешь! Ты судишь, не зная обстоятельств! — Ну хорошо, — в голосе ее мужа сквозило любопытство. Ему было искренне интересно, какую версию она сейчас сочинит, чтобы выгородить себя и своих друзей. Вилли вовсе не собирался доносить на нее в полицию или использовать это для шантажа в обычном смысле. Ему было глубоко плевать на эту Люси, на ее смерть и на горе ее родителей. Его просто забавляла эта психологическая игра. — Если не так, то как же было на самом деле? Просвети меня. Я весь во внимании. — Мы… мы поехали на пикник в лес, на большую, солнечную полянку, — выдохнула Сильвия, пытаясь успокоиться и собраться с мыслями. Годами она гнала эти воспоминания прочь, старалась не винить себя за произошедшее, но этот… этот гандон штопаный, ой, то есть ее любимый, законный муж, каким-то непостижимым образом узнал об этом и докопался до нее! — Нас было много: и взрослые, и их дети, самых разных возрастов. Все друг другу близкие, друзья семей, чужих не было. Но вдруг мы, подростки, почувствовали себя совсем взрослыми, независимыми, и нам захотелось уйти подальше в лес, навстречу сгущающимся сумеркам, почувствовать себя свободными, таинственными исследователями. Мы сбежали от наших родителей, пока те, изрядно выпив, отвлеклись на какие-то свои, скучные взрослые разговоры о политике и деньгах. — Она говорила монотонно, как заученный, много раз прокрученный в голове текст, но в глазах стояла живая, незаживающая боль, а голос срывался. — Вечерело быстро и вокруг становилось все темнее, таинственнее, страшнее и прекраснее одновременно. С нами была эта девочка, Люси… Девчонка-катастрофа, сущее наказание, с пеленок всем кость в горле. Вечно задиралась, язвила, обзывалась, придумывала обидные прозвища, обижала всех вокруг, а как получала сдачи — тут же закатывала истерики на ровном месте, будто это ее обидели первой и самым жестоким, несправедливым образом! Тут же бежала жаловаться родителям, те — к нашим, и начиналось: наказания, слезы, крики, а ей — в утешение новую игрушку, конфетку, или еще какой-то подарок «чтобы не плакала», и только тогда она успокаивалась, с торжествующим видом. Но ненадолго. До следующего раза. Она проворачивала такие фокусы постоянно! И все ей сходило с рук! Родители души в ней не чаяли, видеть ничего не хотели, считали нежным, ранимым ангелочком. Гениальная, беспринципная актриса, перед взрослыми — ангел во плоти, а за спиной, с нами — змея подколодная, ядовитая и хитрая. Все дети ее тихо ненавидели, боялись и избегали, но она сама лезла. И вот, в этот раз, эта несносная, настырная дура Люси, как назло, засекла нашу тайную вылазку. Привязалась, словно репей, заныла, что если не возьмем ее с собой, то она, зараза такая, все выложит родителям, да еще и наврет, что мы ее обижали, дразнили, чуть ли не били. Нам тогда влетело бы, а ее, небось, еще и по головке погладили, пожалели. Пришлось тащить ее с собой. Сильвия сделала паузу, переводя дух. Глаза ее блестели не от слез, от того, что она наконец-то говорила это вслух, пусть и такому слушателю. — Сперва все шло более-менее нормально. Мы шли по узкой, едва заметной тропке, тянувшейся вглубь леса, в противоположную от полянки сторону. Не успели даже и пары десятков метров пройти. Кругом ни души, только деревья да птицы, так что страха не было. Мы болтали, смеялись, гадали, куда же приведет нас эта тропинка, ведь никогда раньше здесь не бывали. Но вдруг эта ненормальная Люси взвизгнула: «Глядите, что там такое! Какая-то постройка! Давайте подойдем поближе!», и тычет пальцем вглубь леса, в сторону от тропы. Нам совсем не хотелось туда идти, мы боялись заблудиться в наступающей темноте, хотя и недалеко отошли, но она опять принялась ныть и грозить родителями. Пришлось свернуть с тропинки и продираться сквозь траву и кусты. Оказалось, это какой-то древний, полуразрушенный колодец из камня, больше похожий на маленький, заброшенный домик. Кто его построил и когда — не знаю. Выглядел он жутковато и притягательно одновременно. Мы замерли в нерешительности в паре метров от него, а эта бестолковая и любопытная идиотка Люси как заорет: «Ух ты! Какая красота! Интересно, там внутри еще вода или все давно пересохло?». Мы даже не успели ничего сказать, как она подбежала к самому краю, наклонилась и заглянула вниз. Камень под ее ногами не выдержал веса, и она сорвалась вниз, громко крича. Потом был глухой удар, а затем — приглушенный стон. В следующее мгновение один из парней, самый замкнутый, над которым Люси особенно любила издеваться, подхватил с земли крупный обломок колодезной кладки. Не целясь, он швырнул его вниз. «Это тебе за все хорошее!» — закричал он, и голос его был полным такой ненависти, что нам стало страшно уже за него. Люси издала короткий хрип и затихла навсегда. Позже нам сказали, что ее череп был раздроблен. Камень угодил ей точно в голову. Вот так вот она и узнала, была ли там внутри вода или нет. Оказалось, что не было. Мы были в таком ужасе, что не могли даже кричать сами. Я даже не помню, как мы потом добрались обратно до поляны. Мы были так сильно напуганы, что не знали, что нам делать. И тогда самая старшая из нас, взяв себя в руки, прошептала нам, что мы должны молчать. Молчать во что бы то ни стало, до конца жизни, иначе нас всех ждет страшная расплата, нас разорвут на части родители, общество, полиция, нас назовут монстрами. Она пошла к взрослым и солгала им, что Люси, обидевшись на что-то, убежала по тропинке в одиночку, не слушая ничьих уговоров и окликов. Она и раньше так делала, капризничала, устраивала спектакли, но сейчас, в лесу, ее исчезновение вызвало тревогу. Взрослые всполошились, стали звать Люси, прочесывая чащу с фонариками. К тому времени лес окончательно погрузился в непроглядную тьму, в которой терялись даже лучи фонарей. Нам пришлось разыграть целый спектакль, притворяться, что ужас и паника наши вызваны не созерцанием ее кончины, а лишь безрассудным побегом Люси и нашим бессилием и чувством вины, что не удержали. В непроглядной тьме поиски оказались тщетны, и ее родителям ничего не оставалось, как заявить в полицию о пропаже. Мы разъехались по домам, не глядя друг на друга, а наутро ее изувеченное тело извлекли из колодца. И не только ее. Нам открылась жуткая правда: колодец был братской могилой, хранящей останки разных эпох. Оказалось, она далеко не первая, кто нашел там свой вечный покой. Люси обрела свое последнее пристанище в компании древних, безымянных скелетов и холодных, безмолвных камней. Как тебе такое? Мило, не правда ли? — Сильвия разразилась истерическим смехом, в котором слышались слезы и отвращение. — Потом были похороны, с нашим присутствием. Мы стояли в черном, глядя в землю. После поминок, в тиши чужой садовой беседки, тот самый парень заявил всем нам, что не испытывает ни малейшего сожаления или угрызений совести. Напротив, он считал, что так будет лучше для всех. Что мир стал чище, спокойнее, честнее. Мы согласились с ним, ведь в его словах звучала неудобная правда, которую мы все чувствовали, но боялись признать. Конец. Вот и вся история. Вилли был слегка озадачен, даже разочарован. Он не понимал причины столь бурной реакции на его безобидные слова, если она действительно не причастна к смерти девочки напрямую. Разве что косвенно, как свидетель и соучастник молчания… Но это же мелочь. — И это все? Конец истории? — уточнил он, пристально глядя на нее. — А что ты еще хотел услышать? — с вызовом спросила Сильвия. — Я же сказала, что и пальцем ее не тронула. Это был несчастный случай, и все тут. Ее погубило ее же собственное любопытство, наглость и глупость. И ветхий камень. — Ну ничего себе — несчастный случай! — Вилли громко расхохотался. — Ей камнем башку раскроили, а ты говоришь — несчастный случай! Ну нормально так, да! Очень «несчастно» и «случайно»! Прямо классика жанра! — Она бы все равно копыта отбросила! — выкрикнула Сильвия, и в голосе ее снова прорезались истеричные нотки. — Ее хоронили в закрытом гробу и никому не показывали! Моя мама потом сказала мне, что у нее все кости были переломаны об те камни внизу. Колодец был очень, очень глубокий, ты понимаешь? Падение было смертельным. Даже если бы ее сразу же достали и моментально отправили в лучшую больницу мира, она уже была не жилец! Она бы мучилась, страдала и все равно умерла в агонии! Этот парень просто… ускорил неизбежное. Закончил ее мучения. Возможно, это даже было милосердием, — закончила она тихо, как будто в тысячный раз повторяя это оправдание. — Ну-ну, утешай себя этим, если тебе так легче, — Вонка давился смехом, хотя в глубине души он понимал, что она права, с медицинской точки зрения. То заключение о смерти этой Люси, которое он видел в досье, действительно указывало на множественные, несовместимые с жизнью переломы и черепно-мозговую травму. На ней и впрямь живого места не было. — Да заткнись ты наконец! — Сильвия снова закипела, и ярость на этот раз, неожиданно, пересилила страх, вырвалась наружу. — Ты не выносим! Ты слушаешь только то, что хочешь услышать, видишь только то, что хочешь увидеть! Ярость клокотала внутри, смешиваясь с отчаянным, физиологическим желанием ударить его по этой самодовольной, насмешливой морде и наконец-то сходить в туалет. И это второе желание крепло с каждой секундой, становясь нестерпимым, затмевая все остальное, даже страх. — Так чего ты так распереживалась-то, а? — все же спросил он, с неподдельным любопытством изучая ее встревоженное, красное от слез и гнева лицо. — Если ты ее не убивала, а просто была невольной свидетельницей и потом, как все, испугалась и соврала? Что тебя так выбило из колеи? Прошло же сколько лет. — Я… я думала, что кто-то из нашей компании, из тех, кто был там, растрезвонил о той лжи, которой мы обмазали взрослых, как грязью! — выдохнула Сильвия, и в голосе ее снова звенела запоздалая, но оттого не менее острая паника разоблачения. — Вдруг ее несчастные родители выкопают эту правду из чьих-то пьяных или болтливых уст и обернут ее против нас? Обвинят в том, что мы ушли в лес без спроса и ее, несовершеннолетнюю, за собой утащили… Хотя, клянусь, она сама навязалась! Но им же не докажешь! Они ее боготворили! А если они узнают всю правду? Что ее добили камнем специально вместо того, чтобы бежать за помощью? Что тогда будет с нами? С тем парнем? С его жизнью? Я и так эту историю ношу в себе, не хватало еще, чтобы все тыкали в меня пальцем и шептались за спиной, смотрели как на соучастницу убийства! Чтобы мои родители разочаровались во мне… — голос ее сорвался, перешел в шепот. — Серьезно? — расхохотался он, и смех его прозвучал резко, неприятно и очень громко, диссонируя с ее тихим отчаянием. — Из-за этого? Из-за страха сплетен? Я-то надеялся на большее. Надеялся, что ты на самом деле руку приложила к ее смерти, что в тебе есть настоящая жестокость, которую просто нужно разбудить. А тут… облом. Просто человеческая трусость, стадный инстинкт и конформизм. Скучно. — Он состроил преувеличенно скорбную, разочарованную гримасу. — Ну, прости, что разочаровала и разбила твои больные фантазии! — воскликнула она с едкой иронией, скрестив руки на груди в защитном жесте. — Что такого наплели в моем досье, что тебе вообще в голову пришла эта бредовая идея, будто я способна на убийство?! — Там было сказано довольно скупо, — ответил Вилли, пожимая плечами. — Что вы постоянно грызлись, как дикие, голодные кошки на помойке, и что она нашла свой конец в старом колодце именно тогда, когда вы все были в лесу без взрослых. Факты, как говорится, налицо. Вот я и представил себе самую логичную версию: как ты, в пылу ссоры, подтолкнула ее в спину… Но теперь я вижу, что ошибался. История оказалась куда банальнее, глупее и… человечнее. Жаль. — Да, мы ругались и ссорились, — Сильвия покачала головой, чувствуя, как абсурдность и несправедливость всей этой ситуации снова сдавливает горло. — Она частенько ябедничала, поставляла всех, и меня в том числе, но мои родители всегда вставали на мою защиту. Они-то знали меня, знали мой характер, что я и мухи не обижу, не то что человека… Неужели ты и правда думаешь, что из-за детских обид я способна на убийство? У тебя точно не все дома, Вилли! — Но, как ни крути, я оказался прав, — заявил Вилли внезапно серьезным тоном, и его глаза стали пронзительными, как шипы. Сильвия опешила от его слов, не понимая, к чему он клонит. — В тебе живет жестокость. Настоящая, тихая, рациональная жестокость. Ты сама только что в этом невольно, но очень красноречиво призналась. — Неправда… — слабо попыталась возразить она, но он не дал ей закончить. — Правда! — отрезал он жестко, впиваясь в нее взглядом. — Вспомни свои собственные слова, свою логику, свои поступки! Ты бросила раненую, еще живую девочку на погибель, не остановила того парня, когда он добивал ее, а потом молчала все эти долгие годы. Другая девчонка солгала взрослым, прикрыла всех, а ты поддержала эту ложь, стала частью сговора. Ты стала соучастницей преступления, понимаешь? Неумышленного, по глупости и страху, но соучастницей. Тот парень — убийца, а вы все до сих пор его покрываете, словно это какая-то священная, братская клятва или игра в молчанку! Да, тебя мучает совесть, но это не искупит твою моральную вину, дорогая моя. Ты же сама призналась, что без нее всем стало лучше, что мир стал чище, спокойнее — это твои собственные слова! Вот она, твоя внутренняя жестокость, во всей своей неприглядной красе. И ты еще пытаешься убедить меня, что ее нет? Да она даже не прячется, она лежит прямо на поверхности! Я просто не понимаю, зачем ты так отчаянно пытаешься ее скрыть. Сильвия умолкла. Она нырнула в омут хаотичных мыслей. Никогда прежде, за все эти семь долгих лет, она не смотрела на ту историю под таким углом, не оценивала свои действия и, что важнее, свое бездействие с позиции этой логики. Если честно, она вообще старалась не думать об этом, делая вид, что все в порядке, что они были просто напуганными детьми, запутавшимися в непосильной для них ситуации. Она пыталась оправдать того парня в своих мыслях, убеждая себя снова и снова, что он избавил Люси от неизбежных страданий, совершил акт милосердия. Но вдруг… вдруг ее действительно можно было спасти? Хотя бы попытаться? Позвать на помощь взрослых? Но с другой стороны… зачем? Люси отравляла им всем жизнь, была источником постоянного напряжения, слез, ссор и наказаний. Почему они должны были делать для нее что-то хорошее, рисковать собой, своей репутацией, своим будущим? Она никогда не оценила бы их доброту, скорее всего, еще и обвинила бы их во всем. Лучшее, что они могли для нее сделать в тот момент, уже сделал тот парень. Да и кому вообще есть дело до ее смерти сейчас, спустя столько лет? На тех похоронах искренне плакали только ее родители. Все остальные делали вид. В конце концов, жизнь всех остальных продолжилась, и она даже стала спокойнее, избавившись от вездесущего присутствия этой сучки Люси. Да, как это ни аморально звучит… Кажется, Вилли прав. В ней есть это. Темное, холодное, рациональное зерно. Умение оправдать жестокость, если она направлена на «плохого» человека. Умение молчать и быть удобной. — Кажется… ты прав… — прошептала она наконец, и в этом шепоте была не просто капитуляция, а признание чего-то очень важного и страшного о себе самой. Голос ее звучал пусто, без эмоций. — Разумеется, я прав. Я всегда прав в таких вещах, — самодовольно констатировал Вилли, и в его глазах, фиолетовых и бездонных, вспыхнуло теплое одобрение, как у учителя, чей тупой ученик наконец-то усвоил сложный урок. — А теперь хватит душевных терзаний и самокопания. Теория — это хорошо, но практика, дорогая, всегда полезнее и нагляднее. Пойдем примем ванну, в которой я собираюсь тебя хорошенько трахнуть, — приказал он деловым тоном, как будто они только что обсудили планы на день или меню завтрака, а не темные тайны ее юности. Он взял ее за руку, его пальцы сомкнулись вокруг ее запястья тепло и властно, и потянул, заставляя встать с кровати. Ее ноги дрожали, подкашивались, тело ныло. — Мне… мне очень, очень нужно в туалет, — робко, уже почти плача от этого сочетания унижения и физиологической потребности, произнесла Сильвия, наконец решившись, понимая, что дальше терпеть просто нет сил. — Иди. Потом пойду я, — Вилли кивнул и, не отпуская ее руки, проводил до двери в ванную, которая уже успела стать ей знакомой. Они вошли в ту самую дверь, в которую она ломилась в день экскурсии, когда еще пыталась сохранить какую-то видимость контроля. Легендарные панорамные окна, открывающие головокружительный вид на город, по-прежнему смущали и пугали ее, но если они не смущают его уже много лет, если это его норма, часть его мира, то ей придется постараться смириться. Как и со всем остальным в этой новой, чужой жизни, впрочем. Выбора, как всегда, не было. Его не было с момента, как он вошел в ее дом. — А как же… пробка? — спросила Сильвия, чувствуя странные, но уже не острые, а скорее непривычные, давящие ощущения от ее присутствия в заднем проходе. — Вытащишь, помоешь как следует, а потом принесешь ее мне, — деловито ответил он, уже отправляясь набирать в ванну воду и доставая разные баночки, мягкие губки и прочие принадлежности для мытья, расставляя их на бортике. Сильвия кивнула и, чувствуя дикое облегчение от разрешения, юркнула за перегородку, в небольшую, но роскошную комнатку с туалетом. «Наконец-то!» — выдохнула она мысленно, почти плача от облегчения, устраиваясь на холодном фаянсе унитаза. Ощущение было почти блаженным после долгого, мучительного, полного страха ожидания. Аккуратно, без малейшего усилия, она извлекла анальную пробку. Резкой боли не было, только чувство внезапной, странной, почти неприличной пустоты и облегчения. Обтерев ее туалетной бумагой, Сильвия с блаженным вздохом приготовилась к другим, более важным делам, ради которых она сюда так отчаянно стремилась. Когда дела были благополучно сделаны, она проскользнула обратно в основное пространство ванной. У раковины она тщательно вымыла руки с душистым мылом, а затем, как он и велел, вымыла и саму пробку, после чего принялась смывать с лица остатки вчерашней косметики и чистить зубы. Все это время, выполняя эти простые, гигиенические ритуалы, она чувствовала, как нарастает липкое, тяжелое, давящее предчувствие. Все было слишком спокойно. Слишком нормально, почти по-домашнему. Это не предвещало ничего хорошего. Вилли тем временем отправился по тем же делам после нее, оставив воду набираться, и комната наполнилась запахом дорогой морской соли, которую он насыпал в воду. Вскоре он вышел и выключил воду. Затем залез в ванну, откинулся на спинку, закрыл глаза на секунду, а потом протянул к ней руку, не глядя. — Иди ко мне. — Его голос был тих и спокоен, но в нем, как всегда, звучала та самая, неоспоримая сталь, которая не терпела возражений. — Пробку оставь на столике. Она тебе сегодня больше не понадобится. — Он хмыкнул, не открывая глаз, и кивнул в сторону другой пробки, которая лежала рядом на краю ванной, на полотенце. Она была ощутимо больше первой, и лежала там как зловещее, блестящее обещание неизбежного. — Сегодня будешь тренироваться с новой. Сильвия повиновалась, шагнув в обжигающе-горячую, ароматную воду, стараясь не думать о том, что ей, вероятно, придется носить эту чудовищную штуку целый день, чувствовать ее внутри, ходить, сидеть… Кошмар наяву, который становился рутиной. Интересно, а своих многочисленных рабынь он тоже заставляет носить эти приспособления? Или у них там уже все настолько растянуто, что просто зияет просторами? Он притянул ее к себе, усаживая на свои колени лицом к лицу. Сильвия заметила, что он тоже умылся, а еще побрился и снял цветные линзы. Его глаза, лишенные искусственного, яркого фиолетового блеска, казались теперь просто темными омутами, холодными, нечитаемыми и по-своему еще более пугающими в своей натуральности. Он смотрел на нее, прожигая этим новым, непривычным взглядом, а потом снова, словно одержимый одной навязчивой мыслью, впился в ее губы долгим, властным поцелуем, в котором не было ни нежности, ни страсти — только утверждение права. «Дались ему эти поцелуи!» — пронеслось у нее в голове с раздражением и усталостью, пока она безуспешно пыталась отстраниться. — «Хочет трахнуть — пусть трахает уже. К чему эти слюнявые прелюдии?!» В итоге ей пришлось ответить на его поцелуй, потому что он вновь, как и вчера, просунул руку между их тел, и болезненный щипок в самое сокровенное заставил ее вздрогнуть всем телом и издать приглушенный стон прямо в его рот. Ему, как всегда, нравилось это ощущение абсолютной власти, это умение превращать ее в послушную, реагирующую на боль и унижение марионетку одним движением пальцев. Когда Вилли, наконец, отпустил ее губы, он протянул руку в требовательном жесте и грубо бросил: — Губку и мыло. Живее. Затем, намылив большую губку, он приказал Сильвии встать и расставить ноги. Она подчинилась, невольно затаив дыхание, ожидая подвоха. Он встал следом за ней, и внезапно, вместо ожидаемой грубости или немедленного проникновения, начал нежно, почти заботливо, с каким-то странным вниманием омывать ее тело ароматной мыльной пеной. От тонкой шеи, скользя к ключицам, к груди, тщательно очерчивая контуры, лаская соски, которые тут же откликнулись, набухли и затвердели, к плоскому животу, едва касаясь лобка… Она замерла в смеси испуга, недоверия и какого-то щемящего, постыдного предвкушения, уверенная, что сейчас он коснется ее между ног, начнет мучить, но он, уловив ее напряжение, лишь ухмыльнулся уголком рта и отстранился, вместо этого принявшись тщательно мыть ее руки, пальчик за пальчиком, ладонь за ладонью, явно наслаждаясь ее растерянным, смущенным выражением лица. Затем он опустился на колени прямо в теплую воду, омывая ее ноги, заставляя вынимать их из воды и сгибать в коленях, чтобы добраться до каждой пяточки, до каждого пальца. Поднявшись, он перекинул ее влажные, тяжелые волосы со спины ей на грудь. Сильвия вздрогнула, когда его рука с губкой скользнула ей за спину, лаская ягодицы, поднимаясь к пояснице, к лопаткам, пока, наконец, не достигла плеч. Снова ухмыльнувшись, он просунул руку между ее ног, но едва коснулся скользкой мыльной пеной ее дрожащей киски и сказал с фальшивой, показной неловкостью: — Знаешь, мне как-то неловко, неудобно мыть тебя так. Не могу дотянуться как следует. Повернись ко мне спиной, опустись на колени и обопрись руками о бортик ванной. Разве ты не хочешь, чтобы и там все было безупречно чисто? Гигиена, моя дорогая, прежде всего. Особенно в твоем новом положении. Она послушно, чувствуя, как внутри все сжимается от унижения, приняла эту открытую позу, выставив округлые, влажные ягодицы. Сильвия помнила вчерашнее властное прикосновение к спине, заставляющее прогнуться, и в этот раз, предвосхищая его приказ, прогнулась в пояснице сама, невольно зардевшись до самых корней волос, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Вилли присел напротив, изучающе оглядывая приоткрывшуюся меж ягодиц ложбинку, чуть припухший, беззащитный бутон ануса. Уголок его губ дрогнул в самодовольной усмешке. Он протянул руку и медленно, нарочито ласково повел намыленной губкой по ее женским прелестям, которые теперь были полностью открыты его взгляду, его прикосновениям, его оценке. Снаружи, не пропуская ни одного миллиметра, он вымыл ее с особой тщательностью, а затем, раздвинув пальцами влажные, нежные верхние губы, осторожно, но настойчиво промыл и внутри. Сильвия вздрогнула всем телом, когда губка легонько коснулась клитора, посылая по всему телу короткий разряд, дикую смесь боли и запретного, глубокого наслаждения. — Вот теперь ты у меня чиста как ангел, — произнес Вилли, отбрасывая губку в сторону. Сильвия, смущенная и совершенно растерянная, попыталась подняться и вернуть себе хоть каплю достоинства, но его рука легла ей на спину, мягко, но неумолимо пригвоздив к месту. — Куда это ты собралась? Я не позволял тебе вставать, — сказал он тихо. — Сиди смирно. Ей оставалось лишь замереть в этой унизительной позе, с задранной попой и влажной, вымытой промежностью, чувствуя, как горячие капли воды стекают по спине и внутренней стороне бедер. Но хуже всего, самое отвратительное и позорное, было пульсирующее тепло, вновь зарождающееся в глубине живота от этих обманчиво нежных прикосновений. Ее тело уже начинало получать извращенное, неконтролируемое удовольствие от всего, что он делал. Вилли отложил губку и тщательно ополоснул свою жену сзади теплой водой, смывая остатки мыла. Взяв новую, внушительную анальную пробку, он задумал иную игру, отличную от вчерашней прямолинейной грубости. Однообразие — враг воображения, а он был выдумщиком, режиссером своих маленьких спектаклей. Раздвинув пальцами скользкую щель Сильвии, он прикоснулся прохладной поверхностью пробки к ее нежному клитору. Неожиданность контраста температур заставила ее вздрогнуть всем телом. Пробка заскользила вверх и вниз по ее половым губам, лаская и раздражая нежную плоть. Когда прохлада отступила, сменившись легким теплом, Вилли перевернул игрушку. Несколько минут он предавался этой дразнящей забаве, наблюдая, как она непроизвольно подрагивает, задерживает дыхание, пока в нем не вспыхнула новая идея. Легким тычком кончика пробки он коснулся самой вершины клитора, надавил, и Сильвия, не в силах сдержаться, выдохнула сдавленный, стонущий, почти молящий звук. Вилли удовлетворенно хихикнул, довольный произведенным эффектом, как ученый, добившийся нужной реакции у подопытного. Но играм, даже самым изощренным, скоро должен был прийти конец. Пора было переходить к делу. Его пальцы, настойчивые и властные, скользнули выше, раздвигая блестящие от естественной смазки и воды губы у самого входа во влагалище. Медленно, словно дразня, растягивая момент, наслаждаясь каждой секундой ее ожидания и страха, он начал вводить пробку, ощущая, как податливые, но упругие мышцы судорожно сжимаются, а затем вынужденно растягиваются под ее настойчивым напором. Слабый стон вырвался из губ Сильвии. Она не хотела, чтобы Вонка тревожил ее измученную прошлой ночью киску, засовывал туда эти дурацкие штуки, но разве его когда-либо волновали ее желания или нежелания? Ее тело было его территорией, его собственностью. Тем временем, ее «любящий», заботливый муженек уже бесцеремонно впихнул анальную пробку ей прямо во влагалище, окрестив ее, таким образом, вагинальной. Сильвия в глубине души робко надеялась, что это всего лишь прелюдия, что он таким образом просто смажет игрушку и, наконец, «вознаградит» свою женушку обещанным проникновением в попку, о которой он так много, с таким сладострастием говорил. Но он, как всегда, преподнес «сюрприз». Он просто оставил ее там, внутри, и это чувство инородного, давящего тела было непривычным, пугающим и откровенно болезненным. — Принеси-ка мне теперь ту пробку, которую ты носила всю ночь, — приказал Вонка, отпуская ее и откидываясь на спинку ванны. С трудом разогнувшись, чувствуя, как новая, большая пробка неприятно смещается внутри и давит на стенки, она выбралась из ванной и, пошатываясь от неловкости и слабости, побрела к туалетному столику, оставляя за собой мокрые следы на кафеле. Каждый шаг отдавался покалыванием: холодная пробка, застрявшая во влагалище, раздражала чувствительные, воспаленные стенки, пробуждая двусмысленную, постыдную смесь легкой боли и неконтролируемого томления, но быстро согревалась от температуры тела, становясь почти что… частью ее. Она взяла то, что он требовал, и вернулась обратно в объятия пахнущей солью воды. Вилли забрал мелкую пробку и отложил ее в сторону на край ванны, бросив Сильвии короткий, не терпящий возражений приказ: — А теперь возьми губку и вымой меня. Я хочу быть чистым. Удивление мелькнуло в ее глазах, и он, уловив его, пояснил с привычной, снисходительной ухмылкой: — Я тебя вымыл, теперь и меня вымыть надо. Не думаю, что тебе захочется, чтобы я трахнул тебя не совсем чистым членом, верно? Гигиена, дорогая. Мы же цивилизованные, современные люди. И супруги. Он поднялся во весь рост, одним движением вытаскивая ее из плена теплой воды, и теперь они стояли друг напротив друга. Сильвия, скованная неловкостью, смущением и страхом сделать что-то не так, замерла в нерешительности, сжимая в руке губку. Как он хочет? Чтобы она повторила его ласки в точности, зеркально? Или что-то другое? Она боялась ошибиться, вызвать раздражение. — Не стесняйся, — подсказал Вонка, словно читая ее мысли. — Начни с шеи. Легкое, неуверенное прикосновение мочалки к его коже заставило его кадык дрогнуть, а губы — расплыться в довольной, почти блаженной улыбке. Его глаза прикрылись. — Вот так… молодец. А теперь спускайся ниже, к груди. Она послушно водила губкой по его торсу, затем скользнула ниже, к животу и аккуратно подстриженному, ухоженному лобку. Эта интимная деталь, в силу разных обстоятельств ускользавшая от ее рассмотрения до вчерашней ночи, теперь стала неожиданным открытием. Перспектива дальнейшего, более тщательного исследования его тела ниже пояса не вызывала в ней ни трепетного энтузиазма, ни острого отвращения — только тяжелую, гнетущую покорность и желание поскорее закончить этот унизительный ритуал. Вилли уловил ее нерешительность и с легким налетом снисходительности проговорил: — Отлично. Хорошее начало. Теперь вымой мне спину и руки. Давай, не задерживайся, время идет. Он не стал поворачиваться к ней спиной, вынуждая Сильвию прижаться к нему вплотную чтобы дотянуться. Она неохотно протянула руку за его спину, начиная с поясницы, поднимаясь выше по мокрой, горячей коже, пока не перешла сильным рукам, тщательно омывая каждую. Ей претила сама мысль о том, чтобы коснуться его задницы, даже через слой пены и губку. Это казалось слишком интимным, слишком унизительным, последним шагом через какую-то невидимую, но важную границу. Но Вилли читал ее как открытую книгу и не собирался позволять ей отлынивать. Он перехватил ее руку своей и, направляя ее движение, прижал губку прямо к своей ягодице, заставляя намыливать. — Ты кое-что забыла, дорогуша, — протянул он с лукавой ухмылкой. — Здесь, сзади, тоже нужно помыть. Я же вымыл тебя. Сильвия вспыхнула таким густым румянцем, словно все маковое поле расцвело у нее на лице и шее, и принялась омывать его пятую точку, стараясь делать это быстро. — Вот умница, — похвалил Вонка, как собаку, выполнившую сложную команду, и погладил ее по голове. — А теперь приступай к моим ногам. Она коснулась губкой его бедра, и он, согнув ногу в колене, поднял ее, позволив ей омыть ее полностью, от паха до ступни, включая каждый палец. Затем, с таким же театральным, покорным жестом, он предоставил ей и вторую ногу. И вот настал черед самого интересного и, несомненно, самого важного в его понимании места: его внушительный член, обремененный упругой мошонкой. И кое-что еще ниже… Это был настоящий вызов, психологический рубеж, последняя черта. Сильвия никогда, даже в самых смелых или самых страшных фантазиях, не ожидала, что ей придется мыть чьи-то гениталии, кроме своих собственных, разумеется. Особенно мужские! Особенно конкретно этого мужчины! Хотя с Вонкой всегда так, стоило только привыкнуть к одному кошмару, как он подкидывал новый, еще более изощренный, еще более унизительный. Вилли расхохотался, заметив ее явное смятение, страх и глубочайшее отвращение на лице: — Не бойся, они не кусаются. — Он усмехнулся. — Но будь нежна и аккуратна, а иначе кусаться буду уже я. Мне не нравится, когда трут слишком грубо в таких деликатных местах. «Мда уж, быть нежной. Почему-то со мной он не особо нежничает. И я не кусаюсь. А терплю!» — с горькой иронией подумала Сильвия, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются горячие слезы унижения и бессилия. Он вновь взял ее дрожащую руку, в которой она судорожно сжимала губку, и прижал ее к своему члену. Краснея все сильнее, Сильвия провела губкой вверх и вниз по его горячей плоти, стараясь не смотреть прямо, а лишь украдкой. — Ну вот, получается просто превосходно! — с притворным восхищением воскликнул Вонка и повелительно, уже без улыбки, добавил: — А теперь вымой как следует и спускайся ниже. Сильвия, стараясь не выдать своего отвращения, обмыла каждый сантиметр его плоти, нежно, почти робко касаясь губкой чувствительной, темнеющей головки, от чего он слегка вздрогнул и выдохнул. Затем она опустилась к его мошонке, омывая каждое яичко с особой, вымученной, неестественной деликатностью, боясь причинить боль. — Великолепно! Просто восхитительно! — с неподдельным удовольствием протянул он, наблюдая за ней. — Теперь продолжай, опускайся еще ниже. Там тоже есть что помыть. В сердце Сильвии зародилось и выросло бессильное возмущение. Мысль о том, что ей придется омывать его между ног, позади яичек, в самой интимной, скрытой складке, казалась абсолютным, запредельным абсурдом, пиком унижения, выходом за все мыслимые и немыслимые границы приличия, даже в их извращенных отношениях. Это просто нонсенс. — Давай, давай, не стесняйся, мы же свои люди, — Вилли откровенно, цинично поддразнивал ее, играя на самой грани, за которой уже не оставалось ничего святого, никакого личного пространства. — Я ведь мыл тебе это самое интересное, сокровенное местечко, теперь твоя очередь. Он, конечно, мог бы справиться и сам, но его забавляло ее глубокое, искреннее смущение, ее борьба с собой, а удовольствие от ее прикосновений, даже таких вынужденных, неловких, было слишком велико, чтобы отказываться. К тому же ему льстило это внимание, эта имитация заботы, и в глубине души, в каком-то извращенном, темном уголке, он даже жаждал ее. Собрав остатки мужества и воли, она решительно, почти отчаянно опустила руку под его тяжелые, теплые яйца, туда, куда он указывал. Невольный, сдавленный вздох сорвался с ее пересохших губ, когда они коснулись ее запястья, но отдернуть руку она не посмела, зная, что это вызовет только больший гнев и новые унижения. Вилли, снизошедший до ее внутренних страданий, сжалился или просто удовлетворил свое любопытство и желание и позволил ей, после нескольких быстрых, неловких движений, убрать руку от его задницы и всего того, что находилось поблизости, закончить этот кошмар. Он вырвал губку из ее онемевших от напряжения пальцев и швырнул ее в воду, и властно, уже без тени игривости, велел ей снова принять униженную позу — на четвереньках, опершись о скользкий бортик ванной. Сильвия, уже почти не соображая от усталости, стресса и этого бесконечного унижения, подчинилась. С резким, болезненным рывком он извлек пробку из ее лона, и, не давая ей опомниться, с той же жестокой силой втолкнул ее в задний проход, который привык за ночь к меньшему размеру. Боль пронзила ее, заставив вскрикнуть. А в освободившееся влагалище тут же, без подготовки или ласки, ворвался его окаменевший, налитый кровью член, начиная грубый и беспощадный акт. Он терзал ее уставшее, измученное тело, входя до самого основания, заставляя ее кричать от нестерпимой боли, смешанной с унижением от этого насилия. Вилли, глухой к ее мучениям, лишь ухмыльнулся, когда новый крик сорвался с ее пересохших губ. Громким шлепком его ладонь обрушилась на ее мокрые ягодицы, оставив яркий след, и она затихла, превратившись в жалкое подобие самой себя, как сломанная, брошенная в углу, никому не нужная кукла. Он продолжал свою эгоистичную утеху, методично и жестоко, пока не изверг в ее глубины горячее семя своей похоти и утренней бодрости. Каждый ее слабый стон, каждая попытка протеста или невольного движения встречались новым, точным ударом, превращая ее тело в алеющий, болезненный холст его власти. В итоге, ее зад горел яркими отпечатками шлепков, из пульсирующего влагалища струилось его теплое, липкое семя, смешиваясь с водой и ее смазкой, а по ее мокрым от пота щекам текли горькие, бесконечные слезы. Вилли, удовлетворив свою низменную потребность, ощутил физическое облегчение и странную усталость. Но глядя на ее спину, на эти следы своей власти, он почувствовал, что чего-то все еще не хватает для завершения картины. Ах да. Точно. Он лениво, почти небрежно ополоснул водой ее киску от выделений, потом взял маленькую анальную пробку с бортика ванной, и уже без особой жестокости или злорадства, просто как завершающий штрих, вонзил ее внутрь влагалища. Слабый, уже почти привычный, покорный стон сорвался с губ Сильвии. — Теперь ты — само совершенство! — провозгласил он, упиваясь видом ее мерцающих стразами отверстий. — Так ты и будешь ходить весь день. Вечером я извлеку ту, что в твоей красивой, узкой вагине, потому что я намерен вкусить тебя снова перед сном. Отныне так будет всегда. Ты будешь ублажать меня утром и вечером, как верная жена, а если я того пожелаю, то и днем, в перерывах между делами. Если звезды сойдутся, и я буду в хорошем настроении, то я, возможно, позволю тебе испытать оргазм. Ну а если ты меня расстроишь или разозлишь… ты же помнишь, что тебя ждет вместо этого — только унижение и насилие, столько, сколько душе моей угодно, пока я не устану. Тебе все понятно? — спросил он, наклоняясь к ее уху. — Да… — прошептала Сильвия сквозь рыдания, чувствуя, как слезы становятся ее вечными, верными, единственными спутниками в этом новом, чуждом, жестоком мире. — Понятно. — Вот и чудненько! — заключил Вилли со спокойной безмятежностью. Он вытащил пробку из слива, позволяя мыльной воде начать медленно убывать, и Сильвия вновь погрузилась в пучину беспросветного отчаяния, сидя на дне ванны. Она остро ощущала чужеродные предметы в своих самых интимных дырочках, чувствуя, как ее чрево судорожно сжимается вокруг непрошенных гостей, изнывая под гнетом их двойного, давящего присутствия, истекая смазкой и остатками семени ее «любимого» мужа. Она отчаянно пыталась ухватиться за какую-то соломинку внутреннего спокойствия в этом бушующем, безумном море страха, боли и стыда, но соломинки не находилось. Была только вода, уходящая в слив, и его тень над ней. — Ну же, плачь! Давай, лей слезы, не сдерживайся! — злобно подначивал Вонка, подливая масла в огонь ее отчаяния. — Слезы, хоть и невкусные, соленые, но я обожаю видеть их на чужих личиках. Особенно на твоем! Ты плачешь так… выразительно. Он протянул свои цепкие, длинные пальцы, поймал беглянку-слезу, скатившуюся по ее щеке, и, словно гурман, смакующий редкий, экзотический деликатес, слизнул ее с кончика пальца, кривясь в притворной гримасе удовольствия. Сильвию передернуло от омерзения, будто от прикосновения ядовитой змеи. Через несколько минут вода почти полностью ушла, и Вилли, словно вспомнив что-то, наклонился и извлек из скрытого углубления в ванной гибкий, длинный шланг с душевой лейкой и включил воду. Получился вполне эффективный душ. Сначала он сам окунулся в объятия струй освежающей воды, смывая с себя остатки мыла, а затем, схватив Сильвию за запястье, грубо выдернул ее из оцепенения. Она пошатнулась, но крепкая хватка Вилли удержала ее от падения. В ее глазах, красных, опухших от слез, застыл немой испуг, словно у загнанной, потерявшей последнюю надежду лани, которая уже не пытается бежать. — Стой смирно, — приказал он, направляя на нее струи воды, и она снова подчинилась его воле, стоя неподвижно, как манекен, пока он смывал с нее следы унижения. — Вот так. Чистота — залог здоровья. Закончив, он ополоснул ванную и убрал лейку обратно в нишу. Сильвия стояла, словно потерянная в лабиринте собственных мыслей и ощущений, не в силах разгадать загадку его внезапной ярости. Ведь все вроде начиналось почти нормально, с разговора. Или нет? Или он всегда такой — непредсказуемый, как гремучая смесь? И тут ее пронзило воспоминание о том, как она потревожила его сон, и зловещая, похабная поговорка, сорвавшаяся тогда с его губ. Теперь все встало на свои места. Это была месть. Небольшая, но показательная расплата за нарушение его покоя, за то, что она посмела пошевелиться. Просто и понятно. В его мире за все нужно платить. И она заплатила. Схватив белоснежное полотенце, Вилли обтерся им с ног до головы, и бросил его на пол, как ненужную ветошь. Вторым, таким же огромным, мягким полотенцем он обтер Сильвию, с той же небрежной практичностью, после чего отправил его в компанию первого, в мокрую кучу на кафеле. Он взял ее за руку и помог ей вылезти из ванной на холодный пол, после чего закутал ее в роскошный халат, словно в защитный, но душный кокон, и накинул такой же на свои плечи. Затем Вилли, все еще держа ее за руку, вернул ее в спальню, усадив на край кровати, а сам деловито удалился в свою огромную, заполненную рядами идеальных костюмов гардеробную, скрывшись за тяжелой дверью. Через несколько минут, которые показались ей вечностью, он вышел оттуда уже при полном параде — в темно-фиолетовом сюртуке, с белоснежной рубашкой и черными, безупречными брюками, постукивая своей конфетной тростью с круглым набалдашником о паркет. Он прошествовал мимо все так же растерянно, молча сидящей в своем теплом халате Сильвии, даже не взглянув на нее, как будто она была частью интерьера, и вновь скрылся в ванной. Еще через несколько минут он вышел оттуда окончательно преображенный: подкрашенный, с безупречной, выверенной до последнего волоска укладкой темных, блестящих волос, а его глаза снова сияли ярким, искусственным фиолетовым цветом свежих линз, словно две драгоценные аметистовые искры в оправе из длинных ресниц. — Ты что, еще не одета? — произнес он, окинув ее недовольным взглядом, остановившись напротив и опираясь на свою трость. — Время, между прочим, безвозвратно идет. — Но мне нечего надеть, кроме свадебного платья! — удивилась Сильвия. — Все мои вещи остались в доме моих родителей! Я же ничего с собой не брала, мы же сразу после церемонии… — Не говори глупостей! — отрезал Вонка, махнув рукой, как отмахиваются от надоедливой мухи. — Поднимись на второй этаж. — Он указал тростью куда-то вглубь их просторной спальни, в сторону, противоположную окнам, туда, где стояли книжные шкафы. Сильвия оглянулась и только сейчас заметила там лестницу, ведущую на второй этаж, на которую вчера вечером она просто не обратила внимания. — И загляни в комнаты. Все твои вещи уже там. Я ведь говорил, что мои умпа-лумпы — это само воплощение трудолюбия! Пока мы вчера праздновали нашу скромную свадьбу, они все аккуратно упаковали, перевезли сюда и разложили по шкафам, полочкам и ящикам. Если что-то будет лежать не так — сама потом передвинешь как захочешь. А если тебе чего-то не хватает — просто попроси. Кстати, они пригнали в мой подземный гараж обе твои машины, если тебе это интересно. — Тут он внезапно помахал рукой, как бы отправляя ее восвояси, точно так же, как он делал во время экскурсии по фабрике. — Давай, ступай. Приведи себя в адекватный вид и спускайся. Я буду ждать тебя здесь, и мы отправимся на завтрак, а затем я с гордостью представлю тебя своим верным рабам и всей моей империи шоколада. У нас сегодня дел невпроворот, так что поторопись, время не ждет! Сильвия медленно слезла с кровати. Затем она сунула руку в карман своего свадебного платья, валявшегося на полу бесформенной тряпкой, доставая свой телефон. Ее постигло легкое разочарование. На экране, в верхнем левом углу, зияла небольшая, но заметная трещина. Она с надеждой нажала на кнопку включения и, о чудо, он заработал. Ну хоть это радует ее опустошенную душу! — Кажется, мне все-таки нужен новый телефон, — произнесла она, демонстрируя ему свой пострадавший гаджет. — Ну, или как минимум ремонт этого. — Вилли хмыкнул. — Кстати, ты вчера обещал купить мне новый, если этот разбился. Обещание еще в силе? — спросила она с крошечной, почти неслышной ноткой вызова. — Я никогда не отказываюсь от своих слов, — невозмутимо с достоинством ответил Вилли, глядя на телефон. — Какую модель ты хочешь? Назови ее, и я закажу. И сразу же подберем нормальный чехол и запасные защитные стекла, чтобы впредь таких досадных казусов не было. — Я… я пока не решила… — пробормотала Сильвия, чувствуя себя неловко от того, что обсуждает такие мелочи после всего, что только что произошло. — Скажешь как определишься. А пока пользуйся этим, раз он еще работает, — произнес он. — Ну, давай, иди, не задерживайся. — Он вновь махнул рукой, уже более нетерпеливо, указывая на лестницу. Сильвия, закутавшись в халат, направилась к лестнице, чувствуя, как при каждом шаге пробки внутри напоминают о себе. Телефон нужно поставить на зарядку, но сначала эту зарядку нужно найти в незнакомых комнатах наверху. Вилли же тем временем достал из кармана вчерашнего сюртука свою любимую связку ключей и свой телефон и сунул их в карман сегодняшнего, а затем уселся на диван, и включил огромный телевизор на стене. Он собирался посмотреть последние новости, особенно репортажи о своей вчерашней, нашумевшей, экстравагантной свадьбе. Ему было любопытно, как все это подадут СМИ, какие заголовки придумают, какие фотографии выберут. Он улыбнулся, предвкушая. Это был новый день в его империи. И первый день его новой, совместной жизни с женой, которая медленно, но верно училась своему месту. Все шло по плану.