Наказание от четы Вонка, и не только.

Сильвия, ошеломленная и растерянная, замерла на пороге, пытаясь осмыслить открывшуюся картину. Общая комната, в которую они вошли, не была похожа на адскую яму, но и до человеческих условий ей было бесконечно далеко. Это был странный гибрид казармы, больничной палаты и тюремного блока. Довольно просторное, вытянутое помещение освещалось скупым светом из небольших, высоко расположенных окон, больше похожих на бойницы в двух унылых стенах. Потолок и голый бетонный пол сливались в единую, давящую серую гамму, лишенную каких-либо оттенков. Все пространство было заставлено рядами узких, железных кроватей с тонкими матрасами, пронумерованных, как в лазарете. У каждого ложа стояла такая же утилитарная тумбочка, а вдоль стен тянулись скучные металлические шкафы, также помеченные цифрами. Эта мебель, стандартная и безликая, все же намекала, что у обитателей этого места имелись какие-то личные вещи. Почти все ложа были заняты. Обнаженные тела — в основном молодых женщин от двадцати до тридцати пяти, но были и мужчины того же возраста — застыли в немой, напряженной позе. Они не смели пошевелиться, уставившись на новоприбывших широкими, полными страха глазами. Никто из них не знал, что принесет с собой эта новая хозяйка, эта изящная женщина в черном платье, стоявшая рядом с их Дьяволом. Возможно, она окажется еще более изобретательной в жестокости, чем сам Вонка. Никого бы это не удивило. В их мире худшее всегда было вероятнее. Вилли злорадно усмехался, наслаждаясь властью, которая витала в воздухе густым, почти осязаемым смрадом страха. По щекам многих рабов текли беззвучные слезы — немые свидетели боли и унижений, пережитых за последние часы, а может, и сутки. И эти слезы, казалось, никогда не высохнут, пока он оставался их повелителем, пока его верным умпа-лумпам дозволялось безнаказанно издеваться над ними. — Ну и как тебе моя, скажем так, коробочка с коллекцией живых кукол? — поинтересовался он, повернувшись к Сильвии с театральным жестом. — Они впадают в панику каждый раз, когда я являюсь сюда. А бываю я тут, надо сказать, редко — только по особым поводам. Поэтому они сразу понимают: жди чего-то эдакого. — Вилли расхохотался и обратился к своим «куклам»: — И это верно. Сильвию нисколько не удивило, что Вонка отозвался о них как о неодушевленных предметах, лишенных воли и разума. От него стоило ожидать подобного. Но видеть это — видеть десятки пар живых, страдающих глаз, приговоренных к такому существованию — было в тысячу раз хуже. Чтобы не вызвать его мгновенный гнев, она заставила себя ответить, и ее голос прозвучал тихо и неуверенно: — Здесь… не настолько ужасно, как я себе представляла… — А чего ты ожидала, дорогуша? — вновь рассмеялся Вилли, и его смех эхом отозвался в голых стенах. — Что они будут ютиться на грязных, промозглых подстилках прямо на ледяном полу в подземельях? Или валяться в грязи под забором, как скот? Спать на соломе в свинарнике? Да, я суров, но не до такой же степени! В такие изысканные условия они попадают только за провинности, а они у меня молодцы и стараются хорошо себя вести. «Неожиданно гуманно», — с горькой иронией промелькнуло в голове у Сильвии, но вслух она выдавила: — Ты… невыносимо добр. — О, да! И они это невероятно ценят, — ухмыльнулся Вонка, широким жестом обводя комнату, полную дрожащих от страха тел. Невольники по-прежнему не смели даже глубоко вздохнуть. Они знали: Вонка, унаследовавший вспыльчивость отца, мог впасть в ярость из-за любой мелочи — слишком громко дышали, не так взглянули, или, наоборот, избегали взгляда. Особенно когда у него было ужасное настроение. Когда он был не в духе, ему вообще все было не так. Сейчас, судя по всему, его настроение явно было хорошим. Но не факт, что надолго. Вилли страдал быстрой сменой настроения из-за любой самой незначительной причины, а то и без нее, и все его «игрушки» об этом прекрасно знали и, соответственно, страдали тоже Внезапно дверь с силой распахнулась, и в помещение ворвалась еще одна обнаженная рабыня. Ее тело было испещрено свежими ссадинами и темными подтеками, а по лицу ручьями текли слезы. Вероятно, ее только что отпустили с ночной смены наказания для краткого, иллюзорного отдыха. Увидев господ, она застыла на месте, ее испуганный взгляд метнулся от Вонки к Сильвии и обратно. Но через пару секунд испуг сменился чем-то иным. В ее глазах вспыхнула дикая, отчаянная ярость, накопленная за недели боли и унижений. С низким, звериным рыком она с кулаками бросилась на Вонку, выкрикивая хриплый поток проклятий и обвинений во всех мыслимых и немыслимых злодеяниях. Сильвия отпрянула, растерянность сменилась паникой. Что делать? Остальные рабы, казалось, вжались в свои скромные постельки еще сильнее, стараясь стать невидимыми. Рабыня успела нанести Вонке несколько слабых, но яростных ударов по груди и плечам, прежде чем он, не меняясь в лице, отвесил ей сокрушительную пощечину. Звук был громким и влажным. Она резко замолкла, ее тело дрогнуло, и она едва удержалась на ногах, схватившись за распухающую щеку. Однако Вилли, не дав ей опомниться, грубо схватил ее за запястье, швырнул на ближайшую железную кровать. Та рухнула на нее животом вниз, и ее голова с глухим стуком ударилась о металлическую спинку. Слезы вновь хлынули из ее глаз, а в ушах зазвенело. — А теперь я наглядно продемонстрирую тебе, моя дорогая, как следует поступать с теми, кто забывает о субординации, — произнес Вилли обманчиво мягким, почти педагогическим тоном, обращаясь к Сильвии. Его глаза при этом горели холодным, предвкушающим огнем. — Смотри внимательно. И даже не думай отворачиваться или закрывать глаза! Заодно поймешь, для чего мне нужна эта трость, помимо создания безупречного имиджа. Он поправил безупречный лацкан сюртука, с наслаждением перехватил рукоять поудобнее и неспешно приблизился к дрожащей на кровати рабыне. Та обернулась, и в ее глазах, поверх боли, промелькнул чистый, неразбавленный ужас. Она снова прокляла день своего рождения. — — А вы, убогие, тоже смотрите во все глаза! — приказал Вилли, обводя взглядом остальных рабов. Его голос, резкий и властный, заставил вздрогнуть всех. — Пусть это станет для вас наглядным уроком! Никто из вас не смеет поднимать на меня или мою супругу не только руку, но и голос! В противном случае вас ждет как минимум та же участь, что и эту неблагодарную тварь, а то и хуже. Никто не посмел даже моргнуть. Воздух стал густым от страха. С этими словами он плавно занес трость и обрушил удар ее тяжелым набалдашником на обнаженные ягодицы девушки. Раздался глухой, плотный звук, словно били по сырому мясу. От неожиданности и боли она вздрогнула всем телом и издала короткий, надрывный крик. Трость Вонки была не просто аксессуаром — это было орудие, способное причинить серьезную боль, а учитывая физическую силу, с которой он вкладывался в удар, последствия были предсказуемы и ужасны. Сильвию снова повергло в шок. В ее прежней, защищенной жизни телесные наказания были чем-то немыслимым, пережитком темных веков. Здесь же они, судя по всему, являлись обыденной, рутинной практикой. Ей предстояло принять и это. Ее самое темное предположение о том, что эта изящная трость может служить орудием для срыва гнева, нашло свое жуткое подтверждение. Вилли методично, с почти художественным равнодушием, продолжал наносить удары. Крики рабыни быстро превратились в сплошное, захлебывающееся рыдание, перемежаемое мольбами о пощаде. Она билась в истерике, умоляя остановиться, клянясь в послушании. — Моли громче! — с неподдельным садистским удовольствием прошипел он, не сбавляя темпа. Его дыхание участилось. — Меня это заводит! Кричи для меня! И он ощутил, как его член, откликаясь на сцену насилия, вновь начал напрягаться под тканью брюк. Отлично. Значит, эта стерва сегодня послужит не только для воспитания жены, но и для снятия его собственного напряжения. И не важно, хочет она того или нет. Насилие продолжилось. Комнату наполнили однообразные, ритмичные звуки ударов, перемежаемые уже не криками, а каким-то хриплым подвыванием. Каждый удар заставлял вздрагивать всех присутствующих, впиваясь в их психику глубже, чем в тело жертвы. Когда вся задняя часть тела девушки — ягодицы, бедра, спина — превратилась в сплошное багровое полотнище с рассечениями и кровоподтеками, а сама она, истекая слезами и соплями, впала в полуобморочное состояние, Вилли наконец остановился, ощутив легкую усталость в запястье. Однако он считал, что этого недостаточно. Она заслуживала большего. Неважно, что ее уже промучили всю ночь за какую-то оплошность в цеху. Если она продолжала выказывать неповиновение, значит, предыдущие уроки не усвоены. Она была новичком на фабрике, всего пару недель как куплена, и все никак не могла вписаться в местные, отличные от прежних, «правила игры». Резким движением он перевернул ее за плечо на спину. Девушка взвизгнула от новой, свежей боли, когда поврежденная кожа прижалась к кровати. — Сильвия. Подойди сюда, — властно скомандовал он, и в его голосе не было места для возражений. Выбора у нее не оставалось. Ноги сами понесли ее вперед. Она застыла рядом, оцепенев. На протяжении всей экзекуции ее взгляд, против ее воли, был прикован к происходящему. Не из страха перед возможным наказанием для себя — хотя и он присутствовал, — а из-за какой-то гипнотической, жуткой притягательности этого зрелища. От него невозможно было оторваться, и это пугало ее больше всего. Что это за темная часть ее самой, которую она в себе не знала? Вилли протянул ей свою трость, еще теплую от его хватки. — Держи. Сильвия, дрожа, приняла ее и снова замерла, леденящее предчувствие сжимало ее сердце. Она знала, что он потребует. — Ты прекрасно понимаешь, чего я от тебя жду, — с хищной ухмылкой произнес Вонка. Его глаза светились азартом. — Так что давай. Продемонстрируй, на что способна моя жена. — Я не могу… — выдохнула она, судорожно сжимая резную рукоять. — Это еще почему? — с деланным, преувеличенным удивлением поинтересовался он. — Ты знаешь почему! Я не хочу этого! Не хочу причинять боль, — начала она, и голос ее предательски дрогнул. «Никому. Кроме тебя», — закончила она яростно в мыслях. — А я не спрашивал, чего ты хочешь, — его тон мгновенно стал ледяным и опасным. — Если ты забыла, на моей, теперь уже на нашей фабрике правила просты: я приказываю — ты выполняешь. Иначе наказание неминуемо. Хочешь занять место этой стервы? Милости прошу. Уверен, она была бы счастлива поменяться с тобой ролями. Хотя бы ненадолго. Сильвия, объятая леденящим страхом, замерла в мучительной нерешительности. Она помнила. Это невозможно забыть. Несмотря на недолгое пребывание здесь, она уже успела прочувствовать на себе, чем пахнет неповиновение. Но поднять руку на беззащитного, уже истерзанного человека… ее душа содрогнулась и воспротивилась. Но Вонка всегда ставил ее перед выбором из двух зол, и оба были отвратительны. Ей приходилось выбирать, превозмогая тошноту и внутренний протест. — Ну что? Решилась? — Голос Вилли снова стал угрожающе тихим. Его раздражало это неповиновение, особенно когда она прекрасно знала, чем оно чревато. Если она продолжит упрямиться, он сломает ее сопротивление. Физически. А затем утолит на ней свою похоть. Идеальный план. — Да… — прошептала она, и это слово обожгло ей губы, как признание в самом низком предательстве самой себя. Ей было бесконечно жаль эту несчастную. Но инстинкт самосохранения, острый и неумолимый, кричал громче. К тому же, эта самая рабыня, окажись она на ее месте, наверняка воспользовалась бы возможностью отомстить, если бы ей выпал хоть малейший шанс. Выживание здесь стирало все границы. — Тогда начинай! Мое терпение не безгранично, — отрезал Вилли, отступая на пару шагов. Только сейчас он ощутил, что эта сука ударила его довольно чувствительно для измученной пытками твари. На его груди наверняка проступят синяки. Ну и черт с ними. Сейчас она заплатит сполна. Его супруга, сжав трость так, что костяшки пальцев побелели, слегка замахнулась и легонько, почти нежно, ударила лежащую девушку по бедру. Та лишь тихо всхлипнула. — Сильнее! — рявкнул Вилли, и его голос прозвучал как хлыст. — Это что, ласка? Вообрази, что перед тобой не человек, а боксерская груша. Бей так, будто от силы твоего удара зависит твоя жизнь. Хотя, — он усмехнулся, — в каком-то смысле так оно и есть… Сильвия на миг отстранилась. И вдруг в голове мелькнула спасительная, темная мысль. Что, если представить на месте этой истерзанной плоти не грушу, а его? Груша не вызывала в ней той ярости и желания причинить боль, которое она испытывала к Вонке. Благодаря богатому воображению, очертания избитой рабыни поплыли, исказились. И на кровати, поднимая на нее полный ненависти взгляд, лежал сам Вилли Вонка. Его нарядный сюртук был в пыли, а на лице застыла гримаса ожидания боли. В Сильвии вновь вспыхнула вся накопленная ненависть, унижение, ярость и отчаяние. Она захотела ударить его. Со всей силы, которую только могла собрать. Она резко взмахнула рукой, и трость со свистом рассекла воздух. Удар пришелся точно в бок лежащей фигуры. Раздался глухой, неприятный звук, и из груди рабыни вырвался нечеловеческий, оглушительный вопль. Иллюзия на миг рассеялась. Сильвия с ужасом поняла, что набалдашник пришелся точно по ребрам. Ей показалось, она услышала слабый хруст. Волна острого сострадания и отвращения к себе захлестнула ее. Но пути назад не было. Она не могла позволить ему избить себя вместо нее. А этот удар, судя по крику, выглядел достаточно убедительно. Вилли одобрительно кивнул. — Вот так-то лучше! Моя умница! Я знал, что в тебе есть сталь! — восхищенно воскликнул он. Его глаза горели странным одобрением. — Продолжай в том же духе! Сильвия снова погрузилась в спасительный морок. Перед ней снова был он. Она вспомнила все: боль первого проникновения, унизительные пробки внутри, страх, бессилие, его смех. Жажда мести, черная и густая, как деготь, поднялась из самого нутра. И дело сдвинулось с мертвой точки. Удары посыпались на истерзанное тело один за другим, уже не робкие, а размашистые, полные странной, истерической силы. Рабыня больше не кричала — лишь хрипела на каждом вдохе, и ее тело дергалось в конвульсиях. Она теряла сознание, но новые удары возвращали ее в Ад реальности. Теперь ее тело от шеи до пят было покрыто сплошным, страшным сине-багровым ковром. Только лицо не трогали, если не считать отпечатка ладони Вонки на щеке и шишки на лбу от удара о кровать. Сильвия била. В ее ушах стоял гул, и она почти не слышала звуков. Она била Вонку. За каждый насмешливый взгляд, за каждое прикосновение, за то, что сломал ее жизнь. И это ощущение — эта иллюзия возмездия — привело ее в состояние странного, головокружительного экстаза. Она была потрясена самой собой, этой темной, яростной силой, что рвалась наружу. «А я еще думала, что у меня рука не поднимется… Теперь я вижу, как ошибалась. Хотя я по-прежнему не посмею сделать это с ним по-настоящему, как бы ни хотелось. Это станет моим самым сокровенным, невозможным желанием», — пронеслось в голове, словно отголосок чужой мысли. Остальные рабы, которые в первые минуты, уловив ее неуверенность, возможно, тайно надеялись на проблеск милосердия, теперь смотрели на новую госпожу с откровенным ужасом и горьким разочарованием. В их глазах гас последний огонек. — Ну все! Хватит! Остановись! Достаточно! — внезапно прозвучал властный голос мужа, того самого, которого она в своем безумии продолжала уничтожать. Но она не услышала. Вернее, услышала, но приняла за его мольбы о пощаде. Это только подстегнуло ее. Сильвия, словно одержимая, уже не контролировала себя. Она снова, игнорируя его крик, занесла руку для следующего удара. В этот момент Вилли молниеносно выхватил трость у нее из рук. — Ты убьешь ее, дурочка, — произнес он почти ласково, но в глазах его не было ни капли тепла. — Я рабов попусту не убиваю. И тебе не позволю. Хотя зрелище было бы занятное… но, пожалуй, ее время еще не пришло. Сильвия вздрогнула и очнулась, как от глубокого сна. Реальность обрушилась на нее всей своей чудовищной тяжестью. Изувеченная, едва дышащая девушка лежала перед ней, издавая тихие, хлюпающие стоны. Ее тело было изуродовано. И это сделала она. Опираясь на трость, Вилли разразился громким, искренним смехом, глядя на выражение крайнего ужаса и недоумения на ее лице. Сильвия обернулась к нему, и ее взгляд невольно упал на явный, внушительный выступ, выделяющийся на его брюках. — Ты меня, конечно, поразила! Честно, я такого от тебя никак не ожидал! — выдохнул он, утирая слезу смеха. — Для первого раза — просто блестяще! Но, моя дорогая, нужно знать меру и сохранять контроль. Иначе из воспитательной меры это превращается в банальную бойню. И мы снова получим историю, как с теми двумя в подвале. Не хотелось бы повторения. «Что я наделала? Что во мне проснулось?» — паническая мысль пронеслась в голове, когда она в деталях рассмотрела результат своей работы. — Ладно. А теперь я хочу секса, — заявил Вилли, успокоившись. Он протянул трость обратно Сильвии, приказывая: — Держи. Пока никого не трогай. Я скажу, когда можно будет продолжить. — Он снова хмыкнул. Сильвия с отвращением взяла трость, испытывая дикое желание швырнуть ее или сломать ее напополам. Но ее собственная рука ныла от непривычной нагрузки, и она боялась, что Вонка потом ее саму напополам сломает. Вилли грубо схватил полубесчувственную рабыню за волосы и стащил ее на пол. Та рухнула на пол, как мешок с картошкой, и слабо застонала. — Я с тобой еще не закончил, солнышко, — с фальшивой, сладкой нежностью произнес ее хозяин. — Живо вставай. Я хочу, чтобы ты должным образом поблагодарила меня за оказанное внимание. Она не двигалась. Он с силой пнул ее ногой в бок, в уже поврежденные ребра. Раздался приглушенный стон, более похожий на хрип. — Поднимайся, дрянь! Я покажу тебе, как нужно почитать своих господ! — рявкнул он, теряя остатки игривости. Она оставалась недвижима. Это окончательно вывело Вилли из себя. Он терпеть не мог, когда его игнорировали, особенно эти презренные твари. Схватив ее за волосы, он рывком поднял ее на колени и прислонил спиной к кровати, раз она не могла сидеть самостоятельно. Затем, со вздохом облегчения, он расстегнул брюки и извлек свой возбужденный, внушительный член. — Ну же, отблагодари меня как следует своей глубокой глоткой, — произнес он с злобной усмешкой. Рабыня смотрела на него пустым, невидящим взглядом. Казалось, ее рассудок наконец отступил, спасаясь в небытии. Однако Вилли не собирался ждать, пока она соберет мысли в кучу. Он силой разжал ее челюсти и, не церемонясь, затолкал свой член глубоко в ее горло, продвигаясь до самого основания. Она даже не сопротивлялась, лишь издала глухой, клокочущий звук, когда он начал ритмично, с силой трахать ее рот, держа за волосы. Остальные обитатели комнаты продолжали молчать, боясь пошевелиться, их глаза были прикованы к этому акту предельного унижения. Сдавленный стон удовольствия вырвался из груди Вонки, когда он, достигнув кульминации, излился ей прямо в пищевод. Он вытащил свой влажный член, с отвращением вытер его о ее щеку и лоб, а затем спрятал обратно, застегивая брюки. Без его поддержки она снова бесформенной массой сползла на пол, потеряв последние следы сознания. — Вот так вот дела делаются! — провозгласил он с ликованием победителя, выхватывая трость из ослабевших рук Сильвии. Затем он обратился к остальным рабам: — А теперь у меня для вас важное объявление, ущербные вы мои! Все напряглись, навострив уши. Все, кроме той, что безжизненно валялась у его ног. — Завтрака у вас сегодня не будет, — объявил Вилли с деланной скорбью. — Я переношу его на обеденное время. Потерпите немного. Голод, знаете ли, очищает мысли. — Он злобно оскалился, заметив, как у многих на глазах вновь выступили слезы безнадежности. Вилли достал телефон, быстро набрал сообщение и сунул его обратно в карман сюртука. — Это вам всем в назидание. Можете мысленно поблагодарить эту шмару, которая валяется тут. И, кстати, делайте с ней что хотите. Я разрешаю. Но, — он поднял палец, — не убивайте ее, ладно? А то устрою повторное показательное выступление. Ну а нам пора. Идем, Сильвия! — скомандовал он и решительно зашагал к выходу. Она последовала за ним, не в силах больше смотреть на это место. Как только дверь за ними захлопнулась, в комнате сначала воцарилась мертвая тишина, а затем она взорвалась гомоном приглушенных голосов, рыданий и сдавленных криков ярости. Вилли, шагая по коридору, снова разразился смехом. — Что… что тебя так развеселило? — с трудом выговорила Сильвия. Она все еще была не в себе, ее трясло мелкой дрожью. — Самое пикантное, моя дорогая, что ее настоящее наказание только начинается! — с восторгом пояснил кондитер. — Услышав об отмене завтрака, все эти ничтожества пришли в настоящую ярость. Голод — мощный стимул. Теперь они сами возьмутся за ее «воспитание», и по сравнению с ними мы с тобой покажемся просто милыми созданиями. Тем более, я дал им на это свое личное разрешение. Что ж, будем поминать ее добрым, ну или не очень, словом. — И что… что они с ней сделают? — испуганно прошептала Сильвия, уже догадываясь, но боясь услышать ответ. — О, ничего экстраординарного! — махнул рукой Вилли. — Просто приведут в чувство, напоят травками целебными, что умпа-лумпы им приготовят, и… пустят по кругу. — По кругу? — переспросила она, не понимая. — Ну да! — его глаза весело сверкнули. — Мужчины удовлетворят на ней свою похоть всеми доступными способами и отверстиями, а женщины усядутся ей на лицо и заставят вылизывать себя до криков. Если у них, конечно, где-то припрятан страпон или вибратор — а я почти уверен, что да, — то и его в ход пустят. А потом, когда эта смена уйдет на работу, а новая придет отдыхать и узнает, в чем дело, они пустят эту дрянь по второму кругу! И по третьему! Фабрика-то в три смены работает. Ха-хах! Ее ждет день, ну очень насыщенный плотскими утехами! — Это же чудовищно… — содрогнулась Сильвия, представляя эту бесконечную пытку. — Именно на это и расчет! — подтвердил Вилли с довольным видом. — Теперь они еще долго будут судачить о тебе, поверь. Ты произвела на них неизгладимое впечатление. И на меня тоже, должен заметить! После такого дебюта они будут трепетать от одного твоего взгляда! А сейчас — пошли навестим Элис! И ты поделишься с ней одной пикантной новостью. — Но почему именно я? — изумилась она. — Скажи сам. — Нет-нет, я хочу, чтобы это сделала ты, — покачал головой Вилли, и в его глазах заплясали чертики. — У тебя такой трогательный, несчастный вид получается, а у меня — нет. Это будет просто незабываемо! Может, по дороге заскочим в цех, где попкорн делают, прихватим пакетик… Или два… — он снова весело рассмеялся. Они вошли в лифт, и он нажал кнопку с названием этажа, которое в очередной раз повергло Сильвию в глухое, леденящее изумление.

***

А тем временем в общей комнате рабов все происходило с пугающей точностью, именно так, как предсказал Вилли Вонка. Рабыню привели в чувство — облили водой, влили в горло какую-то горькую бурду от умпа-лумпов, сулящую временное облегчение. И со спокойной, мстительной решимостью пустили по кругу. Первым был самый крупный мужчина с внушительным членом, молчаливый и мрачный. Без лишних слов и смазки он грубо вошел в ее анальное отверстие, затем в вагину, методично двигаясь, пока не испытал оргазм, излившись в нее с хриплым стоном. В это время одна из девушек сидела у нее на лице, раскачивая бедрами и зажимая ей нос, пока та, задыхаясь, вынуждена была работать языком. Когда та кончила, ее место занял другой мужчина, который, как и Вонка, принялся насиловать ее измученный рот. В одном из шкафов действительно нашелся старый, потрепанный страпон. Его немедленно пустили в ход с особым, садистским усердием. В общем, скучать в этот день рабам явно не пришлось. Каждый хотел выплеснуть на несчастную свои злость, страх и обиду, вызванные даже не столько отменой завтрака, сколько всей их безысходной, унизительной жизнью. И на протяжении всего этого бесконечного дня, между стонами и действиями, они только и обсуждали, что свою новую госпожу. Вердикт был единогласным и бесповоротным: лучше бы она никогда сюда не приходила. Или, если уж пришла, то лучше ее вовсе не злить. Никогда.