Обэд.

Look at me now

I've got no religion

Look at me now

I'm so vacant

Look at me now

I was a virgin

Look at me now

grew up to be a whore

And I want it

I believe it

I'm a million different things

And not one you know

Они поднялись наверх, и Вилли, не выпуская ее руки, повел Сильвию за пределы этого корпуса. Архитектура фабрики Вонки и вправду поражала воображение, напоминая сон безумного, но гениального зодчего. Причудливые переходы соединяли цеха, словно мосты между фантастическими мирами. Именно по такому стеклянному мостику они покинули относительную безопасность комнаты и двинулись в неизвестность. — Куда мы идем? — спросила Сильвия, спросила Сильвия, с тревогой вглядываясь в перспективу крытой стеклом галереи, змеящейся высоко над землей. Сердце ее замирало от мысли, что этот хрупкий на вид пол в любой момент может не выдержать, и они рухнут вниз, в металлическую и бетонную бездну промзоны. Она невольно бросила взгляд вниз, на раскинувшуюся там внушительную площадь цехов, которая теперь, казалось, навеки заменит ей умиротворяющие, дышащие покоем пейзажи родного поместья. Чувство тоски и потерянности сжало горло. — В шоколадный цех, — просто ответил Вилли, его шаги были легки и беззаботны, словно он шел по твердой земле. — Но ты же сказал, что мы идем обедать… — с недоумением проговорила Сильвия. — Именно там мы и пообедаем, — заверил ее муж, и в его голосе прозвучала нотка сладостного предвкушения. — Я приказал накрыть нам стол на полянке у самой шоколадной реки. — Почему не в столовой, как утром? — удивилась она, пытаясь понять логику его внезапных порывов. — Просто мне показалось, что так будет гораздо интереснее, — пояснил он, оглядываясь на нее. — Иногда я люблю вот такие спонтанные пикники. Наблюдать за медленным течением шоколада и размеренным трудом моих преданных умпа-лумпов — это невероятно расслабляет и навевает философские мысли. Разве не чудесно? — спросил он, озаряя ее лицо своей ослепительной, лучезарной улыбкой. — Да, чудесно, — согласилась она. Это действительно звучит очень чудесно. Есть и наблюдать за течением шоколадной реки действительно станет интересным опытом в ее жизни. Быть может, Вилли даже позволит ей отведать этого дивного напитка после обеда, но, разумеется, зачерпнув его ковшиком, чтобы не запачкать дорогое платье. Мысль показалась ей одновременно притягательной и абсурдной. — Я безумно рад, что ты разделяешь мой восторг! — просиял Вонка. Тем временем они благополучно пересекли мостик и оказались у лестницы, ведущей вниз, к площадке с неоново-зеленым газоном — ко входу в сам шоколадный цех. Именно отсюда, словно от врат какого-то искаженного Рая, когда-то легендарный отряд самоубийц-кринжей во главе с самим Уильямом Вонкой начали свою роковую экскурсию по его фабрике пятидесяти оттенков унижения. Интересно, как там остальные участники? Оклемались ли после пережитого? О них так быстро позабыли… Подозрительно быстро. Вилли проворно сбежал вниз по лестнице. Сильвия же, помедлив, задержалась на мостике, любуясь раскинувшимися внизу сладкими угодьями. Отсюда, сверху, вид был еще более захватывающим и пугающим своим масштабом. Весь цех лежал как на ладони. И как она могла не заметить этот вход раньше? Видимо, каждый раз, попадая в этот шоколадный Рай, она теряет голову от его подавляющей, почти агрессивной красоты. Умеет же ее муж создавать такую магию! — Ты чего там так долго? — удивленно, но без раздражения спросил Вилли, глядя на нее снизу вверх. — Я иду! — Сильвия оторвалась от завораживающего зрелища долины, будто от волшебной картины, и поспешила к нему. Говорят, голодных людей лучше не злить. Тем более, если этот человек — ее муж. Нужно срочно попробовать его задобрить. — Твой шоколадный цех настолько прекрасен, что просто невозможно отвести взгляд. Дух захватывает от такой красоты. — Да! — Вилли тут же расправил плечи, и самодовольство заиграло в его глазах. — Я обожаю это место. И я безумно счастлив, что ты по-настоящему разделяешь мой восторг! Мне было так приятно, когда ты когда в день экскурсии ты сказала то же самое. Кроме тебя, в искренний, неподдельный восторг пришла только Элис, но мне давно наплевать на эту идиотку. А все остальные… — Его лицо на мгновение исказила гримаса презрения. — Они смотрели на него лишь с точки зрения материального: сколько бесплатной еды тут можно съесть и вынести с собой, сколько денег нужно, чтобы это отстроить, и какой вообще смысл во всей этой эстетике, если цех будет отлично работать и без нее? Но красота для меня — это все! Я на дух не переношу уродство, поэтому я сразу почувствовал, что мы с тобой — родственные души. Честно говоря, я уже и не надеялся встретить такую, как ты, но это стало приятным дополнением ко всему прочему. — Он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово, и устремил на Сильвию испытующий, пронзительный взгляд, ожидая ответа. — И долго ты работал над дизайном? — спросила она, пытаясь поддержать разговор, когда спустилась к нему. — Нет, не долго. Я мечтал об этом цехе с самого детства. Эта идея родилась у меня очень давно, еще когда я жил с отцом под гнетом его бессмысленных запретов. Я постоянно зарисовывал его в своих блокнотах, но вынужден был прятать эти наброски, как самое страшное преступление. Некоторые из них у меня даже сохранились, и я могу показать их тебе, если интересно. Знаешь, я вообще-то люблю рисовать, хотя и не могу назвать себя выдающимся художником. — Вилли каждый раз искренне радовался, когда Сильвия спрашивала о его жизни. Ему нравилось делиться своими воспоминаниями и чувствами, и особенно его грела мысль, что его откровения не будут использованы против него. Хотя он все еще не полностью доверял ей и не собирался выкладывать все карты сразу. После пережитых предательств невозможно так быстро вновь начать доверять кому-либо. Но Вилли чувствовал, что Сильвия достаточно умна и не станет разглашать его секреты. Поэтому он позволял себе быть чуть более откровенным, но и от нее ждал взаимности. — Как только у меня появилась возможность построить его, я немедленно взялся за этот проект. Шоколадный цех — это моя самая большая гордость, конечно же, после всей фабрики в целом, — он слегка улыбнулся. — Но сейчас нам пора обедать, а то все остынет. — Вилли бросил взгляд вглубь цеха, где на полянке у самой реки для них был накрыт щедрый стол. — Однако, прежде чем мы пойдем, я хотел бы посетить туалетную комнату, и полагаю, ты тоже. — Он многозначительно усмехнулся и, не дожидаясь ответа, повернулся и направился вперед. Сильвия увидела две двери с соответствующими обозначениями, за одной из которых уже скрылся ее муж, и она поспешила последовать его примеру. Позже, когда они вновь встретились на площадке, Вилли молча взял ее за руку и повел вниз по широким каменным ступеням. Сильвия окинула взглядом накрытый стол. Угощений оказалось даже больше, чем утром — настоящее пиршество для глаз и желудка. Только усевшись на стул, она осознала, насколько разыгрался у нее аппетит после всех переживаний. Некоторые блюда были ей совершенно незнакомы, и она с любопытством дегустировала каждое, отмечая про себя тонкие оттенки вкусов. Что-то пришлось ей по вкусу, что-то — показалось слишком экстравагантным. После сытной трапезы остаточная слабость от хмеля окончательно отступила, и ее самочувствие улучшилось. Вилли, напротив ограничился лишь одним блюдом, заявив, что уже наелся и сейчас больше наслаждается видом. Он был прав: созерцание медленного течения шоколадной реки и неспешная трапеза в этом нереальном месте действовали умиротворяюще. Пока Вилли хранил молчание и не докучал, погруженный в свои мысли, Сильвия попыталась использовать эту передышку, чтобы осмыслить текущее положение дел и найти выход из сложившейся ситуации. В конце концов, она не придумала ничего лучше старой тактики: продолжать внешне покорно повиноваться, избегать вспышек его гнева и по мере сил пытаться свести к минимуму его жестокость по отношению к другим. Задача казалась почти невыполнимой, но пытаться стоило. Ей не хотелось даже допускать мысли, что он окажется прав в своем страшном пророчестве, и она действительно привяжется к нему, начнет разделять его извращенные вкусы, станет такой же, как он. Эта перспектива пугала ее до глубины души! Но, с другой стороны, неприятная правда заключалась в том, что он уже сейчас был отчасти прав: игра с тем рабом доставила ей удовольствие. Он был очаровательным в своей покорности, а его умелый, настойчивый язычок творил с ее телом настоящие чудеса… Как бы хотелось пригласить его к себе на целую ночь и… Сильвию охватило странное волнение, смешанное с острым стыдом от мысли, как она снова сможет использовать его язык. Впрочем, она сомневалась, что Вилли позволит ей еще раз насладиться этой забавой. Она надеялась, что ее внутренние желания не отразились у нее на лице, и, судя по его молчанию, ей удалось скрыть их. С точки зрения морали и тех принципов, которые она когда-то для себя определяла, если она прикажет этому рабу удовлетворять ее снова и снова, она ничем не будет отличаться от своего мужа-садиста. Но искушение было невероятно велико, сладкий яд уже проникал в кровь… «Вот и я, клявшаяся никогда не стать такой», — с горечью промелькнуло в голове у Сильвии. — «Кажется, я уже делаю первые шаги по этому скользкому пути… Но если я буду сопротивляться изо всех сил, все действительно может стать в сто раз хуже!» Она вспомнила Элис, которая, как заявлял Вилли, отчаянно не желала подчиняться ему. Ну и куда ее это привело? В сырую темницу! Сильвия с леденящим ужасом осознала, что предпочла бы стать в садисткой, чем жертвой и повторить ее участь, как бы отвратительно это ни звучало. После непродолжительного молчания, пока они доедали изысканный десерт, Сильвия осмелилась нарушить тишину: — Надеюсь, ты не изменил своего решения и позволишь рабам поесть? Ей претила мысль о преднамеренной голодовке, но против мужа лишний раз не попрешь. — Нет, не передумал, — с легкой усмешкой заявил Вонка, отодвигая тарелку. — Они смогут поесть, когда поедят все умпа-лумпы. Тебе не стоит так переживать за этих никчемных созданий, дорогуша, это лишнее. Даже если они останутся голодными на протяжении суток, они не сдохнут, а значит ничего страшного не произойдет. — Он разразился смехом и предложил: — Почему бы нам не прогуляться в тишине и спокойствии, пока здесь никого нет? — Давай, — с облегчением согласилась она. Это была действительно хорошая идея — размяться и отвлечься от тягостных дум. Сильвия поднялась со стула, взяла мужа под руку, и они неспешно пошли вдоль извилистого берега шоколадной реки. Сладкий, густой аромат витал в воздухе, опьяняя. — Ты упоминал, что этот цех был твоим детским рисунком, — снова заговорила Сильвия, нарушая затянувшееся молчание. Она чувствовала, что ему хочется поговорить об этом. — Расскажи поподробнее, если не секрет. На лице Вилли появилась улыбка: — А какие именно подробности ты хочешь услышать? — Ну, любые… — Сильвия уже пожалела, что начала этот разговор. Иногда с ним просто невозможно. Неужели так сложно ответить нормально?! — Ну раз любые, то слушай, — соизволил ответить Вонка. — Я с раннего детства обожал рисовать все, что видел, и особенно — то, чего не видел, но мог вообразить. Когда я окончательно понял, что мое призвание — кондитерское дело, я начал мысленно представлять себе будущие сладости, их идеальные формы, тончайшие оттенки вкусов. Затем я стал грезить о собственной, огромной фабрике, воображая ее устройство, количество цехов и их предназначение. Все придуманное я старался запечатлеть на бумаге, чтобы не забыть ни одной детали. У меня не было друзей, да и играть со мной никто не хотел, как я уже говорил. Поэтому в часы, свободные от учебы и отцовских… воспитательных мер, я развлекал себя сам. — Он поморщился, как будто до сих пор чувствовал боль. — Дети из соседних домов и так сторонились меня, считая странным из-за запрета на сладости и опасаясь моего отца из-за его профессии. А когда я стал носить эти ужасные брекеты, то и вовсе превратился в объект насмешек. И вот однажды на уроке рисования нам дали задание изобразить свою самую большую мечту. Все рисовали банальные, предсказуемые вещи: девочки — красивых кукол в пышных платьях, мальчики — автомобили и самолеты, кто-то — различных животных или себя в путешествиях. А я впервые нарисовал свой шоколадный цех, который уже занимал мои мысли. Когда в конце урока я рассказывал о нем у доски, все вокруг хихикали, перешептывались, утверждая, что это нелепость и технически неосуществимо. Смеялись все: и одноклассники, и сама учительница! Это было невыносимо отвратительно! Я никогда не чувствовал себя настолько униженным. Даже наказания отца и постоянные издевательства из-за брекетов не ранили меня так глубоко, как этот момент. Мне хотелось провалиться сквозь землю или сбежать и разрыдаться в каком-нибудь укромном углу. К счастью, урок быстро закончился. Он был последним, и можно было идти домой. — Лицо Вилли стало абсолютно непроницаемым. — После этого, ко всем прочим насмешкам добавились и издевки из-за моей любви к сладостям и невозможности их есть. Чтобы не сойти с ума от постоянных издевательств со всех сторон, я старался уйти в мир своих фантазий. В школе я больше ничего такого не рисовал, только дома или в укромных местах на улице, где меня никто не мог найти и осмеять. И, как я уже упоминал, все мои рисунки и записи приходилось прятать, как контрабанду. Я засовывал их за шкаф, и когда я наконец сбежал, то практически ничего из этого с собой не взял. Возможно, весь мой архив детских фантазий до сих пор лежит там, за шкафом, в моей старой комнате, если, конечно, отец не делал ремонт и не выбросил этот, по его мнению, хлам. — Он хмыкнул, коротко и безрадостно, и замолчал, погрузившись в воспоминания и явно ожидая какой-то реакции от нее. Сильвия не знала, что сказать в ответ на такое признание. Слова утешения казались фальшивыми и ненужными, а разделить его боль она не могла и не хотела. Поэтому она предпочла промолчать, что, впрочем, было вполне закономерно. — Ну и как тебе моя незамысловатая история? — спросил он, не дождавшись ее слов. — Печальная, — неуверенно ответила Сильвия. — Наш класс был дружелюбным, никто никого не обижал и не высмеивал. Мне… мне очень жаль, что с тобой так жестоко обращались. В действительности, искренней жалости к нему она по-прежнему не испытывала. Невозможно было проникнуться сочувствием к столь отвратительному человеку, пусть даже его детская история и вызывала грусть. — Мне тоже жаль, — ровным, безэмоциональным тоном выдал Вилли. — Тебе повезло с одноклассниками, дорожи этим. Как видишь, не всем так везет в жизни… — Да… — тихо согласилась она. Они снова замолчали, каждый погрузившись в свои мысли. Лицо Вилли помрачнело, словно он вновь мысленно переживал те унизительные сцены. Сильвия же в этот момент твердо решила, что ему крайне необходима помощь специалиста, но не психолога, а скорее психиатра, а лучше сразу — пожизненное принудительное лечение в самой надежной клинике с толстыми стенами. Впрочем, ей и самой после всего пережитого не помешала бы хорошая терапия. В тягостной тишине они дошли до самого конца береговой тропинки и остановились у темного входа в тоннель, где во время экскурсии плыли на лодке. — Пойдем, поднимемся наверх, и я покажу тебе еще парочку цехов, а затем, пожалуй, отдохнем, — наконец прервал молчание Вилли, и его голос вновь стал легким и деятельным. — Ладно, как скажешь, — кивнула Сильвия. Она вдруг вспомнила о своем желании взять ковшик и кружку или хотя бы стакан, чтобы насладиться горячим шоколадом прямо из реки, но, видимо, не сегодня. Возвращаться к столу за посудой она точно не собиралась. Ее спутник вновь погрузился в свои раздумья, осматривая цех оценивающим, хозяйским взглядом. Затем он решительно повернулся и повел ее к каменной лестнице, ведущей наверх. Поднявшись, они оказались на просторной площадке у противоположной стены цеха. Тут были расположены высокие окна, затянутые москитными сетками, некоторые из которых были слегка приоткрыты, впуская струи свежего воздуха. Проходя мимо них, Сильвия невольно поежилась от прохладного, почти холодного ветерка, контрастирующего с теплым, сладким воздухом цеха. Она постепенно акклиматизировалась к местному, созданному искусственно зною, и вскоре, возможно, начнет, подобно мужу, носить легкую кофту поверх платья, не испытывая при этом дискомфорта. Вилли же, казалось, был совершенно нечувствителен к перепадам температуры, сохраняя безупречный вид в своем относительно теплом сюртуке и не выказывая ни капли потливости. Они вышли в длинный, хорошо освещенный коридор, где к ним почти сразу же приблизился умпа-лумпа преклонных лет с мудрым, испещренным морщинами лицом. Он что-то негромко проговорил Вонке на своем наречии — непонятном для Сильвии, но, судя по кивку Вилли, вполне ясном для него. Тот коротко ответил слуге, который в ответ почтительно скрестил руки на груди, прижав ладони к плечам. Вилли повторил его жест, изобразив кривую улыбку. Умпа-лумпа удовлетворенно кивнул и так же бесшумно удалился, растворившись в боковом проходе. — Что это было? Что он тебе сказал? — не удержалась от любопытства Сильвия. — Он доложил о прибытии твоих рабынь, — начал Вилли, и в его глазах мелькнула игривая искорка. — А также о том, что нас пригласили на закрытую ежемесячную встречу одного моего знакомого, которая состоится на следующей неделе. Кроме того, он подтвердил исполнение моих сегодняшних указаний касательно наших общих рабов, — пояснил этот гениальный деятель. Сильвию охватила волна безграничного счастья при вести о прибытии Элизы и Амелии. Какое облегчение, что Вонка ее не кинул и позволил им здесь жить! Это, безусловно, радовало. У нее наконец-то будет с кем пообщаться и поделиться мыслями, когда ее «дражайший» Вилли куда-нибудь удалится по делам (в идеале — далеко и надолго, и желательно — в окно на самом высоком этаже самого высокого корпуса этой фабрики) и оставит ее в покое. По крайней мере, она надеялась, что такие моменты будут случаться хотя бы изредка… Но с другой стороны, теперь ее ждала расплата — групповой секс на четверых — такова была оговоренная цена за ее просьбу. Какой извращенный пассаж… Ладно, с этим придется разбираться уже на месте. Может, все будет и не так уж плохо… Хотя надежды было мало. Итак, с одним вопросом разобрались. Но в остальном ясности не прибавилось… — А зачем этот странный жест руками? — с недоумением спросила Сильвия. — Затем, что это их древняя традиция, так они выражают высшее почтение вождю, — охотно пояснил Вонка. — Я не настаиваю на соблюдении этих ритуалов, для меня они ничего не значат, просто местный колорит. Молодые умпа-лумпы редко так делают, а вот старики, как этот, — по привычке, из уважения к обычаям. Они считают меня своим верховным вождем, хотя у них есть и свой старейшина, тот, с которым я вел переговоры, когда они еще жили в своих джунглях. А теперь, с твоим появлением на фабрике, у них, получается, появился вождь номер три. — Он расхохотался, и смех его прозвучал громко и немного безумно в тишине коридора. — Ладно… Более-менее ясно… — пробормотала Сильвия. — А что насчет той вечеринки? — О, это мой самый любимый тип вечеринок! — с внезапным воодушевлением поделился Вилли, и его глаза загорелись знакомым хищным блеском. — Там собирается очень… специфическая компания. Все выпивают редкие сорта алкоголя, закидываются изысканной наркотой и доводят друг друга до изнеможения и множественных оргазмов*. Ну, или нет… В общем, как пойдет. Весьма раскрепощенное и занимательное мероприятие, достойное обязательного посещения, я считаю! Поэтому мы обязательно пойдем, моя милая куколка. — На его лице расцвела радостно-пошлая, многообещающая ухмылочка, по которой его жена сразу поняла, что мероприятие будет далеко не таким простым и веселым, как он пытается представить. Для нее уж точно. И внезапно, словно по велению какой-то эксцентричной музы, этот блистательный во всех отношениях мужчина в безупречном цилиндре, с элегантной тростью в руке, резко притянул к себе свою куклу-жену для плотских утех и властно, почти болезненно впился в ее губы прямо посреди пустынного коридора. Поцелуй был дерзким, требовательным, лишающим воздуха, словно он пытался выжать из этого мгновения всю сладость мира. Умпа-лумпы, возвращавшиеся после обеда в шоколадный цех, завидев эту страстную, приватную сцену, благоразумно и поспешно ретировались. Опасаясь нарушить интимность своих господ, они предпочли обойти «влюбленных» по другому, более длинному пути. — Обожаю с тобой целоваться! Твои губы — просто наркотик! — с широкой, ослепительной и совершенно безумной улыбкой объявил этот сэкси мэн по имени Уильям Вонка, когда наконец отвалил от Сильвии, чтобы дать им обоим перевести дух. Его глаза искрились неподдельным восторгом и одержимостью. И, не давая ей прийти в себя и что-то сказать, он снова крепко взял ее за руку и увлек куда-то вглубь лабиринтов своего бесконечного шоколадного завода, в новые, неизведанные приключения.

Hey! We love the abuse

Because it makes us feel

like we are needed now

But I know

I wanna disappear

I wanna die young

and sell my soul

Use up all your drugs

and make me come