Что-то с чем-то. У меня творческая импотенция, не могу придумать название главы, поэтому пусть будет так.

Утро в шоколадном королевстве началось с влажного шепота простыней и тяжелого дыхания. Сильвия проснулась от сладкого, густого запаха шоколада, витавшего в воздухе, словно дразнящее обещание запретного наслаждения. Ее тело, еще не до конца очнувшееся от сна, уже трепетало, откликаясь на этот знакомый, пьянящий зов. Она потянулась, чувствуя, как шелковистая простынь скользит по коже, подобно ласке нетерпеливого любовника. — Доброе утро, моя сладкая королева, — раздался голос Вилли Вонки, низкий и манящий, как струйка расплавленного шоколада, стекающая по языку. — Я приготовил для тебя нечто особенное. Кое-что… незабываемое. Его уста расплылись в ухмылке, острой, как лезвие ножа, рассекающее терпкие какао-бобы. Он стоял у кровати, облаченный лишь в бархатный халат, мягко подчеркивающий грациозность его стана. В руках он держал блюдо, на котором покоились шоколадные фигурки, но не простые — они воссоздавали его самого и Сильвию, застывших в самых откровенных объятиях страсти. Она взяла одну из фигурок, ощутив прохладу глазури на кончиках пальцев. — Опять твои дурацкие фантазии… Но Вилли уже водрузил блюдо на прикроватную тумбочку и склонился к ее лицу. Его дыхание пахло мятным ликером, а тонкие, но сильные пальцы сжали ее подбородок. — И вовсе не дурацкие. Ты же обожаешь… сладкое. И прежде чем она успела ответить, его губы накрыли ее уста — обжигающие и сладостные, точно только что растопленная карамель. Сильвия не испытывала восторга от его внезапного напора, но куда ей было деваться? Она неуклюже ответила на поцелуй, который, к ее облегчению, быстро закончился. Видимо, ее навыки не произвели на него должного впечатления. — Попробуй, — предложил Вонка, кивнув в сторону шоколадных изваяний. — Клянусь, ты будешь очарована. Сильвия, избегая смотреть на лакомство, неохотно поднесла его к губам. Вкус оказался настоящим райским наслаждением — горьковатый, терпкий, но в то же время ласковый и обволакивающий, будто признание в самой запретной страсти. Она была потрясена, хотя и старалась не показать вида. Не хватало только, чтобы и без того непомерно раздутое эго Вонки взлетело до небес! — Это была всего лишь прелюдия. Теперь настало время для главного угощения… — ухмыльнулся Вилли, весело сверкая глазами. Он прекрасно видел ее реакцию, но решил притвориться, что ничего не заметил. — Я вчера пообещал, что трахну тебя первой с утра пораньше, и я сдержу свое слово, как примерный муж. Сильвию охватил ужас, когда перед ее мысленным взором, словно кадры кошмарного кино, вновь пронеслись события вчерашнего дня — все, что она отчаянно пыталась стереть из сознания, как страшный сон. Утренние откровения с муженьком, жесткий, почти яростный секс с ним в ванной, сексуальная сделка с шоколадным искусителем в столовке, мучительное наказание рабыни, отвратительные унижения и те горячие, постыдные игры с тем симпатичным рабом в катакомбах под фабрикой. Затем — та тусовка в так называемом развратном клубе унизительных и болезненных удовольствий, вкусный обед в шоколадном цехе с видом на шоколадную реку, мини-экскурсия по цехам, честный разговор с Элизой и Амелией, а после — ее собственное наказание и тот лютый, безостановочный трах всего и вся с помощью огромных членов похотливого Вилли Вонки. Она ничего не забыла? Ах, да! Еще конечно же пыточная камера секретов для Элис и очная ставка с Вилли, а также его безостановочные домогательства к самой Сильвии в течение всего дня. А учитывая, что ее попку все еще растягивает анальный плаг, скучать ей явно еще долго не придется. Она с удивлением осознавала, что у нее вообще остались хоть какие-то здравые мысли после всего того, что с ней произошло. Прошел всего лишь один жалкий день ее жизни в качестве жены знаменитого на весь мир шоколатье, а она уже сомневалась в своем рассудке. Тем временем Вилли, с его пошлой, дьявольской ухмылкой, извлек из прикроватной тумбочки наручники с меховой отделкой, подобные которым Сильвия видела в фильмах для более старшей аудитории, и, совершенно не церемонясь, дернул ее за руки. Не успела она и пикнуть, как холодный металл щелкнул, намертво приковывая ее запястья к ажурной решетке изголовья кровати. Сильвия ахнула, ее глаза расширились от чистого ужаса. Теперь ее руки оказались в плену безжалостной стали. «О нет, он все-таки додумался до этого!» — леденящая мысль сковала ее сознание. — «Что дальше? Он снова трахнет в меня? Мог бы просто взять силой, без наручников. Чего он хочет?!» Вилли стоял у кровати, и его тень нависла над Сильвией, как черный демон. — Вилли, что ты делаешь?! — ее голос дрожал, и в смятении она даже не обратила внимания на то, что назвала своего господина-мужа-мучителя по имени. Сильвия вообще не собиралась никак его звать, ведь обычно он сам приходит. Зато этот нюанс не ускользнул от самого Вонки, и он не преминул ткнуть ее в это носом: — Наконец-то ты запомнила, как подобает обращаться к обожаемому мужу, моя драгоценная жена, — хмыкнул Вилли с едва уловимой издевкой. Она дернулась, пытаясь вырваться из стальных оков, но наручники лишь глубже впились в нежную кожу, оставляя алые, болезненные отметины. Одеяло предательски соскользнуло с ее тела, обнажив грудь, вздымающуюся в такт учащенному, сбивчивому дыханию. Вилли, заметив это, медленно, почти небрежно протянул руку и сбросил одеяло на пол. Сильвия вздрогнула от внезапной наготы. — Твоя красота расцветает в моменты страха, — его голос был тихим, как шепот змеи, обвивающей свою жертву. Сильвия стиснула челюсти, все ее тело натянулось, будто струна, готовая лопнуть от напряжения и отвращения. — Я тебя ненавижу! — вырвалось у нее, но где-то в глубине ее глаз, за густой пеленой ужаса, мелькнула крошечная, предательская искра — отблеск того самого запретного желания, которого она боялась больше всего. Вилли одарил ее снисходительной, всепонимающей улыбкой. — Ненависть — это только начало, дорогая, — промурлыкал он, и его рука зависла в дюйме от ее бедра. — От ненависти до любви — всего один шаг. Сильвия зажмурилась, чувствуя, как сердце колотится так громко, будто хочет вырваться из груди. Она знала, что это лишь начало, и что ее сопротивление лишь разжигает его темный пыл. Вилли опустился на край кровати. Его рука медленно приблизилась к ее бедру, но она снова дернулась, и звон наручников разнесся по комнате, словно похоронный перезвон по ее последним надеждам. — Отстань! — она попыталась вывернуться, но стальные оковы не оставляли ей ни шанса. Его пальцы коснулись ее кожи — легкое, почти воздушное прикосновение, похожее на шепот темного искушения, обещавшего забвение в его власти. — Ты не понимаешь, Сильвия, — его голос звучал мягко, но в нем сквозила неумолимая неизбежность. — Ты всегда была предназначена мне. С того самого дня, как мои преданные умпа-лумпы преподнесли мне твое досье. Уже тогда судьба шептала мне, что ты будешь моей. Навеки. Она зажмурилась еще сильнее, пытаясь отгородиться от него, но его прикосновения были как огонь, прожигающий даже самые крепкие стены. Его пальцы, горячие и удивительно цепкие, скользили по ее коже, оставляя за собой мурашки. Сильвия стиснула челюсти, ощущая, как ее тело предательски содрогается. Ее мысли метались в панике. — Прекрати, — попросила она, снова бессильно дернув руками. Звон наручников отозвался эхом, напоминая о том, что свобода — лишь иллюзия, мираж, разбившийся о жестокую реальность. — Пожалуйста… Хотя бы руки освободи мне. Больно… — Не могу, красотка, уж извини, — ответил Вилли, явно упиваясь ее агонией и уже лаская ее бедра обеими руками. — Если я дам тебе волю, ты не позволишь мне сделать то, что я задумал. Поэтому потерпи немного, дорогая, ладно? Сильвия содрогнулась всем телом. — Что ты хочешь со мной сделать? — Ты такая нетерпеливая, — проворковал он с притворным укором. — Прояви терпение, моя дорогая, и завеса тайны падет сама собой… Его руки медленно, неспешно поползли вверх по ее телу. Он был подобен волку, смакующему приближение к беззащитной овечке, наслаждающемуся каждым мгновением предвкушения. Каждый ее прерывистый вздох был музыкой для его слуха, каждое содрогание — желанным аккордом в симфонии его абсолютной власти. — Нет, — выдохнула она, но это слово потеряло всякую силу, повиснув в воздухе никем не услышанным эхом. Вилли улыбнулся, и в его глазах вспыхнули знакомые искорки опасного веселья. — Ты сама этого жаждешь, признайся, — прошептал он, и его голос, как сладкий яд, обволакивал ее разум, лишая остатков воли. Его пальцы продолжили свой путь, исследуя, захватывая, властвуя. Он коснулся ее груди, и его ладонь крепко сжала мягкую плоть, будто проверяя спелость долгожданного плода. — Ты такая… восхитительно податливая, — прошептал он. Его голос был насыщенным, как густой мед, но в самой его глубине таилась горькая нотка. Сильвия замерла, ее дыхание стало прерывистым, сдавленным, словно она изо всех сил пыталась удержать внутри крик, рвавшийся наружу. Она сжала кулаки до боли, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя следы. Она надеялась, что эта боль перебьет ощущение его прикосновений. Ее тело было сковано, но разум… ее разум все еще отчаянно боролся, как последний луч света в наступающей тьме. — Не делай этого… — едва слышно пролепетала она. Улыбка Вилли, больше похожая на хищный оскал, исказила его тонкие черты. — Неужели ты все еще наивно полагаешь, что у тебя осталась хоть капля свободы воли? — промурлыкал он с ледяной издевкой, продолжая свою мерзкую игру с ее грудью. Он упивался каждым ее прерывистым вздохом, каждым сдавленным стоном, каждым звуком, который она тщетно пыталась сдержать. Все его внимание было приковано к ее страданиям, словно к самому утонченному зрелищу. Сильвия закрыла глаза, все ее существо напряглось до предела, готовое рассыпаться на осколки. Его касания жгли, словно клеймо раскаленным железом, оставляя невидимые рубцы, которые, как ей казалось, уже никогда не изгладятся. — Пожалуйста… Умоляю… — прошептала она, но ее мольба утонула в его равнодушии, как капли дождя, потерянные в бездонном океане. — Ты знаешь, как я боготворю твою грудь, Сильвия, — прошептал он в ответ, и его голос обволакивал, как патока, но нес в себе смертельную дозу цианида. Его пальцы танцевали на ее нежной коже, безжалостно терзали и крутили чувствительные соски, причиняя ей одновременно и боль, и странное, предательское возбуждение. Ее тело стало полем битвы, на котором он одерживал одну победу за другой. — Твои муки — моя услада, — прошипел он, словно змея, вползающая в самые потаенные глубины ее сознания. Вилли склонился над ней, и его губы оказались так близко к ее груди, что она почувствовала горячее, влажное дыхание. Он жадно, без предупреждения приник к ее правому соску, терзая его то зубами, то языком, то губами. Сильвия задохнулась от внезапной, острой боли. Вонка ласкал ее сосок с такой жестокой, изощренной нежностью, что ей казалось — ее тело разрывается на части от этой чудовищной смеси ощущений. — А ты знаешь, что в моем царстве живут шоколадные коровы, дающие шоколадное молоко? — внезапно поинтересовался Вонка, отрываясь от ее измученного, пылающего румянцем соска. Сильвия беспомощно покачала головой, не в силах понять, куда клонит этот безумец. — Не переживай, скоро ты сама их увидишь. Знаешь… В детстве я наивно полагал, что шоколадное молоко — дар особых, волшебных буренок, — начал он, играя с ее сосками, словно с драгоценными, но покорными ему безделушками. — Но жизнь оказалась гораздо прозаичнее. — Его губы тронула тень грустной, ироничной усмешки. — Тогда я решил сам стать алхимиком молока и загорелся идеей вывести свою породу, корову из детской мечты! Годы упорного труда, утомительных поисков и не всегда удачных экспериментов ушли на создание сыворотки, позволяющей живому организму не только повысить лактацию, но и превратить обычное молоко в нектар богов — шоколадное, сохранив при этом всю его пользу. — В его голосе прозвучало неподдельное, горделивое самодовольство. — Так вот к чему я клоню? Когда ты подаришь мне наследника, я начну вводить тебе эту сыворотку, и твоя грудь расцветет под ее воздействием, станет пышнее, щедрее, наполнится шоколадным молоком. И я буду склоняться над твоим бюстом несколько раз в день, буду припадать к твоим сосочкам по очереди и жадно сосать их, упиваясь каждым глотком, как наш будущий очаровательный малыш. Ты станешь нашей кормилицей, дарящей жизнь и наслаждение одновременно! Будешь поить и меня, и нашего ребенка, как самая послушная дойная коровка, испытывая при этом блаженство, ведь в сыворотке будет и возбуждающий компонент. Разве не прекрасно? А когда мы насытимся, я облегчу твою ношу с помощью молокоотсоса, потому что молока будет так много, что оно будет литься рекой, стекая с твоих сосков, как из открытых кранов, а ты будешь стонать от распирающей боли, — на этих словах Вилли так сильно сжал ее грудь, что Сильвия громко вскрикнула, — если тебя вовремя не подоить. — Он ласково погладил ее соски, словно прося прощения. Его слова, как лезвия ножей, безжалостно разрезали хрупкие замки ее грез о спасении от материнства. Паника, подобно темной, бездонной волне, накрыла ее с головой, оставляя лишь пустоту и ужас. — Нет! Нет, пожалуйста, нет! — вырвалось из ее сдавленного горла, но в ответ Вилли одарил ее лишь презрительной ухмылкой. — Не надо! Умоляю, не делай этого! В отчаянных, бессмысленных рывках она пыталась разорвать наручники, но стальные браслеты лишь глубже впивались в запястья, словно челюсти хищного зверя, лишая последней надежды на освобождение. Вилли снова набросился на нее, впившись зубами в истерзанный сосок. Адская, режущая боль пронзила ее насквозь, вырывая из груди долгий, надрывный крик. Багровая струйка крови выступила и растеклась по нежной коже, а слезы, кипящие отчаянием и унижением, хлынули из глаз ручьями. — Ты должна усвоить урок послушания, моя непокорная, — прошипел он зловеще прямо у ее уха. Сильвия умолкла, раздавленная горем, страхом и болью. Ее тело била мелкая дрожь, но она больше не сопротивлялась. Вилли поднял голову, его губы алели, окрашенные ее кровью. — А теперь… самое пикантное… — протянул он, грубо раздвигая ее ноги и вторгаясь туда, где ей теперь никогда не будет покоя. Вонка нащупал анальную пробку, проверяя ее посадку. Он потянул ее наружу, заставив Сильвию невольно вздохнуть. Но, к ее крайнему разочарованию, он не вытащил плаг полностью, а с дерзким удовольствием оставил его торчащим наполовину. Сильвия болезненно застонала, ощутив непривычное, растягивающее давление в мышцах, и попыталась вытолкнуть инородный предмет, но пробка сидела крепко и неподвижно. Злорадный, низкий смех Вилли раздался в просторной спальне в ответ на ее тщетные попытки. — Думаю, не так ты представляла себе замужество, верно, любимая? — издевательски процедил он, насмешливо поглаживая ее сухое лоно. — Наверняка тебе мерещилось, что твой славный Ричард, рыцарь в сияющих доспехах, будет заниматься с тобой ванильным сексом, нежно обнимать, целовать твои аккуратные грудки, ласкать языком твою узенькую щелочку, отправляя тебя на вершины блаженства. Но увы, судьба-злодейка распорядилась иначе, не так ли? Не трудись отвечать, я вижу это в твоих глазах, словно в зеркале души, — ухмыльнулся Вонка. — Как жаль, что я не твой принц на белом коне, и тебе придется с этим смириться, моя сексуальная куколка. И чем раньше ты с этим смиришься, тем лучше для нас всех, а для тебя в первую очередь. Но оставим лирику. Время переходить к самому главному. Элиза, Амелия! Живо сюда, сучки! — прикрикнул шоколадник. — Заставьте ее забыть, кто она такая! — Что?! — выдохнула Сильвия, словно ее лишили воздуха. — Ты же обещал не трогать их! — А я и не буду их трогать! Это они будут трогать тебя, а не я их. Я лишь понаблюдаю. Разве ты не поняла? — развеселился Вонка. — Хотя, вообще-то вчера я обещал трахнуть их рано утром сразу после того, как оттрахаю тебя, если ты забыла. Но если они не хотят, чтобы мой большой красивый член довел их до оргазма — их право. Так и быть, дам этим рабыням свободу воли. Такого еще не бывало, между прочим, — заметил он с фальшивым удивлением. — Обычно я просто беру свое, и все, а тут — смотри какой аттракцион невиданной щедрости! Вот как ты положительно на меня влияешь, моя звезда пленительного счастья. Я даже начал учитывать желания своих сучек, представляешь? — Вилли состроил удивленную гримасу, затем встал с кровати и обернулся к Элизе и Амелии. — Давайте, живее! Рабыни, до этого в страхе, смешанном с возбуждением, тихонько съежившиеся на краю кровати, точно преданные, но напуганные собачки, вмиг воспрянули духом, пробужденные похотью. Они с тихими стонами поднялись на колени и подползли к Сильвии ближе, стремясь прильнуть к ней. Вилли раздвинул ее ноги еще шире, давая им полный, ничем не ограниченный доступ к ее сокровенным прелестям. Их естество помнило вчерашние утехи, а утреннее зрелище лишь подлило масла в огонь тлеющих желаний. Фаллосы в их лонах вызывали новые волны истомы, подобно прибою, накатывающему на берег. Элиза и Амелия, наивные создания, и помыслить не могли, что господин Вонка окажется таким изощренным извращенцем, но теперь, кажется, и они сами были ему под стать. С робким трепетом и тайным волнением они склонились над лоном госпожи, в легком замешательстве обнаружив, что оно совершенно сухое. Но разве это могло остановить их, предприимчивых шлюшек-рабынь, искушенных в утехах? Амелия, не медля, принялась ласкать набухший клитор Сильвии, а Элиза, не теряя времени, опустилась ниже и погрузила язык в ее дырочку, вызвав невольный стон. Тело Сильвии выгнулось дугой, а анальная пробка внутри нее пульсировала в такт сердцебиению, словно готовая выстрелить, подобно пробке из бутылки шампанского. В это время знаменитый шоколатье, чей член давно уже рвался на свободу, наконец сбросил бархатный халат на пол. Он провел ладонью по всей длине своего возбужденного, великолепного естества, слегка сдавив у основания, и сладко, томно простонал, предавшись увлеченному самоудовлетворению, наслаждаясь зрелищем, которое не в каждом порнофильме можно было увидеть. Похотливые служанки с особой, ревностной тщательностью полировали киску Сильвии своими язычками до тех пор, пока та не застонала громче и не начала елозить бедрами по простыням, бессознательно подаваясь им навстречу. Амелия сменила Элизу, и теперь трахала щелку госпожи быстрыми, виртуозными движениями языка, а Элиза ухитрилась подлезть к ее попке и начала вылизывать судорожно сжимающееся колечко мышц вокруг холодного основания плага. А когда Элиза додумалась прикусить самую выступающую часть пробки и начала двигать ее, заталкивая внутрь и почти полностью вынимая наружу, а Амелия погрузила свой язык так глубоко, как только могла, сжимая при этом ее клитор пальцами, — громкий, сдавленный стон разорвал тишину, и тело их госпожи содрогнулось в настоящей оргазмической буре. Ее соки, словно долгожданный нектар, оросили жаждущий язык Амелии, и та с жадностью принялась их слизывать. Элиза оставила анальный плаг наполовину внутри и, подвинув Амелию, вклинилась своим языком в теперь уже мокрую, трепещущую дырочку Сильвии. В итоге они обе по очереди вкушали божественный нектар своей госпожи, втайне надеясь, что их собственные, сочащиеся соками лона тоже получат свою порцию утренней ласки. Ведь господин Вонка намекал на внимание к их сокровенным местечкам, и они с трепетным нетерпением ждали этого благословенного момента. Внезапно в голову Вилли пришла совершенно непристойная, блестящая в своем коварстве мысль, которую он тут же поспешил реализовать. Он подошел поближе к лесбийскому трио и, усевшись на край кровати, левой рукой начал давить на живот Сильвии, а правой продолжил ласкать свой налитый кровью член. Он широко растопырил длинные пальцы, чтобы охватить как можно большую часть ее плоского животика, и начал оказывать неумолимое, постепенно усиливающееся давление. Его рука сжимала и массировал область ее мочевого пузыря, пока покорные рабыни, не обращая на это особого внимания, продолжали свои сладостные ласки, стремясь вновь вознести ее на вершину экстаза. Сильвия ахнула, выгнув спину, когда на нее обрушилась волна срочной, неотложной потребности. Ее мочевой пузырь, казалось, вот-вот взорвется, как переполненный сосуд. Она извивалась, как змея, попавшая в капкан, но наручники и прильнувшие к ней тела держали ее крепко, лишая всякой, даже призрачной надежды на спасение. — Хватит… Пожалуйста, Вилли, — умоляла она, и слезы вновь покатились по ее щекам. — Я не могу больше терпеть… Мне нужно… — Что тебе нужно, любовь моя? — Вилли притворился непонимающим, снова надавив на ее животик с новой силой. — Я хочу… — она запнулась, словно споткнувшись о собственный стыд, ее лицо вспыхнуло ярким румянцем, и она разрыдалась, трясясь от унижения. — Чего ты хочешь, милая? — Вилли все еще придуривался, делая вид, что совершенно ничего не понимает в ее страданиях. — Я хочу в туалет! — взвыла Сильвия, когда он вновь, уже почти с жестокостью, надавил на ее мочевой пузырь. — Пожалуйста, отпусти меня в туалет! Я сейчас обмочусь прямо здесь! Улыбка Вилли расцвела на его лице, как ядовитый, но прекрасный цветок, а его хватка на ее животе стала стальной, неумолимой. — Тогда обмочись! Пусть прольется золотой дождь! — произнес он с напускным участием в голосе. — Я уверен, твои преданные сучки будут только счастливы стать твоими туалетными рабынями. Они не станут возражать против роли живых салфеток для твоей очистки, верно же? — Он бросил на них взгляд, не переставая ласкать себя и мучить живот своей жены. Элиза и Амелия, услышав это, пришли в настоящий ужас. Неужели им в самом деле придется лакать мочу своей госпожи?! Это был уже запредельный, немыслимый кошмар! Они попытались отползти подальше от источника грядущего потопа, но Вилли, заметив эту неслыханную дерзость, властно и холодно произнес: — Только попробуйте отодвинуться, и вы окажетесь в моем пыточном карцере на целый месяц. Поверьте, пить мочу своей госпожи вам понравится куда больше, чем отбывать там наказание. — Он злобно оскалился. — Сильвия не даст сорвать, правда же? — Он обернулся к ней, и она, захлебываясь слезами и стыдом, кивнула. — Ну вот. После месяца развлечений в моем карцере вы, мои дорогие, будете самостоятельно подставлять свои рты под золотой ливень ваших хозяев. Это я вам точно говорю. — Отпустив на мгновение свой член, он авторитетно поднял указательный палец вверх, а затем снова взял себя в руку. Невольницы, содрогаясь от отвращения и страха, нехотя уткнулись лицами в киску Сильвии, снова начав водить языками по ее клитору и половым губам, а Вилли продолжал яростно мять и сжимать ее живот, оставляя болезненные отметины под аккомпанемент ее сдавленных стонов и жалоб. И тогда это случилось. Ее бедра судорожно дернулись, и под ее униженное, протяжное «Не-е-ет…» в приоткрытые рты рабынь брызнула теплая, солоноватая струйка, проливаясь и на простынь. Они морщились, зажмуривались, но ловили своими языками мерзкую жидкость, не смея отплевываться, вынужденно глотая каждую каплю этого коллективного, жуткого унижения. Когда отвратительный поток наконец иссяк, а мочевой пузырь Сильвии опустел, она обессиленно, как тряпичная кукла, распласталась на кровати и горестно, безутешно зарыдала. Ее рыдания были похожи на похоронный марш, оплакивающий последние остатки ее чести и достоинства. Элиза и Амелия слизнули последние капли с ее кожи и с облегчением отстранились, смахивая непрошеные слезы. Они изо всех сил старались не разрыдаться от унижения, еще более горького, чем то, что выпало на долю их госпожи. Мираж возбуждения рассеялся без следа, оставив лишь острое, тошнотворное отвращение к фаллосам в их влагалищах, которые теперь ощущались чужими, грязными и ненужными. Хотелось поскорее избавиться от них, а не трахаться, как хотелось еще несколько минут назад. Ненависть к Вонке, и даже, как ни странно, легкая обида на Сильвию, словно ядовитый плющ, начали оплетать их измученные души. Им было жалко себя и досадно, что она не смогла удержаться ради них, хотя они и понимали — Вонка мучил бы ее до тех пор, пока не добился бы своего. — Я… я не хотела… — Ее лицо, пылающее от стыда, обливалось слезами. — Простите… Вилли рассмеялся и нежно погладил ее покрасневший животик, словно извиняясь за причиненную боль и унижение. Его правая рука сжала член, твердый и тяжелый, как палка шоколада. — Ну вот… Кажется, теперь я начинаю постигать странную страсть Ричарда к золотому орошению. Что-то в этом есть… своеобразное, — задумчиво протянул шоколатье и продолжил, обращаясь к рабыням: — Вылижите. Все. Дочиста. Рабыни, содрогаясь всем телом от отвращения, приступили к заданию. Их языки скользили по обширному мокрому пятну на простыни, будто по разлитому сиропу, стремясь собрать каждую каплю, впитавшуюся в ткань. Вилли, распаляясь все сильнее от этого зрелища, ускорил ритм своих движений, и, предчувствуя близкий финал, навис над лицом Сильвии. — Осмелишься ли угадать, чего я жажду сейчас, мой драгоценный звездный осколок? — прошипел он, и в его усмешке читалась чистая, неразбавленная злоба. — Я не знаю… — пролепетала она сквозь безостановочные слезы, широко распахнутыми, полными ужаса глазами глядя на его гладкую мошонку, над которой возвышался крупный, увитый венами ствол, скользивший в его сжатой ладони. С головки члена сочился предэякулят, призывно поблескивая в утреннем свете. — Неужели? — оскалился Вонка. — В таком случае, позволь разъяснить. Открой свой красивый, непослушный ротик. Я желаю украсить его своим семенем, в очередной раз пометив тебя как свою собственность. — Нет… Я не хочу… Не хочу глотать твою отвратительную сперму! Я ненавижу тебя!!! — истерично, с надрывом закричала Сильвия, когда Вилли присел на колени у ее изголовья, практически тыкая своей горячей эрекцией ей в щеку. — Да правда что ли? — притворно изумился этот извращенец-кондитер, подавшись вперед, так что кончик его члена мазнул по ее дрожащим губам, окропляя их ядовитой росой предвкушения. — Не припомню, чтобы интересовался твоим мнением на этот счет. Сильвия в отвращении пыталась отплеваться, роняя слезы обиды и бессильной ярости, которую не могла выплеснуть наружу. Вилли равнодушно, без эмоций зажал ей нос, и когда жажда кислорода заставила ее открыть рот, он бесцеремонно, глубоко вогнал в ее глотку свой член. — Глотай. Ты уже делала это, опыт имеешь, — он засмеялся, ощущая спазмы ее горла. Слезы хлынули из ее глаз с новой силой. Сильвия задыхалась, давилась и захлебывалась в потоке его грубой похоти, когда Вилли, с низким стоном, изверг в ее пищевод горячую сущность, заставляя проглотить каждую каплю, и, не спеша выходить, наслаждался тесным, сжимающимся теплом ее горла. — Ты знала, что есть такое понятие как кокварминг? — спросил он, расплываясь в хищной, самодовольной усмешке. Сильвия невнятно, отрицательно промычала, пытаясь освободиться, но Вонка сжал ее голову руками по бокам, не позволяя ей этого. — Это когда обладатель полового члена вводит его в какое-либо отверстие своего партнера, чтобы согреть, воздерживаясь от какой-либо стимуляции, вызывающей оргазм, — снизошел до объяснения фабрикант. — Твой влажный, горячий ротик так приятно обволакивает мой «вечный леденец», что я не испытываю ни малейшего желания извлекать его оттуда. Вилли потянулся и взял с тумбочки блюдо с оставшимися шоколадными фигурками. Он водрузил его прямо на грудь Сильвии, и она вздрогнула от внезапного холода и боли в укушенном соске. Засохшая кровь, будто багровая лава, покрывала ее кожу безобразными разводами. — Смотри. Вот в такой позе я трахну тебя в душе, когда съем все эти конфеты, — произнес он, демонстрируя ей фигурку, изображавшую ее саму, стоящую, опираясь руками о стену, и его, пристроившегося сзади, одной рукой сжимающего ее грудь — ту самую, что была изувечена, — а другой дразнящего ее клитор. — Это напоминает наш «танец страсти» в доме твоих родителей, — ухмыльнулся Вонка и, услышав ее яростное, полное ненависти мычание, поспешил ехидно исправиться: — Ой, прости, я забыл. Это было не «танго любви», а грубое надругательство. Я просто взял тебя силой и выжал из тебя крики экстаза, хи-хи! Он отправил конфету в рот, словно причащаясь сладкому греху, и, утопая в патоке вкуса, потянулся за следующей, предвкушая новый акт гастрономической исповеди. — А это… — голос Вилли зазвенел неприкрытой нотой сладострастного восторга, — …как мы слились в экстазе на брачном ложе в первую ночь нашего союза, когда два пламени сплелись в один ослепительный костер! — Он явил ей другую фигурку: Сильвия, распростертая, с безвольно раздвинутыми ногами, а между ними — он сам, замерший в момент глубокого, решительного проникновения. — Я навеки запечатлел этот чудесный миг в памяти. Он очень много значит для меня, и надеюсь, для тебя тоже, любимая. Я бы одарил тебя поцелуем прямо сейчас, но, увы, уста твои пленены сладким заточением. Что ж, подождем… предвкушение лишь разжигает пламя! Он расправился и с этой конфетой, продлевая наслаждение до мучительной, сладостной агонии. — А это… — Вилли запнулся, и в его голосе промелькнула хищная, темная тень, — …то, о чем я мечтаю, что вижу в самых дерзких фантазиях, что ждет нас в самом скором будущем! — Он представил третью фигурку, настолько откровенную и унизительную, что Сильвию бы стошнило, не будь ее рот уже занят членом Вонки. Это была фигурка в виде его самого, восседающего скорее всего на кресле, словно властелин на троне похоти, широко расставившего ноги. Между них примостилась коленопреклоненная Сильвия, одна рука которой перебирала его яички, а другая сжимала его эрегированный символ власти, в то время как ее губы были сомкнуты вокруг него. Она явно наслаждаясь им, как сладким леденцом. — И надеюсь, этот дивный миг не за горами, и ты будешь услаждать меня, восторгаясь каждым мгновением… «Надеюсь, нет. Иначе я, как голодная волчица, вцеплюсь в твои причиндалы, вырву их с корнем и скормлю твоим же кишкам!» — пронеслось в голове Сильвии, но тут же пришло холодное осознание, что он никогда не допустит такого, и что если она хотя бы попытается так сделать, то последствия для нее будут как минимум катастрофическими. А как максимум — с летальным исходом. Вилли поглотил конфету, и его лицо озарилось мертвенным, торжествующим светом. «Чтоб ты подавился этими конфетами и сдох, как последняя крыса в своем же подвале!» — мысленно прошипела Сильвия. — «Ни одна живая душа не проронит по тебе слезинки, особенно здесь, в этой проклятой фабрике». — А знаешь, что самое смешное? — спросил Вилли совершенно внезапно и тут же сам ответил: — Что ты съела конфету, точь-в-точь повторяющую позу, в которой я лишил тебя невинности. Ах, этот момент… Видеть, как растягивается твоя девственная плева и как твоя чистая, алая кровь, словно рубиновые осколки, орошает мой «леденец» — это было поистине восхитительное зрелище. Ты так усердно старалась не смотреть, что даже не заметила всей красоты, ха-хах! Вилли залился своим дьявольским, раскатистым хохотом, от которого леденела кровь в жилах. Затем он продолжил свой парад извращенных кондитерских изделий, демонстрируя Сильвии все новые и новые фигурки, каждая из которых была отравлена ядом его предвкушений. После чего с наслаждением, достойным самого Сатаны, отправлял их в свой ненасытный рот. Наконец он отставил блюдо, опаленное жаром ее тела, обратно на тумбочку и извлек свой член из глубины ее глотки, даровав ей возможность вдохнуть полной, дрожащей грудью. Пока она захлебывалась воздухом, Вилли нашел ключи и высвободил ее затекшие, покрытые красными полосами запястья, которые безжизненно рухнули на шелк простыней. Элиза и Амелия, к тому времени вылизавшие все, что только было возможно, лежали на краю кровати, пытаясь прийти в себя после пережитого кошмара. Вилли, наконец, удостоил их своим вниманием: — Ну что?! Вас трахнуть или как?! Они неистово, в унисон замотали головами, выражая немой, но отчаянный протест. Вилли хмыкнул, ожидал именно этого: — Я так и знал. Он подошел к ним и, грубо вырывая, извлек фаллосы, отчего они сдавленно, болезненно взвизгнули. — Прочь с глаз моих, — бросил он небрежно. Рабыням не нужно было повторять дважды. Они, как ошпаренные, вскочили с кровати, схватили свои жалкие пожитки и, словно пули, вылетели за дверь, даже не потрудившись одеться, как будто убегали они от самого Дьявола. — Итак, дорогуша… — промурлыкал Вонка, поворачиваясь к жене с хищным, знакомым блеском в глазах. — Вставай и пошли в душ. Не терпится взять тебя там. Сильвия послушалась, с трудом поднимаясь с постели. Каждый ее шаг был борьбой с невидимыми цепями усталости, стыда и отчаяния. Она пошатываясь поплелась к двери ванной, как приговоренная, бредущая к эшафоту. Вилли оскалился и отвесил ей звонкий, увесистый шлепок по обнаженной заднице. Звук, словно выстрел, разорвал тишину, и Сильвия вскрикнула, дернувшись. — Живее, моя любимая сучка! Мой член не терпит промедлений, — захохотал он. И Сильвия, сломленная, униженная и опустошенная, ускорила шаг, чувствуя, как все ее тело дрожит от страха и отвращения перед тем, что ждет ее за следующей дверью.